Скиталец. Божественные проповеди

Анастасия Князь

Скиталец. Божественные проповеди

Серия «Страшные сказки со всего света. Ретеллинги»

Иллюстрация на переплете Нины Пипии (Inferno Tea)

Дизайн переплета Александра Шпакова

© Анастасия Князь, 2026

© Кирилюк Д. (Bagriel), иллюстрация на нахзаце, 2026

© Кейн А., иллюстрация на форзаце, 2026

© Яблокова Д. (Darya Bier), внутренние иллюстрации, 2026

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2026

Минувшее

302 год Рассвета

Он лежал посреди пепелища, и боль сковывала каждый лоскут тела. Не пошевелиться. Слезящиеся глаза смотрели в серое небо и почти ничего не видели. Рядом фыркнула лошадь – настолько близко, что обдала ухо горячим влажным дыханием. А потом были руки, оторвавшие его от земли и поднявшие в воздух с такой лёгкостью, будто он ничего не весил. Так странно: он не помнил ни лица, ни прикосновений родного отца, но по сей день помнил эти руки, доставшие его из-под развалин сгоревшего дома. Его дома. Где-то там, под обломками, спала мама. Он знал, она уже не проснётся, но горе почему-то не душило. В груди был тот же пепел: сухой и безжизненный.

Когда он попытался заговорить, с губ сорвался лишь сиплый свист, и мужской голос молвил:

– Тихо. Побереги силы. Ещё лучше – поспи.

И он послушался. Прикрыл веки и провалился в сон, блаженный тем, что дарил забытьё.

Когда он очнулся, уже стояла глубокая ночь, а меж ним и незнакомцем горел костёр. Из походного котелка валил пар и исходил запах съестного. Чёрная лошадь, сливающаяся с тенями, паслась неподалёку и время от времени фыркала, будто ей не нравилось то, что попадалось в траве.

Он попытался подняться и обнаружил, что плотно закутан в громоздкий плащ, а лицо стягивает нечто, мешающее полноценно видеть. Выпутал руки и увидел, что те до самых локтей обёрнуты полосками льняной ткани. Прикоснулся к лицу и, конечно, нащупал такие же.

– Болит? – раздался тот же мужской голос от костра.

– Уже нет, – зачем-то соврал он.

– Я обработал ожоги. Мазь должна охладить раны и унять боль, поэтому не срывай повязки. Но менять придётся каждое утро и вечер.

Конечно, он понял, кто перед ним. Все знали, как выглядит Скиталец и что он такое – чудовище, по каким-то своим причинам вставшее на защиту людей от нечисти. Тёмная фигура его казалась такой огромной… Хотя мальчишке в его восемь лет почти все ратники виделись громадными чудищами, особенно те, кто носил доспехи и меч. На Скитальце доспехов не было, но от него так и веяло угрозой. Да только не массивная фигура и тёмные одежды пугали народ, а маска на нижней половине лица и широкополая шляпа, отбрасывающая тень на глаза. Много ходило слухов о том, что скрывается за ними, какое уродство вынуждает Скитальца прятать лицо. Мальчишка видел его ещё давеча, накануне пожара. Тогда испугался пуще лешего, а теперь… Сил не осталось, боль все прочие чувства затмила. И страх перед проклятым, сковывающий прежде, отступил. А всё же поднять взгляд и заглянуть в глаза его не решался.

– Вы Скиталец, верно? – спросил он робко.

И поёжился, кутаясь в чужую одёжу.

– Верно, – ответил тот, помешивая варево в котелке.

– Почему вы не съели меня?

Из-под маски раздался смешок.

– Я не ем детей. А вот тебе не помешает поесть. Садись ближе к огню, согреешься. Да и каша почти готова.

Мальчик послушался. Память о заботливых, осторожных руках ещё была свежа, и хотелось довериться. Да и кому ещё?

– А что с мамой? – спросил он, в глубине души надеясь, что не получит ответа.

– Сам как думаешь? Сгорела, как и все. Нет больше Смурого, – поведал тот и об участи его деревни.

– Почему я жив?

Скиталец усмехнулся, накладывая в миску кашу из котелка.

– Видать, Морена тебя бережёт.

Морена. Стоило ли удивляться, что тот, кому больше трёх сотен лет, поминает старого бога, а не нынешнего? И всё равно имя древней богини неприятно резануло слух.

Выжил-таки. Даже сейчас выжил.

Скиталец протянул ему кашу, наложенную с горкой, и деревянную ложку. Мальчик принял угощение, но горячая миска обожгла пальцы и показалась неподъёмно тяжёлой. Он едва не выронил её и спешно поставил на колени, пока не опрокинул. Неужто настолько ослаб? Руки не слушались, пальцы сгибались с натугой – ложку и ту не удержать.

– Вы есть не будете? – поинтересовался мальчишка, стараясь скрыть, что и простая трапеза оказалась ему непосильной.

– Нет, не буду.

– А… куда мне теперь?..

– Со мной поедешь. Дальше посмотрим.

Текущее

337 год Рассвета

Мо́рен распахнул глаза и прислушался, как сердце неистово бьётся, словно после кошмара. Пробуждение вышло резким и на редкость паршивым. Пепелище, костёр, скромный ужин на опушке леса – всё это дурной сон. Почему сейчас? Зачем он вдруг вспомнил этого мальчишку? Всё равно тот сгинул много лет назад.

В окно светило весеннее солнце, а значит, час уж поздний и пора вставать. Обычно ночевать ему приходилось в лесу, но давеча остановился на постоялом дворе. Кровать оказалась жёсткой, настил из соломы – худым и затхлым, но только в жилых домах и трактирах Морен мог провалиться в настоящий сон заместо настороженной полудрёмы.

Казалось бы, отличная возможность как следует выспаться и отдохнуть, но крепкий сон неизбежно тянул за собой сновидения. А те он ох как не любил. Поэтому почти всегда предпочитал колючий ельник удобной постели и лесную тишь шумному и неугомонному люду. Но на сегодня в этом трактире давний знакомый назначил ему встречу, и, приехав накануне, Морен решил не мудрствовать и не создавать себе проблем: остановился тут же. Карман уж несколько недель жгла грамота, на которой неровно плясали всего две строчки:

«Приезжай под Дубрав, на постоялый двор в селе Путеевка. Буду ждать тебя там…» и дата.

Без подписи, но Морен сразу узнал почерк Радима, знакомый ему с младых лет. Странным казалось письмо, а сны о прошлом, которые порой терзали хуже всякого кошмара, лишь усугубляли и без того дурное расположение духа.

Снятую комнату он покинул лишь во второй половине дня всё в том же скверном расположении духа. Спустился в обеденную залу, занял единственный пустующий стол в пыльном углу и принялся ждать. Хозяин не спешил подходить к нему, да и славно. В преддверии Масленицы народу набилось, как сельди в бочке, а к вечеру их станет и того больше. Ещё вчера, сдавая ему комнату, хозяин предупредил, что может уступить её лишь на одну ночь, но Морен и не собирался задерживаться. Встретится с Радимом, узнает, что тому нужно, да и отправится дальше в путь куда глаза глядят. Или куда направит Единая Церковь…

Обычно отец Радим, свещенник[1] Единой веры, принимал его у себя в келье, в стенах церкви, в которой служил и заведовал приютом при монастыре. А тут попросил встречи на людном постоялом дворе, да ещё близ старейшего и крупнейшего града. А ведь знал, что к праздникам народ стекается в города на ярмарку и пиры, от путников не протолкнуться. Путеевка расположилась у самого тракта в Дубрав, который и в обычные-то дни привлекал людей со всей Радей, а уж теперь… Или Радим на то и рассчитывал? Странно всё это было, оттого тревога и дурное предчувствие занозой засели в сердце, несмотря на погожий солнечный день и радость на лицах простого люда.

Морен оставил Куцика – большую хищную птицу и своего извечного спутника – в комнате, дабы тот мог поспать в тишине и не привлекать излишнего внимания. И всё равно нет-нет да косился на Морена заезжий люд, на его чёрные одежды и маску на пол-лица, узнавая и примечая. И никто не спешил занять место за одним с ним столом, хотя за соседними они заканчивались стремительно быстро. Скитальца боялись, сколько бы сил он ни прикладывал из года в год, пытаясь доказать, что совсем не тот, каким его видят, что не враг он людям и не чудовище вовсе. А всё тщетно.

На скамью напротив опустился старик в распахнутом зипуне, из-под которого выглядывали лохмотья. Лицо его скрывала тень безразмерной, падающей на глаза драной шапки. И всё же Морен узнал старого друга, только подивился: неужто за те годы, что не виделись, он так постарел? Или серые поношенные одежды добавляли ему лета? Всё же привык Морен видеть его в золотых да белых мантиях свещенника. Радим ведь уже лет двадцать служил под Берестом, заведуя тамошней епархией и монастырём. Получалось, ему уж шестой десяток минул, если Морен помнил верно.

Крупный, округлый в боках мужчина, но с уже обвисшими щеками и морщинистыми ладонями. Когда Радим был молод, Морен сравнивал его фигуру и улыбчивое румяное лицо с пышной сдобой. Теперь он казался ему непропечённым тестом, которому придали форму человека. Радим отвёл шапку назад, открывая глаза, и Морен приметил, как те выцвели и стали похожи на выгоревшую, пожухшую траву. Брови побелели, лучики морщин стали глубже. Но Радим всё так же тепло, радушно улыбался, лишь тень усталости залегла под глазами.

Как же сильно он изменился… Морен ещё помнил его цветущим и молодым, а теперь напротив сидел увядающий старик. Время текло неумолимо, но только не для него. В отражении в воде он видел то же, что и в день своего обращения, и только на лицах дорогих ему людей замечал ход времени и течение лет. Никогда ещё смерть не казалась ему такой неизбежной и пугающей, как сейчас. Видя её каждый день, Морен очерствел и охладел к ней, она перестала трогать сердце. Но сейчас, в печати старости, он словно увидел её лицо впервые и ощутил животный страх. Не своего конца он страшился, а потери тех, кто дорог ему, к кому он привязался. Никто не мог избежать смерти, даже ведя спокойную и тихую, размеренную жизнь. А он был так рад обманывать себя до сих пор.

– Рад видеть тебя в добром здравии, – поприветствовал Радим, протягивая Морену обе кисти.

Тот подал руку в ответ, и Радим сжал её в ладонях.

– Хотел бы я сказать о тебе то же. Но твой внешний вид вызывает массу вопросов.

– И я на все отвечу. Ну, или на часть из них. Но для начала закажи мне, пожалуйста, чего-нибудь горячего. Вроде весна скоро, а воздух всё ещё стылый.

Корчмарь принял заказ, но с недовольством предупредил, что нести будет долго. Зато согласился налить горячего сбитня, чтобы гость Скитальца «смог прогреть старые кости». Радим, казалось, вовсе не обиделся на прямоту и только радушно поблагодарил, когда им принесли питьё.

Морен сдержанно отвечал на вопросы о своих делах и здоровье Куцика, а сам наблюдал украдкой. Радим снял зипун, но оставил шапку, хотя уже изрядно вспотел под ней. Прятал бритую голову свещеннослужителя? Наверняка. Скрывался, выдавал себя за другого и всё оттягивал разговор пустой болтовнёй.

Наконец корчмарь принёс им горячих щей да запечённого судака и ушёл по своим делам, тем более что постоялый двор к сему часу уже ломился от людей, ищущих к вечеру горячий ужин и кров на дороге в Дубрав. Радим долго дул на дымящийся суп, прежде чем зачерпнуть его ложкой, и Морен не выдержал:

– Так ты расскажешь, что забыл здесь, под Дубравом?

– Тебя искал, – без утайки ответил Радим. – Хотел без лишних глаз поговорить.

– Почему здесь, а не в каком-нибудь лесу?

– Что я тебе, молодуха какая – по лесу шастать? – возмутился Радим до глубины души. – Я ж от медведя не убегу, случись чего.

Морен усмехнулся. Радим помолчал, хлебая щи, и вдруг добавил со всей серьёзностью:

– Тут пред ярмаркой легко в толпу затесаться. Да и проще объяснить, чего это я в Дубрав захотел, а к лесу… кто же меня проводит?

– Я мог приехать к тебе в Берест. Или в любое другое село под ним.

– Мог, но там бы я с тобой о таких вещах говорить не стал. В городах у Церкви везде глаза и уши. Я сам за них, но и другие тоже. Никогда не знаешь, кто кому сболтнёт, чтоб перед архиереем выслужиться. А здесь кто нас слушать станет? За чужим гвалтом я и себя едва слышу.

– А архиерею, значит, о нашем разговоре знать не стоит?

Радим промолчал, и это стало самым исчерпывающим ответом.

– Во что же ты ввязался? – тихо молвил Морен, медленно осознавая всю серьёзность положения.

– Пока ни во что. Но тебя хочу втянуть, это правда. Здесь, дальше на севере, на реке Смородине, есть остров и деревушка Камыш на нём. Там живёт мальчик… Хотя сейчас он уже взрослый юноша, поди… Когда-то очень давно, лет пятнадцать назад, его родители обратились ко мне за помощью. Дитя их родилось необыкновенным, и они желали знать: дар то божий или Проклятье. Я не увидел в мальчике зла или хоть проблеска оного. Чудесный, милый ребёнок, как и все. Но он отличался от остальных. Родители приняли его, а вот люди… люди могли не понять. Поэтому я посоветовал им уехать и спрятать дитя подальше от глаз.

– А что с мальчиком? Уродец, как тот…

– Нет, вовсе нет! – спешно перебил Радим. – Не недуг то, просто… необычен он. Редко такие рождаются, я и не слыхивал прежде. Ты всё поймёшь, как только увидишь его. Но не суть важно, я продолжу, с твоего позволения. Камыш тогда только-только обживался, с первыми дворами возвели и махонькую часовенку. Отправленный туда на служение епархий взял семью с собой по моему поручению. Первые лета я ещё следил за ними, справлялся об их благополучии и знал, что всё у них хорошо. Но недавно друг мой, что присматривал за ними все эти годы, перестал отвечать мне, и связь с ними я потерял. Теперь хотел бы, чтобы ты проведал и его, и их да передал мою весть. Доверенный гонец надёжнее любого письма.

– Почему я? Отправь к ним Охотников.

– В том-то и дело. – Радим опустил взгляд и понизил голос: – Их уже отправили. Архиерей послал за мальчиком, велел отыскать и привезти к нему. И в том моя вина. Я рассказал о нём.

Повисла тишина. Нетронутая Мореном еда остывала, и только Радим ещё хлебал потихоньку щи, уже вовсе без аппетита. Взгляда от тарелки он более не поднимал, будто груз вины тянул его к земле. А Морен всё не мог взять в толк, почему он говорит об этом так, словно подписал ребёнку смертный приговор?

– Зачем? – Морен наконец выбрал, с чего начать расспросы. – И что в этом такого ужасного?

– Хотел защитить другого ребёнка, – покаялся Радим. – К нам принесли девочку с тем же недугом, совсем малютку. Бросили под дверью монастыря. Её нашли, и началась свара, все пытались решить, что делать с ней. Когда зазвучали предложения бросить её в костёр, как нечистую тварь, я вмешался и рассказал, что уже видел похожее. Что мальчику тому уже пятнадцать лет и он растёт как самый обычный ребёнок. В итоге голоса тех, кто предлагал оставить её и воспитать в лоне Церкви, оказались громче тех, в коих звенел страх. Но спустя несколько недель архиерей вызвал меня к себе. Он прознал о случившемся и желал знать всё о девочке и о том мальчике. Я не понимал, зачем ему это, и, хоть старался быть осторожен в высказываниях, ничего не скрывал. После нашего разговора малютка пропала. О ней запретили говорить и вспоминать. А затем Охотников отправили в Камыш.

Морен слушал и всё сильнее ощущал растерянность. Он не единожды слышал о нынешнем архиерее – Родионе Речистом, – но редко что-то дурное. Тот занимал должность без малого десять или пятнадцать лет и пользовался недюжинным уважением и благоговейным восхищением у всех, кто знавал его лично. Служил Родион в Липовце, где располагался главный храм Единой веры. Но ни Дубрав, ни Берест, ни тем более Липовец Морен не жаловал, как и все прочие крупные города Радей, чувствуя себя за их стенами, как дикий зверь на царском пиру. А потому без веской надобности старался там не бывать.

– Я знаю Родиона уже много лет, – подняв воспалённые глаза, взволнованно забормотал Радим. – И знаю, о чём говорю. Ничего просто так этот человек делать не станет. Не совпадение это, что девочка пропала и тут же велели разыскать мальца. Да и зачем посылать за ним не абы кого, а самих Охотников? Архиерей мог направить письмо, и тамошний епархий сам доставил бы мальчика к нему. А будь ребёнок этот опасен для окружающих, давно уж стало бы о том известно. Нет, тут что-то другое, не заботой о людях продиктованы его указы.

Радим затравленно огляделся, будто почувствовал: их кто-то подслушивает и готовится немедля доложить обо всём архиерею. А Морен наблюдал за ним, и холодок пробирался под кожу: что же происходит в Липовце и за стенами Церкви, что его старый друг – всегда улыбчивый и любящих всех и вся, ни разу не сказавший о ком дурного слова – так напуган?

– Хорошо, а что потом? – задал Морен мучивший его вопрос. – После того, как я найду их?

– Отсюда до Камыша рукой подать, а конь твой быстрее тех, коих выращивают для нужд Церкви. Найди мальчика прежде Охотников, увези и доставь в Камень-град. К поздней весне доберётесь, как раз лёд сойдёт. Я договорюсь об остальном: его посадят на корабль и отвезут в Заморье. Только там архиерей не сможет его достать.

– Ты предлагаешь мне, – хриплым голосом переспросил Морен, – пойти против архиерея? Против Единой Церкви?

– Не против пойти, – покачал головой Радим, – а безвинную жизнь спасти.

– Ты будто уже заранее его хоронишь.

Меж ними повисла тишина. Балагурил народ, ругался на что-то корчмарь, гудели разговоры, точно пчёлы в улье, и изредка вспыхивал смех. Но Морен ощущал тишину меж ними давящей, словно могильная земля. Радим прятал глаза, будто стыдно ему было, неясно только, за что и перед кем. Не дождавшись ответа, Морен усмехнулся горько, и Радим глянул на него с немым укором.

– Что происходит? Ты можешь мне всё рассказать?

– Что мог и знал, я уже рассказал, – оправдался Радим. – Остальное лишь домыслы. Не могу я сказать тебе, что не так с мальчиком. Либо не поверишь мне, либо подслушает кто и ещё хуже станет. А что у архиерея на уме, мне и вовсе неведомо. Быть может, я зря воду мучу, но так мне спокойнее будет. Знаю, о многом прошу тебя – о слишком многом. Но больше некого просить. Если и поймёт кто, если и справится – то только ты. Выполни просьбу старого друга. Клятву даю, что последнюю, ни о чём вовек тебя больше не попрошу.

Морен покачал головой, отказываясь от его глупой клятвы, а на словах пообещал сделать всё, что в его силах. Знал же, что при любом раскладе не сможет отказать Радиму. Только не ему.

Последующий разговор был больше деловым. Радим объяснил, как добраться до нужного острова и деревеньки на нём, к кому обратиться и как звать семью, к которой он его отправлял. Научил, что сказать, чтоб они его приняли и не прогнали со своего порога. Расписал, что делать, когда доберутся до Каменьграда, и к кому в случае чего обратиться за помощью. Наказал держаться подальше от церквей, трактов и крупных поселений, а от городов тем более.

Когда всё уже было улажено и остывший ужин съеден, Радим засобирался в дорогу. От ночлега отказался, хотел было заплатить за еду, но Морен не позволил. Тогда старый друг одарил его улыбкой – прежней: тёплой и ласковой. Сложил пальцы горстью и очертил пред Мореном круг, благословляя его.

– Береги себя от зла, что прячется в тенях и в первую очередь – в людских сердцах.

И распрощался с ним, спеша поскорее убраться прочь.

Минувшее

Первые дни мальчишку часто рвало. Несмотря на летний зной, его то и дело бил озноб, сознание путалось, он проваливался в забытьё и почти не запомнил того времени. Приходил в себя либо в седле, с трудом осознавая, что сидящий позади мужчина удерживает его от падения одной рукой, пока второй правит лошадью; либо уже в ночи, лёжа перед костром, когда вставали на постой. Тело не слушалось, ослабевшие руки подводили, и Скиталец кормил его и выхаживал.

Скиталец – проклятое Чёрным Солнцем чудовище, не ведающее жалости ни к своим, ни к чужим. Так о нём говорили люди. Наказывали держаться от него подальше, ибо никто не знал наверняка, кто в их мире страшней: одичавшая нечисть или наделённый разумом проклятый, убивающий оных. Но его Скиталец почему-то спас. Вытащил из пепелища, обработал раны, взял с собой, не оставив на погибель. Приютил осиротевшего в ночь мальчишку. Однако так и не признался, зачем и почему это сделал.

Когда недуг отступил, мальчик стал задавать вопросы.

– Как мне вас звать? – поинтересовался он первым делом, преодолевая робость.

– Я тебе не батька, зови как хочешь.

– Но имя ведь у вас есть?

– Есть. Но им меня не кличут, Пичужка.

Его же имени Скиталец не спрашивал, так и звал – Пичужка. Словно держал мальчишку на расстоянии, не давал приблизиться, напоминал ему и себе, что они не семья, а чужие друг другу. На вопросы отвечал лениво, неохотно, коротко. После нескольких сухих ответов мальчишка терялся, робел и какое-то время не решался заговорить вовсе. А Скитальца тишина, похоже, не смущала, а радовала. Так и ехали вместе, чаще в молчании, не до конца привыкнув друг к другу.

В один из дней, когда встали на ночлег, мальчишка ушёл ягод собрать. Сам вызвался, чтобы подсластить пресную кашу, ведь заприметил в дороге овраг с ежевичными кустами. Скиталец не воспротивился, даже обрадовался: значит, не сломан парень, оправится со временем не только телом, но и духом. Пусть погуляет да поразмыслит о выпавшей ему доле в одиночестве. Но когда летнее солнце начало гаснуть в сумерках, а мальчишка так и не воротился, взобрался на лошадь и отправился искать нерадивого. Нашёл и овраг, и его самого в нём, а подле – мелкую девчушку, почти ровесницу Пичужки. Но сразу окликать не стал, понаблюдать решил с вершины склона.

– Ты неправильно собираешь, – учила девчонка. – Ты их давишь, а не срываешь.

– У меня не получается! В жизни таких мягких ягод не видал.

Его руки и рубаха были сплошь измазаны красным ягодным соком. Даже горсть набрать не сумел. Пальцы не слушались от боли и ожогов, но ей он в том не признался. Девчонка была тоненькой, кожа обтягивала кости, и фигурка выглядела совсем прозрачной. Ростиком маленькая, ниже его на голову, под глазами глубокие тени. Губы искусаны, покрыты незаживающей коркой. Рубаха казалась ей велика, словно с чужого плеча снята. На шее и ключицах – синяки от пальцев.

Но она показывала на грязную рубаху Пичужки и смеялась:

– Весь измазался! Давай помогу.

Мальчишка смутился, сконфуженно вытер руки о штаны и кивнул. Она подошла к нему и решительно раздвинула колючие кусты. Пичужка только подивился, как ей не больно. Но она будто и не замечала колючек, пробралась в самую глубь, показала ягоды.

– Видишь? Вот тут, ближе к земле, в самой гуще. Куда крупнее, чем те, что ты рвал, согласись?

Она показала, как правильно брать ягоды и не давить, как раздвигать кусты и не колоться. Не сразу, но у Пичужки получилось, и они быстро наполнили её лукошко и полы его рубахи, не забывая набивать рты. Девчушка работала куда сноровистее и ловчее, нежели он, да успевала ещё и болтать без умолку.

– Ты не из этих краёв, – заявила она. – Я в первый раз тебя вижу.

– Мы тут проездом… – протянул он неуверенно.

– А куда путь держите?

– Я не знаю.

– В деревню заедете?

– …Не знаю.

– А с кем ты?

– Пичужка, сколько тебя ещё ждать?

Оба вздрогнули от неожиданности, когда над головами раздался мужской голос. Скиталец взирал на них с вершины оврага. Чёрная фигура, укутанная в плащ, верхом на тёмной косматой лошади. Тень от шляпы падала на лицо, но когда он поднял голову и взглянул на девочку, та судорожно вдохнула и перестала дышать от ужаса. Глаза его горели красным, как раскалённое железо.

Пичужка заметил её страх. Выступил вперёд, прикрывая собой, сказал смело, глядя старшему в лицо:

– Мы просто ягоды собирали. Уже закончили, сейчас ворочусь.

Но Скиталец не сводил глаз с девочки. К ней и обратился:

– Тебя как зовут?

– Я-ясна, – молвила она, едва ворочая языком.

– Сколько тебе?

– Семь.

– Ты из Реденек?

– Да, – выдохнула та, всё больше теряясь от непонимания.

– Отец твой кто?

– Кузнец. Ратко.

Скиталец хмыкнул и опустил голову, пряча глаза, чтоб не пугать её.

– Уже закат, Пичужка. Дотемна вам обоим воротиться нужно. Стоянку по костру найдёшь. Её провожать не вздумай.

Он развернул коня и отправился обратно по дороге как ни в чём не бывало, оставив детей в растерянности. Но когда Скиталец скрылся, Пичужка выдохнул от облегчения. Он и сам не до конца привык к нему, не научился не бояться вовсе и всегда. Кто знает, чего от него ожидать? Какие из слухов правдивы, а какие нет?

Но, поборов озноб, он развернулся к Ясне и улыбнулся.