Сердцем на связи. Психотерапевтические сказки и притчи

Иван сильно влюбился в Светлану и она, конечно же, ответила ему взаимностью. Молодой человек боготворил Светлану. Каждую встречу он дарил ей букетик фиалок, чей сладкий аромат окутывал воздух бархатным шлейфом.

Светлана брала букетик в руки, вдыхала аромат, улыбалась, она все своим видом показывала влюбленному парню, что ей очень нравятся эти цветы.

Но девушка хранила одну тайну: эти нежные цветы вызывали у нее жестокую аллергию. Стоило вдохнуть запах — нос зудел, глаза наполнялись слезами, а грудь сковывала тяжесть. Странно, но книжная пыль и кошачья шерсть были ей не страшны. Боясь ранить чувства Ивана, Светлана молча глотала таблетки, пряча симптомы аллергии за улыбкой. Так сильно девушка стеснялась аллергии и боялась его огорчить.

Шли недели, и фиалки продолжали появляться на рабочем столе Светланы в библиотеке и на кухонном столе дома, а девушка продолжала игнорировать симптомы аллергии, терпела и улыбалась. Иван, конечно же, был счастлив, что мог угодить любимой девушке.

Но однажды аллергия Светланы все-таки перешла в страшный отек — горло сжалось, дыхание стало хриплым. Девушка едва успела позвать на помощь… Очнулась она в больничной палате, бледная, как бумажный лист, слабая, но живая.

Иван, узнав о случившемся, едва не разбил зеркало кулаком от недоумения. «Как я не заметил? Почему она не сказала?!» — терзался он. В палату он вошел с ромашками — скромными цветами, которые Светлана всегда любила, но Иван не знал, что это ее любимые цветы. Она ведь не и говорила.

— Прости меня, моя дорогая… — прошептал он, гладя ее холодную ладонь. — Я не спрашивал, какие цветы тебе по душе. Почему же ты молчала?

— Хотела быть идеальной в твоих глазах, — ответила она, сжимая его руку.

А любовь, она ведь не в жертвах, а в умении слышать даже невысказанное. С тех пор они учились говорить открыто, а вместо фиалок на столе Светланы в вазе стояли ромашки — белые, как ее платье в день первой встречи.

Истинная близость рождается из смелости быть собой перед любимым человеком.

Шампунь от перхоти

Жил-был на свете Афанасий. Самый обыкновенный молодой человек в самом обыкновенном сером свитере. И свитер этот был такой серый, что, когда Афанасий выходил на улицу, воробьи пытались свить в его рукавах гнёзда — думали, что это новое здание из серого бетона. Афанасий работал там, где работают тысячи таких же серых ребят, — в большом сером здании, где он ставил штампы на бумажки. Штампы были круглые, бумажки — квадратные, а жизнь — бесконечная, как очередь за бесплатной капустой. Но была у Афанасия одна беда. Беда эта росла прямо у него на голове. Волосы!

Они торчали в разные стороны, как будто каждое утро у них было свое собрание, на котором они решали: «А не пора ли нам сегодня удивить мир?» И они удивляли. Соседская собака однажды гавкнула на его причёску, приняв её за дикобраза. — Сынок, — говорила мама, подкладывая ему котлету и новый шампунь, — я нашла чудо-средство! Оно обещает сделать волосы мягкими, как облака! — Мам, облака — это водяной пар, — робко замечал Афанасий. — Вот видишь! Значит, твои волосы станут влажными и послушными! — радовалась мама и ставила на полку очередную бутылочку. На полке в ванной скоро стало тесно: шампуни стояли плечом к плечу, как солдаты на параде. Розовые, зелёные, с запахом лимона и с запахом «лимона, который притворяется апельсином». Но волосы Афанасия не сдавались. Они были партизанами. Однажды, после того как одна особенно симпатичная девушка в автобусе приняла его за пугало, Афанасий сказал: — Всё! Хватит! Я пойду в магазин сам. Без мамы. Без подсказок. Я — взрослый! Мне уже 25 лет!

Мама всплеснула руками: — Афанасий, ты разобьёшь моё сердце! Ты даже сметану выбираешь три часа!

Но Афанасий был неумолим. Он вошёл в магазин, и ему показалось, что он попал в джунгли. Тысячи бутылок смотрели на него разноцветными этикетками. Шампуни стояли на полках и словно шептали: «Купи меня, я с маслом кокоса!», «Нет, меня, я с экстрактом ананаса!», «А я с бриллиантовой пылью!»

Афанасий схватился за голову. Тут же голову схватили и волосы — от ужаса они встали дыбом ещё сильнее. И вдруг он увидел её. Продавщицу. У неё были рыжие веснушки, которые прыгали по щекам, как маленькие солнечные зайчики, и улыбка, от которой даже консервные банки начинали подпевать. — Вы ищете шампунь? — спросила она. — Да… Мне нужно… ну… чтобы не торчали… — промямлил Афанасий. — Чтобы не торчали — это к хирургу, — улыбнулась девушка. — А чтобы блестели, были здоровыми и не сыпались — это ко мне. Она взяла его за руку, у Афанасия в сердце словно заиграл маленький оркестр, и подвела к стеллажу. — Смотрите: вот шампуни, которые просто пахнут. А вот те, которые действительно работают. Выбирать надо не по картинке, а по составу. Как друзей. Хотите, научу?

— Хочу, — выдохнул Афанасий. И впервые в жизни ему захотелось учиться не формулам, а чему-то важному. Девушка рассказывала о кератине и протеинах, о маслах и витаминах, а Афанасий слушал и думал: «Какая умная! Какая красивая! Какие у неё замечательные веснушки! Наверное, если их сосчитать, получится карта всех сокровищ мира!»

Домой он шёл лёгкий, как воздушный шарик. В руках он нёс синюю бутылочку, которую выбрал сам. САМ!

Прошла неделя. И случилось чудо!

Волосы Афанасия… притихли. Они перестали бунтовать и торчать в разные стороны. Они улеглись мягкими волнами и заблестели, как будто их начистили специальной щёткой. — Сынок! — ахнула мама. — Что случилось? Ты подстригся? — Я повзрослел, мама, — загадочно ответил Афанасий. На работе его не узнали: — Это новый сотрудник? А где тот, который похож на ёжика? — Я здесь, — улыбнулся Афанасий. Коллеги ахнули. Девушки начали улыбаться. Одна даже спросила, не согласится ли он сходить с ней в кино. Но Афанасий вежливо отказался. Потому что вечером он снова пошёл в магазин. — Здравствуйте! — сказал он продавщице. — Я хочу поблагодарить вас. И… может быть, вы согласитесь выпить со мной чашечку кофе? Не того ужасного, из нашей столовой, а настоящего — с запахом шоколада и корицы?

Девушка улыбнулась, и веснушки запрыгали ещё веселее: — Вообще-то я не пью кофе. — А что вы пьёте? — Апельсиновый сок. Потому что он оранжевый, как солнце. А солнце, знаете ли, очень полезно для волос. Так Афанасий понял, что если чего-то очень хочешь, надо выбирать самому. Шампунь. Судьбу. И девушку с веснушками. А мама? Мама сначала ворчала: «Подумаешь, продавщица! Вот я тебе сосватаю дочку профессора, у неё все шампуни научные!» Но потом Афанасий подарил ей внуков — двух рыжих мальчишек, у которых волосы торчали в разные стороны, как у дедушки. И мама сдалась. Потому что разве можно сердиться, когда у тебя в доме живут два маленьких солнышка?

Афанасий до сих пор работает в том же здании. Но теперь он ставит штампы веселее, потому что знает: вечером его ждут дома трое рыжих чудес и банка апельсинового сока. И никакая перхоть ему больше не страшна.

Алевтина

В одном северном городе, где зима длилась так долго, что снеговики к весне отращивали бороды и начинали писать мемуары, жила девушка. Звали её Алевтина, но это имя было таким длинным, что даже в паспорте оно иногда запутывалось. Поэтому все звали её Тина.

Тина работала в большом здании с табличкой «Единый центр обслуживания». Что это значило, никто толком не знал, но очередь туда всегда была — на полкилометра, с двумя поворотами и одной бабушкой, которая знала всех по именам. Сама Тина сидела за окошком номер восемь. Перед ней стоял аппарат, похожий на железную черепаху, который выплёвывал талончики. Люди подходили, брали талончики и уходили в другие окошки. Иногда они возвращались. Иногда плакали. Иногда дарили Тине конфеты, потому что она единственная в этом здании улыбалась. — Талончик возьмите, — говорила Тина. — К окошку три, пожалуйста. Счастливого пути.

Люди удивлялись: какой такой «счастливый путь» в окошко три? Там же сидит тётя Рая и выдаёт справки о том, что ты не верблюд. Но Тина верила: даже в справке может быть что-то хорошее. Например, если очень захотеть. Домой Тина возвращалась по улице, где фонари светили так тускло, будто экономили электричество для Луны. В её маленькой квартирке было тепло, но как-то… неокончательно. Будто тепло взяло отпуск и уехало на юг, забыв предупредить. На стене висела карта мира. Тина часто подходила к ней и водила пальцем по тёплым странам: Италия, Греция, Турция… Палец становился тёплым, а кончик носа — нет. — Вот тут, — шептала Тина, — люди, наверное, даже не знают, что такое варежки. А тут… ой, тут вообще, наверное, лимоны с деревьев падают прямо в чай!

Карта молчала. Карты вообще неразговорчивые, если их специально не научить. Однажды в центре обслуживания случилось ЧП. Закончились талончики. — Как закончились? — ахнула начальница, тётя Зоя. — Тина, ты что, всем подряд талончики выдавала? — Я выдавала по одному, — честно сказала Тина. — А куда они делись?

Тина пожала плечами. На самом деле она заметила странность: некоторые люди, взяв талончик, не шли в окошки. Они просто стояли, смотрели на бумажку, а потом… исчезали. Не в прямом смысле, конечно. Просто уходили с другой улыбкой. Как будто талончик говорил им что-то важное. В тот вечер Тина задержалась на работе. Она сидела в пустом зале и смотрела на погасший аппарат. И вдруг аппарат чихнул. — Будь здорова, — машинально сказала Тина. — Спасибо, — ответил аппарат. У Тины отвисла челюсть. Аппарат вздохнул и продолжил: — Я, между прочим, не простой нумератор. Я распределитель судеб. Каждый талончик, который ты выдаёшь, — это маленькая дверь. — Какая ещё дверь? — прошептала Тина. — Обыкновенная. Ты даёшь человеку номер, а он идёт… ну, не совсем в окошко. Кто в новую работу, кто к любви, кто просто к пониманию, что пора менять профессию. Ты не знала?

Тина покачала головой. — А почему я тогда тут сижу? — спросила она. — Я же тоже человек. Мне бы тоже талончик куда-нибудь… ну, где тепло, где солнце, где море… — А ты возьми, — сказал аппарат и выплюнул талончик. На нём было написано просто: №1. Выход. Тина взяла талончик и замерла. — Это что, мне? — А кому же ещё? Я сто лет таких не выдавал. Обычно все просят номер 312 или 489, а тут — первый. Редкий экземпляр. На следующий день Тина написала заявление. Тётя Зоя чуть не упала в обморок: — Ты куда?! У нас же очередь! — Очередь подождёт, — сказала Тина. — У меня билет. Она улетела на юг. В самолёте она всё время сжимала в кармане тот самый талончик. Он грел руку, хотя был просто бумажкой. На юге оказалось, что талончик номер один — это пропуск к любой жизни, какую захочешь. Тина не пошла в окошко. Она пошла на пляж. Потом в кафе. Потом снова на пляж.

А через месяц ей позвонил какой-то мужчина:

— Вы та самая Тина, которая выдавала счастливые талончики?

— Ну… была когда-то.

— У меня к вам предложение. У нас тут порт, и вечно путаница с грузами. Нужен человек, который умеет распределять. Говорят, вы настоящая волшебница.

Тина подумала и согласилась. Оказалось, распределять мандарины по кораблям гораздо приятнее, чем талончики по окошкам.

Во-первых, мандарины вкусно пахнут.

Во-вторых, они оранжевые и приятные на вид.

В-третьих, их можно иногда пробовать.

— За качество отвечаю! — говорила Тина и отправляла очередную партию в далёкие страны. А по вечерам она сидела на крыльце своего маленького домика, пила кофе и смотрела, как дельфины гоняют рыбок. Иногда ей казалось, что они тоже берут талончики и уплывают в свои дельфиньи дела.

— Вам какой номер? — смеялась Тина. — Тридцать три? Пожалуйста, счастливого пути!

Дельфины выпрыгивали из воды и хлопали хвостами. Наверное, это значило «спасибо». А бывшие коллеги писали Тине письма: «У нас новый нумератор, железный, но какой-то скучный. Люди стали чаще плакать. Может, вернёшься?»

Тина читала и улыбалась. Потом брала мандарин, чистила и отправляла дольку в рот. Вкус был такой солнечный, что никакие очереди не могли его испортить.

— Не-а, не вернусь, — шептала Тина. — Я теперь сама себе талончик. Номер один. Навсегда.

И море согласно кивало своими волнами. Иногда самый важный талончик в жизни — это тот, который ты выписываешь себе сам. Остальные пусть подождут в коридоре.

Заря и Сумрак

В некотором царстве, в некотором государстве жили два брата. И такие они были разные, словно день и ночь. Потому их так и звали: Заря и Сумрак.

Заря — тот ещё с первыми петухами вскакивал. Умоется росой, причешет золотые лучи и — бегом по свету: кому окна распахнуть, кому дорогу указать, кому просто улыбнуться. Люди его любили. Бывало, выйдут на крыльцо, а он уже тут как тут — тёплый, ласковый, румяный.

— Доброго утречка! — крикнет Заря. — Просыпайтесь, дела ждут!

И всё у этих людей спорилось, всё ладилось.

А Сумрак… Сумрак был другим. Он любил, когда всё тихо, когда тени длинные, когда никто не видит, что он там в углах прячет. Сидел себе в тёмных закоулках, истории мрачные придумывал да оправдания для всех своих тёмных делишек.

— Чего это ты, братец, всё по углам хоронишься? — спросит его Заря. — А чего это ты, братец, всё на люди лезешь? — огрызнётся Сумрак. — В темноте-то оно спокойнее. Никто правды не требует.

И была в его словах такая тоска, что даже звёзды на небе начинали реже мерцать — боялись, видно, что Сумрак и до них доберётся.

И вот однажды случилось в том царстве большое дело. Царь-государь задумал построить себе дворец — не простой, а белокаменный, с башенками, с переходами, с такими окошками, чтобы солнце в них играло с утра до вечера.

Призвал он Зарю и говорит:

— Свет-Зарюшка, помоги! Хочу я, чтобы строительство днём и ночью кипело. Освети-ка место стройки так, чтобы рабочим ни днём, ни ночью покоя не знать!

— С радостью, батюшка-царь! — поклонился Заря.

И закипела работа! Заря светит — рабочие кладут стены ровнёхонько, камень к камню, кирпич к кирпичу. Инструменты на месте, всё видно, всё спорится.

А Сумрак мимо проходил, увидал это — и аж почернел от зависти.

— Это что ж такое делается? — зашипел он. — Мой братец в почёте, а я в тени сиди? Не бывать этому!

И пошёл Сумрак к царю.

— Батюшка-царь, — говорит он сладким голосом, — а я к тебе с правдой-истиной. Ты посмотри, что твой Заря вытворяет! Светит так ярко, что рабочим глаза слепит. Камни они не туда кладут, стены кривые получаются. А сколько огня зря переводит! Разве ж это хозяйское дело?

Царь задумался. А Сумрак тут как тут:

— Ты вот что, государь. Вели строить ночью. В полутьме. Глаза у рабочих отдохнут, и камень сам ляжет, куда надо. Я уж присмотрю, я уж посторожу…

Царь поверил. А чего не поверить? Слова такие складные, доводы такие серьёзные.

И началась тут катавасия!

Как стемнело, вышли рабочие на стройку. А Сумрак тут как тут — командует:

— Так, ребятушки, не спешим! Камешки на ощупь кладём, стеночки на глазок выводим. Ничего, что темно — зато глаза отдохнут!

Рабочие и рады бы стараться, да где там! Камни — один другого тяжелее, а куда их класть — не видно. Один каменщик камень уронил — другому на ногу. Второй инструмент искал-искал — да в яму свалился. Третий стену начал, а она возьми и завались…

К утру на стройке такой шум стоял, такой грохот — даже мыши из подвалов повылазили посмотреть, что за представление.

Царь утром вышел на балкон, глянул — и руками всплеснул:

— Это что ж такое? Где мои ровные стены? Где мои башенки? Одна развалина какая-то!

А Сумрак из-за угла выглядывает, ухмыляется:

— А ты, батюшка, потерпи. В темноте оно всегда сначала криво получается. Зато глаза у рабочих отдохнули!

Тут Заря не выдержал. Пришёл к царю, поклонился низко:

— Государь-батюшка, дозволь хоть чуточку подсветить! Самую малость! Я не ярко, я с краешку, только чтоб рабочим камни не на ноги ронять…

Царь махнул рукой: — Свети уж, чего там. Хуже не будет.

Заря обрадовался, рассыпал по стройке золотые искры — и сразу всё на места встало! Камни — в стены, инструменты — в руки, стены — ровнёхонько, как по ниточке.

Рабочие вздохнули с облегчением: — Вот это другое дело! А то в этой темноте мы бы ещё и царю бороду в стену замуровали!

Сумрак увидел, что дело его прахом идёт, — и ну бежать к царю наушничать: — Государь! А Заря-то, Заря! Он же тебе весь дворец пересветит! Камни выгорят, стены потрескаются! Гони его, гони!

Царь посмотрел на Сумрака, потом на стройку — а там работа кипит, стены растут, народ песни поёт.

— Сумрак, — говорит царь строго, — а не врёшь ли ты, часом? Я вчера твою полутьму пробовал — чуть без дворца не остался! А нынче при Заре — любо-дорого посмотреть!

Сумрак рот открыл, а сказать нечего.

— Вот что, — решил царь. — Слова твои — ложь и зависть чистой воды. Ты это назло брату удумал и мне во вред. А посему — вон из моего царства! Чтоб духу твоего здесь не было!

И выгнали Сумрака с позором. Побрел он куда глаза глядят, в чужие края, где его никто не знал. Да и где его знать — он же в темноте всё больше прятался. Так и скитался никем не замеченный, потому что любимое его время — ночь, а в ночи кого увидишь?

А Заря остался в царстве. И строили при нём не только дворец, но и школы, и больницы, и мосты через реки. И всё у них ладилось, всё спорилось, потому что при свете любое дело спорее.

А мораль сей сказки такова:

Истина — она как солнце. Сколько её ни прячь за тучи, всё равно выглянет. А кто с совестью сделки заключает, тот в итоге в полной темноте и остаётся — один-одинёшенек, и никто ему даже свечку не зажжёт.

Игровая зависимость

Жил-был человек. Обычный человек с обычным именем Влад. У него были обычные руки, обычные ноги и совершенно необыкновенное желание — выиграть однажды столько денег, чтобы они кончились только у его правнуков. Работал Влад там, где работают тысячи таких же Владов, — в офисе с видом на стену соседнего офиса. Но работа его не волновала. Его волновало другое: экран, кнопка «играть» и обещание большого куша.

— Вот сейчас, — говорил себе Влад, входя в виртуальное казино. — Ещё одна попытка. Удача уже стоит у дверей, просто стесняется зайти.

Но удача, видимо, была очень застенчивой.

В дверь она не заходила. Зато в дверь начали заходить коллекторы. Сначала всё было безобидно. Влад играл по вечерам, как другие пьют чай с печеньем.

Потом — по ночам, как другие видят сны.

Потом — круглые сутки, как другие… впрочем, другие так не делали. Деньги таяли быстрее, чем мороженое в автобусе в час пик. Друзья перестали брать трубку — они, видите ли, хотели слышать не «займи до зарплаты», а что-нибудь про футбол или погоду.

— Влад, ты чего? — спросил его однажды компьютер.

— Чего-о-о-о-о-о?! — удивился Влад, аж глаза полезли на лоб. Компьютеры ведь часто скромно молчат, ну или жужжат.

— Ты на мне уже три дня беспрерывно играешь. У меня вентилятор перегревается. Дай отдохнуть.

— Ещё один раунд, — попросил Влад. — Ты вчера так говорил. И позавчера. И поза-позавчера, когда я ещё был новеньким и блестел.

Но Влад не слушал. Он слушал только звон монет в своей голове. Монеты звенели фальшиво, но чрезвычайно завораживающе и красиво. Однажды Влад проснулся в пустой квартире. Пустой — это значит без еды, без денег и без надежды.

Даже холодильник стоял с открытой дверцей и вздыхал: — Холодно мне, Влад. Пусто. Хоть бы сосульку положил для компании. Влад сел на пол и заплакал. Слёзы были солёные и совсем не похожие на выигрыш.

И тут в дверь постучали.

— Кого там ещё принесло? — буркнул Влад. — Если это пицца, то я не заказывал. Если это кредит, то я вообще-то еще и не брал. Если это счастье, то оно ошиблось этажом.

Но это был не пицца, не кредит и даже не счастье. Это был старик. Самый обычный старик с добрыми глазами и мятым воротничком.

— Воды попить не найдётся? — спросил старик.

— Воды? — удивился Влад.

— Вода — это единственное, что у меня ещё не отключили. Заходи.

Старик зашёл, напился воды и внимательно посмотрел на Влада.

— Ты чего такой кислый, как лимон? — спросил он. — Случилось что?

— Всё случилось, — махнул рукой Влад. — Играю, проигрываю. Друзей нет, денег нет, надежды нет.

— А что хочешь?

— Выиграть хочу! — горячо зашептал Влад.

— Понимаешь, дед, если бы я выиграл один раз — по-настоящему, — я бы всё вернул! Всё исправил!

Старик покачал головой и достал из кармана маленький свёрток. Обычная бумага, перевязанная шпагатом.

— Вот, — сказал он. — Держи.

— Это что? — насторожился Влад. — Лотерейный билет?

— Нет. Это кое-что получше. Старик встал, поправил мятый воротничок и направился к двери. — Откроешь, когда поймёшь, что готов, — бросил он уже с лестницы.

— А что внутри-то?! — крикнул Влад вдогонку. — Узнаешь, — донеслось из темноты.

Влад положил свёрток на тумбочку и забыл о нём на целых три месяца. Три месяца он сражался с собой и три месяца он проигрывал, занимал деньги, снова проигрывал, плакал, злился, обещал бросить и снова садился за компьютер.

Компьютер уже хрипел: — Влад, я больше не выдержу. У меня процессор плачет. Отпусти меня к другим, нормальным людям, которые в Excel работают!

Но Влад не отпускал. Однажды утром он проснулся и почувствовал странную тишину. В голове не звенели монеты. В ушах не стучали барабаны автоматов. Было просто утро — серое, холодное, но тихое. Влад посмотрел на тумбочку. Свёрток лежал на месте и, кажется, подмигивал.

— А была не была, — сказал Влад и развернул бумагу. Внутри лежал листок. На листке было написано одно-единственное слово: «ОСВОБОЖДЕНИЕ»

И вдруг Влад почувствовал, как с его плеч свалилось что-то тяжёлое. Он даже оглянулся — не лежит ли на полу гора кирпичей? Но нет, ничего не лежало. Просто стало легко. Очень легко. Как будто он всю жизнь тащил на спине мешок с камнями и только сейчас его сбросил.

— А где же ключ? — удивился Влад. — Где инструкция? Где волшебная таблетка, в конце-концов?! Сказка это или нет?!

Но никаких ключей не было. Было только слово на бумажке. И Влад вдруг понял: всё это время ключ был у него в голове. Просто он его не поворачивал.

Влад выключил компьютер. Компьютер вздохнул с облегчением и сразу заснул здоровым сном. Влад нашёл старую работу, потом новую, потом лучшую. Вернул долги. Друзья сначала не верили, думали — опять развод. Но когда Влад пригласил их в пиццерию и заплатил сам, а не занял на такси, они поверили.

А тот свёрток Влад хранит до сих пор. Иногда, когда становится трудно, он достаёт бумажку, читает слово и улыбается.

— Сработало, — шепчет он. — Честное слово, сработало.

А что было в свёртке на самом деле?

Кто его знает. Может, старик был не простой, а самый настоящий волшебник. А может, каждый человек носит своё освобождение в кармане, просто забывает его развернуть.

Иногда, чтобы выиграть, нужно перестать играть. И тогда жизнь сама выдаст тебе тот самый джекпот — только уже настоящий, не виртуальный.

Нрав дикобраза

Жил-был дикобраз. Обыкновенный дикобраз с необыкновенным именем Гази. У него были маленькие глазки-пуговки, чёрный носик-пылесос и целый лес иголок на спине. Иголки росли густо, как трава после дождя, и торчали во все стороны, словно хотели познакомиться с миром поближе.

Гази был дикобразом добрым. Он никогда не хотел никого обидеть. Но была у него одна проблема: когда Гази злился, иголки начинали нервничать.

Они дрожали, стучали друг о друга и иногда — бац! — вылетали из спины, как пробки из бутылок с лимонадом.

— Опять! — вздыхал Гази. — Опять мои иголки устроили салют без повода.

Звери в лесу знали эту особенность. Увидит заяц, что Гази трясёт спиной, — сразу в кусты. Услышит птица характерное «ш-ш-ш-ш» — взлетает выше облаков. Даже муравьи, и те ускорялись, когда Гази проходил мимо.

— Это не иголки, а сплошное недоразумение, — грустил дикобраз. — С такими колючками даже обняться нельзя. Попробуй приласкать кого-нибудь — сразу сделаешь из него душевую губку. Однажды летом, когда солнце пекло так сильно, что даже лягушки мечтали о зонтиках, Гази повстречал муфлона Махди.