По ту сторону пробуждения

Глава 14. Свидетель.

Девушка зашла в мясной, чтобы купить курицу на ужин. Очередь была короткой — старуха с авоськой, мужчина в кепке, и ещё кто-то у витрины, кого Она не разглядела сразу. Она встала в конец, достала телефон, чтобы проверить время, и только потом подняла глаза.

У витрины стояла Лена. Раньше она была Её соседкой, но потом переехала в старый частный дом. Девушка узнала её сразу — по спине, по тому, как она переминалась с ноги на ногу, и по хрипловатому голосу, которым говорила с продавцом. Голос был чуть выше обычного, чуть быстрее, будто Лена торопилась куда-то, где её уже ждали.

— Шашлык, — сказала Лена. — Вот этот. Полтора килограмма. Нет, давайте два.

Продавец, плотный мужчина с красными руками, выложил на весы куски мяса, завёрнутые в плёнку. Лена смотрела на них, и на лице её было странное выражение — не радость, не предвкушение. Скорее облегчение. Как у человека, который наконец нашёл повод не думать.

Девушка стояла позади и не двигалась. Она знала Лену давно, не близко — так, здоровались, иногда перекидывались парой слов при встрече. Знала, что у Лены есть дочь, девочка лет четырёх, светленькая, тихая. Знала, что муж ушёл. Знала, что Лена вроде бы пристрастилась к алкоголю — но об этом говорили шёпотом, и Девушка никогда не придавала значения этим разговорам. Мало ли кто что говорит.

Лена расплатилась, взяла пакет и повернулась. Увидев Девушку, она коротко кивнула и пошла к выходу, прижимая пакет к груди.

Девушка посмотрела ей вслед. Потом перевела взгляд на витрину, на куски мяса под стеклом, на своё отражение — бледное, с застывшим лицом. И почему-то вспомнила, что Лена всегда забирает дочь из сада около пяти, а сейчас было ровно четыре тридцать. Девушка купила курицу и вышла на улицу.

Улица встретила Её мягким, чуть влажным воздухом. Начало осени выдалось тёплым — плюс шестнадцать, не больше, но солнце ещё пригревало, и асфальт под ногами был сухим. Жёлтые листья уже появились и лежали отдельными пятнами — там, где дворники сгребли их в кучи, и там, где ветер раскидал обратно. Пахло сырой землёй и чем-то сладковатым, вянущим.

Сама не зная зачем, Она пошла в ту сторону, куда ушла Лена, будто что-то тянуло Её за нитку. Шла по тротуару, мимо пятиэтажек с облупившейся краской, мимо гаражей, увитых сухим виноградом, мимо детской площадки, где качели скрипели на ветру.

Детский сад стоял в глубине двора, за низким забором, выкрашенным в зелёный. Девушка остановилась у ворот, сделала вид, что смотрит в телефон. Она не собиралась подглядывать. Просто оказалась здесь. Просто так вышло.

Лена уже стояла у калитки. Пакет с шашлыком она переложила в левую руку, а правой держала телефон. Дверь сада открылась, и на крыльцо высыпала стайка детей — шумных, разноцветных, с рюкзачками и рисунками в руках. Среди них Девушка сразу увидела дочь Лены. Светлые волосы, розовая куртка, кроссовки, бывшие когда-то белоснежными, сейчас выглядели серенькими и изношенными. Она вышла последней, тихо, никого не толкая, и остановилась, оглядываясь.

Лена подняла голову, махнула ей рукой — коротко, нетерпеливо. Девочка побежала к ней, но у самой калитки замедлилась, будто почувствовала что-то. Может, настроение матери. Может, запах из пакета. Девушка не знала.

— Пошли, — сказала Лена, не наклоняясь, не беря дочь за руку. Просто повернулась и пошла.

Девочка молча пошла следом. Девушка осталась стоять у ворот. Она смотрела, как они идут по двору — Лена впереди, девочка чуть позади, в полной тишине. Почему-то Ей стало не по себе, как будто Она увидела что-то, чего видеть не должна была. Что-то, что происходило каждый день, но никто не замечал.

Она хотела уже уйти домой к своим делам, но тут из-за угла дома вышел мужчина. Он появился неожиданно, будто вырос из-под земли. Низкий, сутулый, в грязной куртке не по погоде, с лицом, которое время и водка стёрли до почти одинакового выражения у всех таких людей. Он остановился, посмотрел на Лену, и на его лице расплылась улыбка — кривая, беззубая, но искренняя. Так улыбаются те, кто нашёл в пустыне воду.

— Ленка, — сказал он. — Ты ли это?

Лена остановилась. Девушка видела, как напряглась её спина, как она переложила пакет из руки в руку. Девочка тоже остановилась, подняла голову, посмотрела на мужчину.

— Здравствуй, — сказала Лена — Ты как здесь?

— Да я тут недалеко, — мужчина махнул рукой куда-то в сторону. — Живу. Один. Ты заходи, чай попьём или что покрепче. — Он засмеялся. Смех был хриплый, нехороший.

Лена молчала. Девушка видела, как она стоит — не двигается, не уходит, не отвечает. И в этой неподвижности было что-то страшнее любого шага. Будто внутри неё шла борьба, и Девушка знала, кто в ней победит.

— Мам, — тихо сказала девочка. — Пойдём домой.

Лена не обернулась. Она смотрела на мужчину и в её глазах Девушка увидела то, что боялась увидеть — не отвращение, не страх. Узнавание. Как будто она встретила не просто знакомого, а старую часть себя, которую пыталась забыть.

— Ненадолго, — сказала Лена. — Только зайдём.

Она взяла дочь за руку — впервые за всё это время — и пошла за мужчиной. Девочка обернулась. Посмотрела назад, через плечо и Девушке показалось, что она смотрит прямо на Неё. Прямо в глаза. Она постояла у ворот ещё минуту, потом пошла следом.

Дом, куда они пришли, нельзя было назвать домом. Это была старая постройка на краю оврага, за гаражами, куда редко кто заходил. Когда-то здесь, наверное, жили люди — но время стёрло всё: крыша просела, стены осели в землю, окна были заколочены досками, а потом и доски сгнили и отвалились. Дверь отсутствовала вовсе — только пустой проём, чёрный, как провал. Изнутри тянуло сыростью, плесенью и чем-то кислым, застоявшимся. Пола как такового не было — только земля, утрамбованная до состояния бетона, покрытая пылью и мусором. В углу валялись бутылки, тряпки, ржавое ведро. Посреди комнаты стоял стол — шаткий, с одной ножкой короче остальных, — и три стула, разной высоты и разной степени поломанности. Один был без спинки, другой — с отломанной ножкой, третий — с сиденьем, затянутым скотчем.

Свет падал только через пустой дверной проём. Внутри было сумрачно, даже несмотря на то, что на улице ещё светило солнце. Тени лежали густо, как в норе.

Лена вошла первой. Огляделась, поморщилась, но не ушла. Просто подошла к столу, пакет с шашлыком бросила в угол, между бутылками и тряпками. Будто он был уже не нужен. Будто она принесла его не для еды, а для чего-то другого — и теперь это другое случилось.

Малышка вошла следом. Она остановилась в дверном проёме, огляделась, в её глазах что-то погасло. Не страх, не слёзы, просто тихое, привычное понимание. Она знала это место. Она уже здесь была.

— Мам, — сказала девочка. — Я не хочу тут быть.

— Поиграй, — ответила Лена, не глядя. — Я скоро.

Мужчина уже доставал из-за стола бутылку — початую, с мутной жидкостью. Он не смотрел ни на Лену, ни на девочку. Только на бутылку. Как будто весь мир сузился до её горлышка.

В углу, у дальней стены, лежали собаки. Их было две, обе — грязные до такой степени, что цвет шерсти невозможно было определить. Одна — крупная, рыжая, с обвисшими боками и мутными глазами. Вторая — мелкая, чёрная, с вечно поджатым хвостом. Они лежали на куче тряпья, которое, наверное, когда-то было одеялом или курткой. От них пахло псиной и чем-то гнилым. При появлении людей собаки даже не подняли голов — только рыжая лениво стукнула хвостом по полу, но и это движение было не радостью, а скорее рефлексом.

Девочка подошла к ним, села на корточки, прямо на пыльный бетон, и протянула руку. Рыжая собака обнюхала её ладонь, лизнула. Чёрная приподняла голову, посмотрела — и снова опустила. Девочка улыбнулась. Первый раз за всё это время. И начала гладить их — по очереди, аккуратно, как будто это были не грязные дворняги, а что-то драгоценное.

Взрослые сели за стол. Мужчина разлил. Они выпили. Потом ещё. Лена смеялась — сначала тихо, потом громче. Но смех был невесёлый, нехороший, так смеются люди, которые пытаются убедить себя, что им хорошо.

— Анатолий, не зевай! Поживее наливай! — женщина смеялась и кокетливо подмигнула.

Девушка стояла снаружи. Она видела и слышала всё, так как окон не было, а вместо двери только проём, который когда-то был ею.

Время шло, Она не знала, сколько прошло — может, час, может, два. Солнце начало клониться к закату, и тени внутри дома стали ещё гуще. Лена и Толик уже не смеялись. Они говорили громко, перебивая друг друга, но Девушка уже не разбирала бессвязных слов. Потом Лена заплакала. Толик налил ещё.

Девочка всё играла с собаками. Она нашла где-то палку и кидала её недалеко, в пределах комнаты. Собаки лениво поднимались, делали пару шагов, потом останавливались. Но девочке было всё равно, она гладила их, что-то шептала, смеялась, когда чёрная собака лизнула её в нос. Малышка была в своей маленькой стране, где были только она и эти две грязные собаки. Девушка смотрела на неё и думала: вот так дети и учатся выживать. Они находят тепло там, где его нет. Привязываются к тому, что рядом, даже если это грязные псы в доме без дверей.

Потом собаки забеспокоились. Рыжая подняла голову, принюхалась, встала и пошла к углу — туда, где лежал пакет с мясом. Чёрная за ней. Они обнюхали пакет, потом рыжая зацепила его зубами, потянула. Плёнка порвалась. Запах жареного мяса ударил в воздух.

Собаки набросились. Девушка видела, как они рвут пакет, как растаскивают куски по углам, как рычат друг на друга. Девочка отпрянула, прижалась к стене. Смотрела. Не плакала. Просто смотрела, как исчезает еда, которую принесла её мать.

Лена обернулась. Посмотрела на собак, на разорванный пакет, на дочь. Её лицо дёрнулось. Она что-то сказала Толику — резко, зло. Он засмеялся. Она ударила ладонью по столу. Бутылка покачнулась, но не упала.

Женщина встала и пошла к дочери. Девушка подумала — сейчас она её обнимет. Сейчас она её заберёт. Сейчас всё закончится.

Лена остановилась перед девочкой. Посмотрела на неё сверху вниз. Девчушка была вся в грязи: руки, лицо, куртка — всё покрылось пылью, собачьей шерстью, чем-то липким, волосы свалялись. Она стояла и смотрела на мать снизу вверх. Молча.

— Пошли, — сказала Лена.

Она не взяла её за руку, не вытерла ей лицо. Просто повернулась и пошла к выходу. Малышка пошла за ней.

Девушка отступила в тень за гаражами. Она смотрела, как Лена выходит из проёма, как за ней выходит девочка — грязная, уставшая, с пустыми руками. Как они идут по дороге — Лена впереди, девочка позади. Как заходящее солнце бросает на них длинные тени. В доме остался Толик и две собаки, которые доедали шашлык.

На следующий день Она встретилась с другом Сэмом в торговом центре. Они сидели на фудкорте второго этажа ТЦ, у панорамного окна. Внизу ходили люди с пакетами, дети катались на лифте вверх-вниз, играла музыка — тихая, ненавязчивая, ни о чём. Сэм пил пиво и рассказывал что-то про работу, про нового начальника, про то, что опять не работает интернет. Девушка слушала и не слышала. Она смотрела в окно, на жёлтые листья, которые ветер гнал по парковке, и видела перед собой другое — пыльный бетон, разорванный пакет, собачьи морды, девочку у стены.

— Ты меня вообще слушаешь? — спросил Сэм.

Девушка повернулась к нему, посмотрела в глаза и сказала:

— Я вчера такое видела, Сэм. Такое, что не знаю, как теперь жить.

Сэм поставил стакан и перестал улыбаться.

— Что случилось?

Она рассказала всё. Говорила и чувствовала, как внутри всё сжимается. Как вчера.

— Я стояла за гаражами и смотрела, — сказала Она. — И знаешь, что я чувствовала? Жалость. Такую, что дышать было нечем. К ней, к малышке. Она же ничего не понимает, думает, что так и надо. Мама пьёт — это нормально. Играть с грязными собаками в доме без окон — это нормально. Она же не знает, что бывает по-другому.

Сэм молча смотрел на Неё.

— А потом я почувствовала злость, — продолжила Девушка. — На Лену. Такую злость, что руки тряслись. Как она может? Как она может выбирать бутылку вместо ребёнка? Как она может смотреть на свою дочь — грязную, голодную — и не видеть её? Она же мать. Мать!

Девушка замолчала. Взяла салфетку, смяла её в кулаке.

— Я не могу это оставить, Сэм. Я не могу просто вернуться домой и делать вид, что ничего не было.

— И что ты хочешь сделать? — тихо спросил он.

Девушка подняла на него глаза. Голос её был ровный, но в нём чувствовалась стальная решимость.

— Я хочу забрать у неё дочь. Я хочу удочерить эту девочку.

Сэм откинулся на спинку стула. Долго молчал. Потом сказал:

— Ты понимаешь, что это не так просто? Ты не родственница. У тебя нет никаких прав. Лена — мать. Даже если она пьёт, никто не отдаст тебе ребёнка просто так.

— Я знаю, — сказала Девушка. — Поэтому я напишу заявление. В органы опеки, в полицию. Пусть проверят. Пусть увидят, в каких условиях живёт эта девочка. Пусть зафиксируют. Я не могу сидеть сложа руки.

Сэм покачал головой, но в его глазах не было осуждения. Было что-то другое — уважение и тревога.

— Ты уверена, что готова к этому? — спросил он. — Это будет война. Лена не сдастся просто так. Она будет злиться. Может, мстить. Ты готова?

Девушка кивнула.

— Я готова.

Она посмотрела в окно. Там, внизу, по парковке шла женщина с ребёнком. Девочка держала маму за руку, что-то говорила, смеялась. Мама наклонилась, поправила ей шапку.

Девушка смотрела на них и думала: вот как должно быть. Вот как бывает. Почему у одной так — а у другой иначе? Почему та, в доме без дверей, не заслужила даже шапки, которую поправят?

— Я напишу заявление сегодня, — сказала Она. — А потом... потом я заберу её. Я не знаю как. Но я заберу.

Сэм допил, встал, положил руку Ей на плечо.

— Если ты решила — я помогу, чем смогу. Но подумай ещё раз, хорошо? Не на эмоциях. Подумай, что это значит — взять чужого ребёнка. Навсегда.

Девушка подняла на него глаза.

— Я уже подумала, Сэм. Я думала всю ночь. Я не спала. Я видела её лицо. Она не плакала, понимаешь? Она даже не плакала. Она просто смотрела. Как будто привыкла.

Она встала.

— Я не могу её там оставить. Не могу.

Сэм кивнул. Больше он ничего не сказал.

Через два дня Девушка пошла к Лене. Она долго собиралась. Сначала написала заявление — в опеку и в полицию, как и говорила другу. Отнесла, зарегистрировала, получила номер. Бумаги лежали в стопке, и Девушка знала: пока идут проверки, девчушка остаётся там. В том доме с этой матерью, источающей «аромат» перегара.

Тогда Она решила сделать то, что казалось Ей правильным. Просто занести девочке игрушки. Две маленькие куклы — Она купила их вчера в детском мире, в отделе, где пахло пластиком и новой одеждой. Одну — в синем платье, с косичками. Вторую — в красном, с короткими волосами. Куклы были не дорогие, но Она подумала, что для девочки они будут чем-то вроде окна в другой мир. Мир, где есть чистое, яркое, своё.

Девушка завернула их в мягкую голубую ткань — аккуратно, как что-то хрупкое, и положила в сумку.

По пути Она встретила подруг — Катю и Таню. Обе — давние, ещё со школы. Катя — высокая, спокойная, всегда всё просчитывала наперёд. Таня — маленькая, быстрая, с вечным беспокойством в глазах. Они гуляли в парке, где листья уже лежали плотным слоем, и ветер срывал новые. Плюс шестнадцать, как и в тот день. Солнце пряталось за тучами, но было тепло. Пахло осенью.

— Ты куда? — спросила Катя, увидев сумку.

— К Лене, — сказала Девушка. — Хочу занести её дочке кукол.

Таня остановилась и посмотрела на Неё, как на больную.

— Ты с ума сошла? — тихо сказала она. — Она же знает, что это ты. Кто-то из соседей видел тебя у сада. Видел, как ты шла за ними. Она в ярости.

— Я знаю, — сказала Девушка.

— Тогда зачем? — Катя шагнула ближе, заглянула Ей в лицо. — Ты уже сделала всё, что могла. Заявление написано. Пусть работают органы. Не лезь туда сама, это опасно.

Девушка молчала. Она смотрела на жёлтые листья под ногами, на просветы неба между тучами. Думала о девочке.

— Я не могу не пойти, — сказала Она наконец. — Я видела её. Видела то, что она видит каждый день. Если я сейчас пройду мимо, я буду такой же, как все остальные, которые знают и молчат.

— Ты не такая, как все, — сказала Таня. — Ты лучше. Поэтому я и прошу тебя — не ходи. Подумай о себе. Она может тебя ударить. Может вызвать полицию. Может наговорить такого, что ты неделю спать не будешь.

Девушка подняла на неё глаза, в них была не злость, не упрямство, а усталость и что-то ещё — глубокое, тихое, как вода в колодце.

— Я уже не сплю, Таня. С той ночи. Я вижу её лицо. Она не плакала. Она просто смотрела. Ты знаешь, что это значит? Это значит, что она привыкла. Что для неё это нормально. И если никто не покажет ей, что бывает по-другому, она так и будет думать, что мир — это дом без дверей, мать-алкоголичка, которой плевать на тебя и собаки, которые едят твою еду.

Катя вздохнула. Переглянулась с Таней. Потом сказала:

— Мы пойдём с тобой.

Девушка кивнула. Они пошли втроём, по улицам, где уже жгли листья, и дым стелился по земле. Мимо пятиэтажек, мимо гаражей, мимо того самого двора, где Она стояла два дня назад. Потом свернули в частный сектор — туда, где дома стояли низкие, одноэтажные, с палисадниками, заросшими сухим бурьяном. Улица была тихая, почти безлюдная. Только где-то вдалеке лаяла собака. Сердце билось чаще с каждым шагом, и Девушка сжимала ремень сумки так, что пальцы белели.

Дом Лены стоял в конце улицы. Одноэтажный, с облупившейся штукатуркой, с покосившимся забором. Двор зарос — трава высохла, кусты торчали в разные стороны. Калитка была приоткрыта.

У калитки Катя остановилась.

— Мы подождём здесь, — сказала она. — Если что — кричи. Мы услышим.

Таня взяла Её за руку. Сжала.

— Пожалуйста, будь осторожна.

Девушка кивнула, отпустила их руки и пошла к дому.

Она прошла через двор. По дорожке, где плитка поросла мхом. Поднялась на крыльцо — низкое, деревянное, с перилами, которые шатались. Постояла перед дверью. Секунду. Две. Потом постучала.

Внутри что-то щёлкнуло. Шаги. Дверь открылась. Лена стояла на пороге, в домашнем халате, с растрёпанными волосами, с лицом, опухшим от сна или от выпитого. Она посмотрела на Девушку, и в ту же секунду её лицо изменилось: глаза сузились, губы сжались в линию, что-то тёмное, злое поднялось изнутри и выплеснулось наружу.

— Ты-ы! — сказала Лена. Голос был хриплый, низкий.

— Я принесла кукол, — сказала Девушка. — Твоей дочке. Просто кукол.

Она протянула свёрток. Лена посмотрела на него. Потом на Девушку. Потом снова на свёрток и ударила, резко, ладонью, снизу вверх. Свёрток вылетел из рук Девушки, развернулся в воздухе, и куклы упали на землю. Одна покатилась по дорожке, в грязь, вторая осталась лежать у порога, раскинув руки.

— Сука, — сказала Лена. — Ты что, следила за мной? Ты думаешь, что ты лучше меня? Ты кто вообще такая? Ты никто! Слышишь? Никто!

Она начала кричать. Слова летели быстро, зло, перебивая друг друга. Проклятия. Угрозы. Что-то про то, что Девушка не имеет права, что она лезет не в своё дело, что она пожалеет. Лена трясла руками, брызгала слюной, и в её глазах было столько ненависти, что Девушка на секунду отступила.

Но только на секунду. Она стояла, слушала. Молча смотрела на Лену — на её искажённое лицо, на её трясущиеся руки, на её пустые глаза. И чувствовала, как внутри поднимается что-то, что копилось годами. Не только эти два дня. Гораздо дольше. Всю жизнь.

Она вспомнила себя маленькую. Как Она стояла в коридоре и слушала, как мать кричит на отца. Как Она пряталась под одеяло, чтобы не слышать. Как Она ждала, что кто-то придёт и заберёт Её. Но никто не приходил.

Лена всё ещё кричала, когда Девушка подняла голову.

— Заткнись, — сказала Она.

Голос был тихий, но в нём было столько силы, что Лена поперхнулась. Замолчала. Уставилась на Неё.

Девушка сделала шаг вперёд. Посмотрела Лене прямо в глаза и заговорила — громко, отчётливо, полным горечи и ненависти голосом.

— Ты мерзкая тварь, не способная заботиться о собственном ребёнке. Я презираю таких, как ты. Эгоистичная алкоголичка. Из-за таких, как ты, появляются такие, как я: несчастные дети, не знающие, что такое любовь матери. И будь уверена — я заберу твою дочь. Она вырастет в любви и понимании, а не грязной оборванкой, что питается объедками с помойки.

Лена стояла в шоковом состоянии, будто её ударили по голове. Её рот открылся, но из него не вышло ни звука. Женщина смотрела на Неё, и в её глазах было что-то новое. Страх. И стыд. Она сказала вслух то, что Лена сама боялась о себе знать.

Девушка наклонилась, подняла куклу в красном у своих ног, развернулась и захлопнула дверь перед носом Лены — резко, громко, так, что задрожала стена.

Пошла через двор, через калитку. В руках — одна кукла. Красная. Тёплая от Её ладони.

Катя и Таня бросились к Ней.

— Ты как? — спросила Таня. — Мы слышали крик. Ты цела?

Девушка кивнула. Посмотрела на куклу в руке, на дом и на тёмные окна за забором, там, за стеклом, никого не было видно.

— Я в порядке, — сказала Она и пошла вперёд, не оборачиваясь.

Девушка шла и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Что-то, что держало Её многие годы. Одна кукла осталась там, на земле. Вторая была у Неё в руках. Это не было победой, но Она чувствовала себя победителем. Впереди долгая борьба за светлую жизнь маленького человека.