Скиталец. Божественные проповеди

– Видишь, он только кажется страшным, – сказал он ей, желая приободрить.

И та приподняла уголки губ.

– Ты с ним приехал?

– Да.

– Совсем его не боишься?

– Совсем, – соврал он.

– Это тебя нечисть покусала?

Ясна указала на его тело, точнее, на лоскуты ткани, которыми он был обмотан с головы до пят. Даже на лице оставались открыты лишь глаза и рот. Под повязками – бесчисленные ожоги, которые он каждый вечер смазывал мазью, резко пахнущей землёй и травой. Мазь ему дал Скиталец, она помогала уснуть, снимая боль, но к утру та возвращалась с новой силой. Однако Пичужка уже привык к ней и научился принимать как должное. Вот только говорить обо всём этом не хотел.

– Нет, – буркнул он и отвернулся.

– Извини. Мне не стоило спрашивать. Ты у него подмастерьем служишь?

– Нет, – удивился Пичужка. – Какой из меня подмастерье? Я и меча-то никогда не держал, и нечисть в глаза не видел. Просто я… один остался. Вот он меня и забрал. Сказал, что отвезёт туда, где обо мне позаботятся.

– А-а-а… – Ясна повеселела. – А почему он зовёт тебя пичужкой?

Летом солнце неохотно уступает ночи, поэтому у них было ещё предостаточно времени. До самых теменек они просидели в овраге, уплетая ягоды и болтая. Ясна расспрашивала его о той большой лошади, на которой увидела Скитальца, рассказывала про своё хозяйство и здешний край. Поделилась, что совсем неподалёку течёт река и по весне разливается так, что заполняет всю низину и этот овраг. А ещё шутила, что данное ему прозвище очень подходит:

– Ты маленький и взъерошенный, как воробей.

Мальчишка пыжился, стыдясь того, что такой хилый и мелкий, а Ясна смеялась и твердила, что так он ещё больше похож на маленькую птичку.

Но когда пришёл час расходиться, веселье её стремительно угасло. Стоило мальчишке сказать, что им нужно идти, как она сжалась, радость увяла, глаза потухли. Ясна опустила взгляд в землю и едва слышно спросила, теребя край рубахи:

– А можно мне с вами?..

– Я… не знаю. – Пичужка растерялся: душа металась, желая помочь ей, но не решаясь давать обещаний. – Хочешь, спрошу у него? Только не знаю я, куда он меня везёт.

Но Ясна вдруг передумала и замотала головой.

– Нет-нет, не надо! Я вспомнила, что мне ещё за братиком присматривать. Побегу я, а то папка заругает. Вы тут надолго?

– Нет, наверное, мы ведь проездом. Я даже не знал, что деревня поблизости.

– Ничего. – Улыбка у неё вышла вымученной, взгляд грустью сквозил. – Счастливого пути. Желаю тебе найти новый дом.

Они уже хотели было распрощаться, как Пичужка вдруг выпалил с жаром:

– Я обязательно навещу тебя. Обещаю!

На этот раз Ясна засияла совершенно искренне. Отсыпала ему ещё горсть ягод из лукошка, подхватила последнее и ломанулась сквозь кусты, засеменила по дорожке в сторону деревни.

Скиталец ждал его, разведя костёр из веток тополя, чтобы дымило посильней. Массивный чёрный конь пасся неподалёку рассёдланный и стреноженный. Когда Пичужка сел у огня и потянулся к остывающей похлёбке, Скиталец спросил его:

– Что ты заметил? Я говорю о той девочке.

Пичужка искренне удивился его интересу. Какое-то время хлопал глазами, пытаясь понять, о чём его спрашивают. Но из мыслей не уходил момент их расставания: её грустные глаза и испуганный, несчастный вид, как у собаки, которую невзлюбили сызмальства.

– Ну… она не хотела идти домой. Спросила, можем ли мы забрать её.

– Что ещё?

– Ну… – Ему пришлось всерьёз напрячь голову: слишком размытыми и неясными были вопросы. – Синяки и…

Скиталец кивнул и перебил его:

– Она забитая и пугливая, словно мышь. На меня смотрела не со страхом, а с животным ужасом. Худая – видно, что недоедает, хотя деревня не бедствует и ремесло у отца прибыльное. Еда есть, да кусок в горло не лезет. И синяки, да, только слепой бы не заметил.

– К чему вы клоните?

– Ты когда-нибудь встречался с нечистью?

Пичужка глянул на него во все глаза. Нечистый проклятый сидел прямо перед ним и спрашивал, встречал ли он прежде других таких, как он. Или не совсем таких? Пусть и не сразу, но мальчишка покачал головой, сознаваясь:

– Нет, ни разу.

– Тогда мы здесь задержимся.

Вспыхнула на миг радость внутри, да тут же утихла – было в словах Скитальца что-то дурное, отчего в груди поселилось предчувствие беды. Душу сковал стылый страх, и непонимание подкармливало его.

– Зачем? – выпалил Пичужка. – Считаете, её отец стал нечистью?

– Нет.

– Тогда зачем? Почему бы просто не забрать её?

– При живых-то родителях? Ну-ну… – Скиталец опустил голову, пряча глаза за тенью и полями шляпы. – Ешь и спи. Завтра я загляну в Реденьки и расспрошу о ней и её семье.

Он сдержал слово. Ранним утром, оставив Пичужку следить за вещами и лошадью, пешком отправился в деревню. Воротился к вечеру со свежим хлебом, овощами с огорода, яблоками и прочей снедью. Сам к еде не притронулся.

– Вы совсем не едите? – спросил Пичужка, когда услышал, что всё предстоит съесть ему одному.

– Редко. Мне это не нужно. Ем лишь иногда, если хочется почувствовать вкус. А тебе восстанавливаться надо.

– Надолго мы здесь?

– Пока не знаю. Думаю, дня на два-три, а там как пойдёт.

– Переберёмся в деревню?

– Нет. Здесь останемся. В деревню ни ногой, в овраг тоже. От коня не отходи. Он животина умная, защитит, если что.

– От кого защитит?

Скиталец не ответил. Устроился на своём ложе, склонил голову, закрыл глаза и уснул. Или сделал вид, что уснул.

На третий день погода испортилась. Уже к утру небо заволокли сизые тучи, налетел промозглый ветер, заморосил дождь. Пичужка проснулся от холода, но не посмел жаловаться. Сжался в комочек, колени обнял, сидел и дрожал под деревом. Беречь костёр он не умел. Скиталец, уже давно поднявшийся и конём занятый, заметил его потуги согреться, молча снял плащ, накинул ему на плечи и голову. Заново развёл огонь и стал объяснять кутающемуся в его одёжу мальчишке, как выживать в непогоду, где прятаться и как искать убежище в чаще или степи. Тот слушал вполуха, не запоминая, гадал только, зачем они мучаются, встав лагерем у кромки леса, хотя поселение совсем рядом: с людьми, теплом печи и крышей над головой.

Так прошло ещё два дня. Каждое утро Скиталец уходил в деревню, возвращался после полудня: то с едой, то с одеждой, то с парой новых ботинок для мальчишки. На вопросы отвечал через раз. Учил его выбирать место под ночлег, обживаться в лагере, добывать огонь и питьевую воду. Говорил, что места здесь удачные: всё под рукой и всё показать можно. Строго-настрого запретил ходить куда-либо без него, а Пичужка и не смел ослушаться. Страх перед проклятым отступал неохотно, но отступал. Привыкал парень, становился смелее день ото дня, но оставался робок. Точно волчонок, которого забрали из лесу.

На исходе третьих суток Скиталец воротился из Реденек и сказал вдруг:

– Идём. Ясна твоя из дома сбежала, но мы оба знаем, где её найти. Сам я её не выманю, а к тебе выйдет.

Пичужка воодушевился и впервые при нём улыбнулся.

За прошедшие дни солнце так и не показалось, и ветер рвался под одежду, сыпал моросью по лицу. Мир пропитался туманом насквозь, утратив краски и укутавшись в пепельную дымку. Скиталец привёл Пичужку всё к тому же оврагу с полосой ежевики на склоне и лентой реки, от дождя подобравшейся ближе. Велел мальчишке спуститься, сам остался наверху. Трава была скользкой, земля чавкала под ногами.

Преодолев ежевичные заросли, Пичужка остановился, завертел головой, не понимая, как Ясна могла прятаться здесь в такую непогоду. Да и где? Впереди была лишь река, чей берег усеяли мелкие лужицы, которые наверняка скрывали за собою топь. И грудь всё сильнее сковывала неясная тревога и ожидание беды. Пока Пичужка искал глазами Ясну, Скиталец крикнул:

– Позови её. К тебе она выйдет.

И тот подчинился.

– Ясна! Ясна, ты здесь?

Совершенно потерянный, он вертел головой, не зная, куда смотреть. Ему казалось, Ясна сейчас выглянет из ежевичных зарослей или выйдет из-за деревьев с другого берега. Но речная гладь вдруг пошла рябью, и на поверхность вынырнула маленькая чёрная голова. Пичужка и испугаться не успел, как Ясна выглянула из-под воды, увидала его, обрадовалась и, спеша, выбралась на берег. Мокрая насквозь, всё в той же рубахе, словно ей вовсе не холодно.

– Это ты! Ты сдержал слово, ты вернулся!

Пичужка открывал и закрывал рот, не зная, что и сказать. Ужас сковал его, не давал ясно мыслить. Влажная рубаха облепила тощее тело Ясны, распущенные тёмные волосы укрывали спину. Босая мокрая девочка совсем не дрожала на ветру. Хлюпая по лужам, она спешила к другу, раскрыв объятия. И лишь когда Ясна оказалась совсем близко, он заметил ряд острых зубьев за её губами и горящие алым глаза. А ещё язвы на шее, проевшие плоть до самых жил. И так по всему телу: там, где ещё недавно были синяки от побоев, теперь кровоточили глубокие чёрные раны.

Пичужка отскочил, поскользнулся и рухнул в грязь. Ясна остановилась, и улыбка сползла с её лица.

– Ты что, меня боишься? – спросила она, словно сама себе не веря.

За его спиной затрещали кусты, лицо накрыла тень. Скиталец навис над ними с обнажённым мечом в руке, и глаза его горели тем же кроваво-красным светом, что и у Ясны.

– Отойди, Пичужка, – велел он.

И тут его озарило. С губ сорвалось едва слышное «Нет!». Вскочив, он вцепился в руку проклятого, которой тот держал меч, повис на ней. Но Скиталец был гораздо выше него и просто смахнул мальчишку с себя, словно грязь. Поймал не успевшую убежать Ясну за волосы, рванул на себя. Та кричала и пыталась отбиться, но босые ноги скользили по влажной земле, не давали опоры.

– Помоги! – взмолилась она, с ужасом взглянув на друга.

Острый меч в одно движение отделил голову от тела, и крики стихли. Лишь гуляющий по оврагу ветер ревел в зарослях ежевики и кронах деревьев по ту сторону реки.

Пичужка тяжело дышал, ловил воздух ртом, не в силах поверить в увиденное, осознать. Злые слёзы застили глаза. Не подумав о последствиях, он бросился на Скитальца. Колотил его и кричал, ревел, как животное. Тот терпел молча, словно вовсе не замечал беснований, и взгляд его не становился ни теплее, ни злее. Подхватив тело Ясны, он выбросил его в реку, будто ветошь. Тёмные воды приняли его и поглотили, а голова девчушки так и осталась висеть, схваченная за волосы, в сжатом кулаке проклятого.

Только когда Пичужка обессилел и затих, рухнув на колени, Скиталец обратил на него взор. Мальчик всё ещё шмыгал носом и утирал рукавом бегущие сопли, но уже не плакал. Голос его дрожал, когда он вдруг спросил, не сводя потухших глаз с отрубленной головы:

– Зачем она вам?

– Покажу её отцу.

– 3-зачем?..

И вдруг взгляд Пичужки прояснился. Вспыхнул осознанием, а затем – гневом. Сжав кулаки, он поднялся и обвинил его:

– Вы знали, что так будет! Знали, что она станет…

– Да, знал, – не стал отпираться Скиталец. – Мавками становятся дети, с которыми обошлись жестоко. Побои, насилие, издевательства… Дети озлобляются очень быстро. Ясна придушила младшего брата, когда обратилась, – младенца, за которым присматривала. А если б мы её не убили, начала бы утаскивать путников с дороги и душить их.

Скиталец не прятал глаз. Смотрел спокойно и прямо, давая ответ, и голос его не выражал ни вины, ни раскаяния, ни сожаления. И именно это усталое безразличие злило Пичужку особенно сильно и вместе с тем – обезоруживало.

Он даже не заметил, как Скиталец сказал «мы».

– Но если вы всё знали, – он так и задыхался от гнева, – почему ничего не сделали?! Мы могли помочь ей, забрать её, спасти!

– Тогда на её месте оказался бы другой.

Пичужка замолчал, словно получил под дых. Скиталец продолжил:

– У её отца ещё четверо детей. Старшая сломалась, но, вмешайся мы и помоги ей, он не усвоил бы урок и на её месте оказался бы кто другой из ребятишек. А так, быть может, чему-нибудь научится. Ты не сможешь спасти всех.

Но Пичужка его не слушал. Слёзы вновь побежали по щекам, голос надломился, и сказанное прозвучало едва слышно:

– З-зачем вы меня в это втянули?

– Чтобы урок усвоил ещё и ты.

Больше Пичужка с ним не разговаривал – затаил обиду. Они отправились в путь уже наутро, а через три дня прибыли в церковь Единого Бога, построенную в предместье большого града. Их встретил полный добродушный молодой свещенник со светло-зелёными, как болотная вода, глазами. Одеяния его были белыми, а по подолу и рукавам тянулась золотая вышивка, и на груди висело солнце с острыми, как колючки терновника, лучами.

При виде мальчика, чьё тело с головы до ног скрывали повязки, в глазах свещенника отразились беспокойство и страх. Но он улыбнулся ему самой доброй и тёплой улыбкой, на которую только способен человек. Отвёл Пичужку в келью, усадил на жёсткую лавку, попросил дождаться его и оставил одного. Да только тишина церкви была настолько давящей, что даже приглушённые голоса за закрытой дверью звучали громким эхом. И, словно скованный льдом, омертвевший внутри и безразличный ко всему, Пичужка невольно подслушал чужой разговор.

– Что с ним?

– Из пожара вытащил. Родители сгинули, как и вся деревня. Присмотри за ним. Я вроде его выходил, но кто знает, как раны себя потом поведут.

– Присмотри? – удивился свещенник. – Ты не можешь просто привести сироту и оставить его в Церкви!

– Могу. Именно это я и делаю. Церковь должна мне за то, что я пляшу под её дудку. Пусть в этот раз заплатит не деньгами, а делом.

– Но что нам с ним делать? Что мне с ним делать?

– То же, что ты сделал бы с любым сиротой. Ни в жизнь не поверю, что ты выставишь его на улицу, лишив и краюхи хлеба. Обучи грамоте, божьему слову, если хочешь. Через три года я вернусь за ним, и к тому времени он должен свободно читать, писать и считать.

– Зачем он тебе? Ты никогда не притаскивал сюда детей, даже обездоленных, и уж тем более не порывался забрать их. Сколько знаю тебя, ты всегда был один.

– Мне и не нужен помощник. Мне нужен тот, кто сможет убить меня и место моё занять.

Слова эти настолько поразили мальчонку, что воздух комом встал в горле. Раскрыв рот, он пытался глотать его, но страх сковывал грудную клетку, заставлял сердце биться быстрее и не давал сделать вдох. Судя по наступившей тишине, свещенник был не менее взволнован. Если и поспорил он, Пичужка того не услышал.

Скиталец покинул церковь, не попрощавшись. Когда его удаляющиеся шаги зазвучали эхом в коридоре, дверь в келью распахнулась. Мальчонка сделал вид, что ничего не слышал, хотя сердце набатом стучало в ушах. Свещенник сел рядом, сложил руки на коленях и мягко заговорил: успокаивающе и радушно, обволакивая и утешая одним только голосом:

– Мы ещё не познакомились. Меня зовут Радимир, но ты можешь звать меня отец Радим. И с сегодняшнего дня я буду твоим наставником.

Текущее

Путь до Камыша занял у Морена всего лишь несколько дней. По счастью, дорога к нему миновала Дубрав и другие города, петляя меж полей и сквозь густые чащобы. Когда Морен вывел лошадь из густого заснеженного леса, его встретила спокойная широкая река Смородина, уже свободная ото льда. Последний лишь тянулся тонкой коркой вдоль берега, полный проталин и оттого рябой, как птичье крыло, да течение неспешно влекло остатки белого крошева. Куцик на его плече отряхнулся и сильнее распушил перья, всем видом выражая недовольство студёной ещё весной.

С одного берега реки едва удавалось разглядеть полосу другого, но остров и Камыш были как на ладони. Их плотной стеной окружали заросли рогозы и укрытого снегом камыша, так что сразу становилось ясно, за что деревня получила своё имя. Соединял остров с большой землёй красивый и крепкий деревянный мост, украшенный резьбой в виде ягод калины. По левую руку, перекрывая горизонт, стремились ввысь белеющие в дымке облаков горы, такие близкие, что казалось, руку протяни – дотянешься. По всему выходило, что места эти дикие, едва обжитые, а частоколом деревню не обнесли, одна невысокая изгородь стояла у ворот, ограждая спуск к реке. Но не зря же Радим сказал, что Камыш основали всего каких-то полтора десятка лет назад. Совсем юный, он ещё не ведал страха, и жители его позабыли либо не знали вовсе, что такое прятаться за забором и кольями от зверей и проклятых.

И всё же Морен был приятно удивлён, когда ступил на остров и понял, что деревня полна людей и жизни.

По улицам вились растяжки с лентами и флажками всех цветов солнца: жёлтого, оранжевого, красного и бордового. На фоне белеющего, ещё не сошедшего снега они бросались в глаза, словно зимние ягоды на чёрных ветках. Тут и там змеились на шестах, в порывах ветра, яркие алые ленты и вышитые красной нитью тканевые лоскуты.

На улицах было шумно, оживлённо, сновали меж домов ряженые румяные юноши и девушки. От самых ворот по прямой вела дорога на широкую площадь, по краям которой выстроились рыночные лотки. Торговали масками, деревянными игрушками, сладостями, свистульками да ароматной выпечкой. Гвалт стоял несусветный: торговцы пытались дозваться людей и друг друга, а остальной люд силился перекричать ребятню, что резвилась меж прилавков. Здесь же, на площади, поставили смазанные жиром столбы для вечерних игр и состязаний и вылепили из снега да залили водой невысокие горки для малых. В самом сердце же, так, чтобы с любого конца деревни бросалось в глаза, возвели гордое соломенное чучело, украшенное деревянными бусами, лентами и скованным льдом кокошником, сложенным из веток с гроздьями рябины.

Так изображали Морену – богиню холодов и стужи. На исходе праздничных гуляний чучело её сожгут, чтобы прогнать студёную зиму. А пока вокруг него бегала ребятня: закидывала друг друга снежками и сражалась на палках как на мечах.

Окинув праздничную площадь взглядом, Морен натянул капюшон поглубже, чтобы спасти уши от пронизывающего холодного ветра с реки. И, так и не зайдя в ворота, направился к деревянной церквушке за околицей, стоящей у самой воды.

В отличие от Камыша, часовенка была окружена забором. Да, ворота оказались распахнуты и вряд ли вообще когда-либо закрывались, учитывая косые створки, но всё равно церковь будто отделяла себя от остальной деревни. Тихо было здесь – даже гомон с площади не долетал. Лишь снег хрустел под сапогами да шелестела рогоза, склоняясь от ветра. Протоптанную из Камыша дорожку и ту занесло выпавшим за ночь снегом. Морен вошёл во двор церкви, держа коня в поводу. Никто его не встретил, будто забросили давно обитель. Велев Куцику следить за скакуном, Морен постучал в закрытую дверь и, не дождавшись ответа, распахнул её, шагая в полумрак.

В церквушке оказалось темно и холодно, как в кладовой. Оконца плотно закрыли ставнями, но сквозь щели в стенах пробивался дневной свет. У алтаря на другом конце залы, где обычно проводил службы епархий, стояло с дюжину приземистых свечных огарков. Огонь не горел, однако пол не покрывала пыль, церковь не казалась совсем уж заброшенной, и Морен крикнул:

– Есть здесь кто-нибудь?

И из глубин донеслось ворчание, а затем отозвался хриплый, будто спросонья, голос:

– Иду-иду! Я ещё стук слышал. Нетерпеливый какой.

Под бубнёж и причитания скрипнула дверь, и перед Мореном появился стареющий святой отец. Белая мантия его светейшества казалась почти серой, совсем изношенной, и даже золотая вышивка по рукавам и подолу поблёкла. На вид ему было не больше пятидесяти: низенький, худосочный, с крючковатым носом и неопрятной длинной тёмно-пепельной бородкой. Макушка его была лысой, как и подобает служителю Церкви, но у висков и затылка начинались длинные волосы в цвет бороды, тянущиеся до самых плеч. Кустистые брови падали на глаза, кажущиеся впалыми из-за теней и морщин. Свещенник кутался в старенький зипун не по размеру, явно снятый с чужого плеча: рукава были длиннее рук. Увидев, кто к нему пожаловал, святой отец недоверчиво взглянул на Морена, но не сказал ни слова. Даже вопроса не задал, ждал, видимо, когда тот начнёт первым.

– Вы отец Лукьян?

– Нет, Зофим я. Умер Лукьян, я за него.

Вот и стало ясно, почему не отвечал Радиму его давний друг. Следовало, наверное, уйти и попытаться найти мальчика и его семью своими силами. Но опыт подсказывал, что если он начнёт ходить по дворам и расспрашивать о них людей, то привлечёт только больше внимания. Здесь же ещё оставалась надежда, что вести из Липовца не дошли до отца Зофима. К церкви свежих следов не вело, значит, Охотники ещё не добрались.

Морен оглядел тихую холодную церквушку и заметил:

– Пустовато тут у вас.

– Ну тык, масленичная неделя. Вот закончатся гулянья языческие, тогда люд и явится.

– А вы им не препятствуете?

– А даже если б препятствовал, какой толк? Либо в лес уйдут и там заблудются и помрут, либо меня вместо чучела на костёр пустят. А итог один – праздник они свой отметят. Так зачем мешать да до греха доводить? Всё равно на следующий день сами явятся. Вот тогда и люд будет, и свечи разожгу, и стены протоплю.

– Много у вас гостей на праздник прибыло?

– Да какие уж гости. – Зофим сощурился. – Все свои, до ближайшего села день пути отсюда. Ты зачем пожаловал? – вдруг спросил он, глядя на Морена всё с той же настороженностью. – Языком чесать иль по делу?

Морен невольно усмехнулся.

– По делу. Вы знаете, кто я?

Зофим кивнул.

– Не слепой, вижу. Ток прошения я не подавал.

– Я не совсем к вам. Я ищу семью Серебряных. Мне сказали, они живут здесь. У них ещё должен быть сын лет пятнадцати.

Зофим задумался, взгляд его притом стал ещё более колючий. Но, поразмыслив, он кивнул, будто себе, а не Морену, развернулся в каморку и махнул рукой, зазывая за собой.

– В архиве гляну. Может, и есть такие, да ко мне не ходют.

Каморка, в которую Морен вошёл следом за его светейшеством, оказалась ещё более маленькой и запущенной, чем сама церковь. Прямо напротив двери, в двух шагах, стоял стол, заваленный старыми книгами, свитками да грамотами. У стен – шкафы да полки, затянутые паутиной и пылью, заставленные такими же книгами. В углу, у дальней стены – лавка, служащая постелью. Ни один источник света не горел – лишь несколько лучей пробивались через щели в стенах, из которых тянуло сквозняком. Зофим прошёл к столу, разжёг свечной огарок высотой не выше большого пальца. Снял с полки книгу – драную, потрёпанную настолько, что дабы корешок не отваливался, приходилось придерживать его рукой. Открыл её на середине, пролистал к началу, иногда останавливаясь на какой-нибудь странице. Внимательно вчитывался в строчки, листал дальше. Морен терпеливо ждал.

Наконец Зофим добрался до первых страниц, пробежался пальцем по чернильным записям и молвил:

– Ага, вот они, Серебряных. Да, есть такие. Тебе они зачем? – спросил он всё с тем же подозрением, глядя на Морена исподлобья.

– Меня наняли сопроводить их до города.

«Пусть сам решает, кто именно нанял и до какого града: сами Серебряных или архиерей за мальчишкой послал».

– А-а-а, – протянул Зофим, и взгляд его и лицо вдруг стали мягче, будто подтаял колючий лёд. Даже губы скривились в некое подобие виноватой улыбки. – Ты извини, я тут недавно, а после отца Лукьяна часовня в некотором… ну… запустении. Болел он долго, забросил всё. А меня как сюда назначили, я ещё не обжился, не со всеми знакомство завести успел.

– От чего умер отец Лукьян?

– От чахотки. Долго ему плохело, под конец уж совсем не вставал. А как по осени лихоманка прошла по деревне, так и вовсе… Ну да сам знаешь.

Отец Зофим бормотал, водя пальцем по записям в книге. Света от огарка не хватало, и он щурил глаза, пока те не начали слезиться.

– Ты сказал, сынок у них? – спросил он вдруг.

– Вроде бы да. А что?

– Нет у них сыновей, только две дочки. Четырнадцать и тринадцать лет. А сын вроде как… А, да, тоже лихоманка. Скончался уж.

– Тогда же, по осени? – удивился Морен.

– Нет, раньше. Хотя… – Он сощурился до рези в глазах. – Тяжело прочесть: помарок много. Ужасный почерк!

– Вы уверены? Может, это другие?

– Почём знаю! – раздражился Зофим. – Спроси у того, кто записи вёл. Других таких в книге нет. Говорю ж, недавно я тут, всех не знаю, а сами они в церковь не ходют. Хочешь, с тобой схожу? Заодно и познакомимся.

Он снова взглянул на него исподлобья. Глаза его слезились, и Морен решил больше не мучить старика.

– Нет, не нужно, я сам схожу. Просто скажите, где их найти и какой дом.

Дом семьи Серебряных, хоть и стоял у края деревни, оказался одним из самых богатых и ладных. Крепкий сруб, украшенное птицами и листьями резное крыльцо, два яруса и явно большие комнаты. В Камыше все дома были новенькие и крепкие, ведь не минуло и двух дюжин зим со дня основания деревни, а всё равно бросался в глаза достаток семьи Серебряных даже по городским меркам.