В ожидании чуда. Рождественские и святочные рассказы

Доработал образ «северного» Санта Клауса художник Хэддон Сандблом. Для известной фирмы «Кока-кола». К красному полушубку он добавил окантовку из белого меха. Таким мы знаем Санта Клауса сегодня. Существует много споров – кто и что изобрел первым. Но для нас это неважно.

Важно то, что святитель Николай был преображен в сознании людей. Он как будто бы стал не просто епископом Церкви, не только лишь глубоко погруженным в духовный мир архипастырем, но и просто добрым человеком, с волшебными талантами и способностью радовать детей, причем ежегодно.

Хорошо это или плохо? Пусть рассудят богословы и культурологи. Мы же отметим, что данная ипостась святителя Николая, по крайней мере, не умаляет достоинства этого великого подвижника Духа, и он являет собой уникальный пример того, как обычный человек может написать своей жизнью, продолжающейся и после кончины, неповторимую страницу в книге сокровищ человеческой цивилизации.

Санта Клаус не только детский герой, но и пример для взрослых. Он приносит подарки, подобно тому, как святитель Николай сделал в своей жизни, когда через окно подкидывал мешочки с золотыми монетами на венчание бедных девушек. А ведь деньги были его наследством от родителей. И он с ними легко расставался. Согласно преданию, мешочки эти, брошенные в окно, попадали в чулки, оставленные для просушки перед огнем. Отсюда и пошел обычай вывешивать носки для подарков от Санта Клауса.

«Вывешивание носков» и «вера в подарки» – как считается – это для наивных людей. Автор призывает читателя к подобной наивности… Это намного приближает человека к исполнению заповедей блаженства, которые, при серьезном и не наивном рассмотрении – на первый взгляд, – кажутся почти недостижимыми…

РОДОМ ИЗ ДЕТСТВА

Владимир Крупин

БУМАЖНЫЕ ЦЕПИ

С годами все обостреннее вспоминается детство, особенно Новый год. Елочных игрушек у нас было мало – терялись куда-то. Вот была картонная курочка, бронзовая, с крохотным красным гребешком, а – принесли из чулана коробку с игрушками, разбираем – нет курочки. Клоун тут, самолетик тут, домик тут, где курочка? Начиналось следствие. Старшая сестра вспоминала сама и заставляла всех вспоминать: кто в прошлом году разбирал елку, кто? Никто не помнил. И вообще никто не любил разбирать елку, всем хотелось, чтоб она подольше постояла. Значит, родители. Но чтобы родители могли сделать что-то небрежно, такого и подумать было невозможно. Потерянная курочка становилась еще дороже именно оттого, что была потеряна.

– К соседям ушла, на соседский сарай, – говорила мама, – там несется. Ничего, к Пасхе вернется, без яиц не останемся, не переживайте.

В заботах о новой елке курочка забывалась. Да если бы она и не пропала, все равно надо делать новые игрушки. И фонарики, и цепи, и снег, и флажки. Оказывается, отец уже приготовил старые газеты, пузырек клея, кисточку, краски. Все хотели клеить кисточкой, ссорились. Но мало-помалу налаживалась работа дружной бригады. Мама стригла газеты на длинные узкие полоски, их с одной стороны покрывали разными красками или тушью, они быстро сохли, их резали на равные частички – это для цепей. На фонарики – тетрадочную бумагу. Для «снега» жертвовали разноцветные промокашки. Первое кольцо для цепи склеивалось сразу, второе, в виде полоски, продевалось в первое, потом тоже склеивалось. И так далее. Подбирали цвет, чтоб не было подряд двух красных колечек или двух синих. Клея к этому времени не оставалось, и вместо него пользовались вареной картошкой. Хорошо бы, конечно, сделать клейстер из муки, но если можно картошкой, то зачем тратить муку.

Мама доставала со дна швейной машинки «Зингер» шпульку ниток. Шпульку раскручивали, сматывая с нее столько нитки, чтобы ее хватило на несколько раз от стены до стены. Это для гирлянд с фонариками и флажками. Гирлянды возносились на свои места самыми первыми, еще до появления елки, чтоб потом ее не потревожить.

А цепи, копящиеся около стола шуршащей грудой, все удлинялись и удлинялись. И уже мне казалось, что хватит, нет, старшие продолжали трудиться, значит, и я с ними. Младшие засыпали прямо за столом. И на другой день, в последний день старого года, еще все делали цепи. Но уже без нас со старшим братом, мы шли на лыжах за елкой. Брат по-мужицки затыкал топор за ремень телогрейки, мне доверял только санки.

В лесу, в его тихом, белом сиянии, ожидающем восхождения солнца, елочек были целые заросли.

– Эту возьмем! – кричал я, хватая ту, которая ближе.

Снег осыпался с ветвей, елка радостно зеленела. Любая елка казалась мне красавицей, мало того, я любую жалел и желал всем елочкам счастливого Нового года.

– Маленькой елочке холодно зимой, – говорил я, – из лесу елочку надо взять домой. Давай побольше наберем, – предлагал я брату. – Все нарядим, им же обидно, вот одну возьмут, а они – так под снегом и жить?

Брат взглядывал на меня с непонятным мне интересом и все искал и искал единственную из десятков самых разных. Уже и солнце всходило, уже я замерзал и хныкал, а брат все продолжал поиски. Наконец решался. Но уж зато и елочка у нас была! Ровно под потолок, шатериком, веточка к веточке, а запах! Будто брат и запах выбирал – запах слышался уже в сенях. В чулане находили прошлогоднюю крестовину или делали новую, устанавливали елку и начинали наряжать. Младшие улепляли игрушками подол елочки, мне доставались ветки повыше, маме еще выше, брат залезал на табуретку и украшал самый верх. Сестра подавала ему игрушки и командовала. Отец осуществлял общее руководство.

Начинали окружать елку цепями. Осторожно, чтоб не порвать, подавали брату, он закреплял первое колечко на лапку у звезды, потом переставлял табуретку, принимал от нас волны бумажной цепи, которая серпантинной спиралью опоясывала разноцветное зеленое чудо.

Доблесть была в том, чтобы цепь нигде не разорвалась. Если кто попадал между елкой и цепью, работа останавливалась. Попавший вылезал на свободу.

– Ой, не хватит, – переживала сестра, – ой, давайте реже окружать.

Но реже не хотелось, потому что когда много таких цепей, то вся елка становилась кружевной. И всегда все сходилось в самый раз. Последнее колечко укрепляли на ветке у самого пола.

– Это как пельмени стряпаешь-стряпаешь, – говорила мама, – и боишься: вот теста или фарша мало будет, вот лишнее, а всегда выходит точно.

Мы любовались елкой. Отец начинал рассказывать, какие елки были в его детстве. Мы это, конечно, слышали. Еще бы ему не помнить – делали фактически для него одного, он был один сын, а кроме него, десять сестер, наши тетки.

– Один раз тятя поехал на Тихорецкую ярмарку, – начинал отец. Мы уже знали, о чем будет рассказ, о французской булке, но с радостью слушали, таких булок мы не едали. – Поехал и привез всем калачей, сушек, а мне еще отдельно французскую булку. Бабушка говорит: «Съешь, Колюшка, половинку сейчас, а вторую половинку завтра». И разрезала булку. А мне это так обидно показалось, говорю: «Зашивай, и все!» И она, что вы думаете, она…

– Зашила! – кричали мы.

– Барином рос, – говорила мама, – нечего говорить, барином.

– Да, – довольно хмыкал отец, – мне ногами до пяти лет не давали ходить, все на руках таскали.

– Так уж до пяти? – сомневалась мама.

– Ну до трех, – сбавлял отец и вспоминал дальше: – А у нас в деревне были микаденки, прозвали по отцу, у них отец пришел с японской войны и все время говорил: микадо, микадо, это японское слово.

– Это – император, – говорила сестра.

– Семья большая, звали детей микаденки. У них был японский фонарь, ох они им хвалились. Их тоже выслали. Их раньше, успели собраться, может, фонарь сохранили, а нас высылали, ни минуты на сборы, все бросили. Игрушки пропали. А в Сибири игрушки делали из шишек. Навешаем кедровых, потом орешки щелкаем.

– Ой, а корова! – вскрикивала мама. – Отец, пойло приготовил?

– Так точно! На моей фабрике ни одной забастовки.

Вот как нас елка увлекла, даже про корову забыли. А у нее скоро будет теленок, к ней надо чаще ходить. Но как же не хотелось уходить от елки! Раньше мы наперебой, напередир, как выражалась мама, старались завоевать право нести фонарь, идти с мамой или с отцом давать корм корове, поросенку, курам, а сегодня маме пришлось назначать себе спутника.

– Нет добровольцев? – спросила она и поглядела на елочку. – Ну, конечно, где ж корове против елки.

Да, но оставалось в деле украшения еще одно – «снег». И оставшуюся цветную бумагу, и промокашки резали мелко-премелко, потом в большом блюде этот «снег» – название «конфетти» мы узнали позже – этот «снег» перемешивался, брат опять залезал на табуретку, я на вытянутых над собой руках держал блюдо, брат пригоршнями черпал из него и обдавал нашу елочку как будто дождем. А последние заскребышки взлетали над нами и падали нам на головы, на плечи.

– Ой, – пищала младшая сестренка, – ой, на реснице сидит, ой, тихо! Ой, упала!

И она начинала реветь.

Младший брат пытался водворить «снежинку» на ресницы сестренки, но тут возвращалась мама. Мы ужинали и начинали ждать Новый год.

Не только «конфетти» – все будет позже: будут папиным-маминым внукам, нашим детям дорогие заграничные елочные украшения, мигающие электрические гирлянды, шагающий игрушечный дед-мороз, луноход на батарейках, трещащие, похожие на взаправдашние, автоматы и настоящий Дед Мороз, приносящий в оплаченное время оплаченный подарок, все будет. И уж, конечно, съедобные подарки будут другими: фрукты, шоколад, конфеты всех мастей. «Нам бы в детство такие конфеты, – недавно сказала сестра, – мы бы из этой серебряной фольги резали “снег”». Да уж, вспомнили мы свои тогдашние подарки в пакетах из газет: печенишко, конфеты-подушечки, булочка. Пакеты вышли из моды, началась новогодняя упаковка из полихлорвинила, в виде матрешки, сундучка, царь-пушки, золотого ключика, а то и вовсе в виде башни…

Но все-то мне кажется, что у нас было больше радости от Нового года. Больше. Мы сами созидали его. Сидя у керосиновой лампы, тычась от усталости носом в стол и все равно ни за что не уходя, пока не будет полночь, пока не наступит этот щемящий, так томительно ожидаемый и тут же исчезающий миг, – разве можно уйти спать, провалиться в сон? Да ни за что! Мы сидели, глядели на елку, кое-что еще подправляли на ней, каждый раз обсуждая, как будет смотреться перецепленная игрушка на новом месте.

– Ты от порога посмотри, ты близко смотришь, – говорила сестра.

Старший брат брал в руки лампу, и мы торжественно обходили елку вокруг.

– Хороводы завтра, – строго говорила сестра. – Сейчас в «морской бой» или в «города».

– В «пуговки», – хныкал младший брат. Он уже совсем-совсем засыпал. Младшая давно спала.

Первое свое стихотворение я написал именно в новогоднем ожидании: «Растет история, и вот мы вместе с ней растем. И пусть войдем мы в Новый год, как в новый дом войдем».

А наутро так ликовало солнце, будто тоже понимало, что надо жить в новом году по-новому, оставив в старом все плохое. И хотя мы по-старому ломали лыжи, бросаясь на них с Красной или Малаховой горы, по-старому обмораживались, но все равно счастье продолжалось: дома нас ожидала елка, и ее запах соревновался с запахом свежей стряпни. О, эти мамины плюшки, ватрушки, это зимнее мороженое молоко, эти пестрые пузырчатые блины…

Самое загадочное, что на следующий год бронзовая картонная курочка находилась, и мы спорили, где ей лучше жить на елке. Ей на смену терялся домик, потом он тоже находился… И всегда-всегда делали бесконечные бумажные цепи, оковывали ими елочку.

И вот я, понимающий, что в моей жизни все прошло, кроме заботы о жизни души, думаю теперь, что именно этими бумажными цепями я не елочку украшал – я себя приковывал к родине, к детству. И приковал. Приковал так крепко, что уже не откуюсь. Многие другие цепи рвал, эти не порвать. И не пытаюсь, и счастлив, что они крепче железных.

Правда, крепче. Детство сильнее всей остальной жизни.

Светлана Молчанова

ИСТОРИЯ ПРО ЕЛОЧНЫЕ ИГРУШКИ, КОШКУ МАРКОШУ И… СТАРЫЙ ПОСЫЛОЧНЫЙ ЯЩИК

Посвящается всем,

кто помнит детство

Каждый год в зимний день, когда за окном падал тихий и мягкий снег, старый посылочный ящик покидал родную, надоевшую ему за год полку. Бывало, на улице трещал мороз, а снег в соседнем сквере коротким зимним днем искрился под лучами солнца. В иное время тучи нависали над верхушками высоких деревьев, что росли напротив дома, и сыпали, шурша, колкими острыми снежинками в стекла и рамы. Такую погоду очень не любила домашняя кошка Маркоша, потому что ей казалось, что там, за окном, возятся неугомонные мыши, но добраться до них не было никакой возможности.

Как только чьи-то сильные руки подхватывали старый посылочный ящик и тянули его с антресолей, игрушки – а в нем лежали нарядные елочные игрушки – начинали волноваться.

– Ох, – пыхтел и отдувался большущий зеленый шар. – Как хорошо, что меня первым достали на свет из этого посылочного ящика. Я ведь такой большой и такой знаменитый!

– Чем это вы знамениты?! – спросила его серебристая сова. Она пыталась хлопать своими огромными круглыми глазами, но у нее ничего не получалось. Ведь глаза ее были нарисованы.

– Как! Разве вы не видите, какие фантастические цифры написаны на моем зеленом боку – 2000! – возмутился шар. – Наверняка я самый старший из всех елочных игрушек! А может быть, и самый большой! К тому же у меня есть отдельный картонный домик. А вы, все прочие, лежите в старом ящике вповалку.

– Полно тебе, толстяк, хвалиться, – остановил его длиннобородый Черномор в затейливом тюрбане и пестрой одежде. – Тебя купили в магазине не слишком давно, всего-навсего несколько лет назад. Можно сказать, ты еще дошколенок. Вот мне действительно почти двести лет. Я родился в интереснейшей книге «Руслан и Людмила», которую написал поэт Александр Пушкин. Это было… – Черномор задумался.

Волшебник в тюрбане пытался на пальцах подсчитать, сколько же ему действительно лет, но у него ничего не получалось. Одна рука у него была занята – ею он придерживал свою длиннющую бороду, а на другой руке пальцев ему явно не хватало.

– Придумал тебя Пушкин, когда учился в лицее, – стал объяснять Черномору старенький домик. – Тогда ты жил на страницах пушкинской книги. А такого, стеклянного, тебя, как и меня, изготовили после очень большой войны. Детишки военного поколения радовались каждой игрушке.

– Что тут хвастаться, – качнувшись, пропела круглая аппетитная малинка, – даже потускневший золотой шар старше и больше нашего зеленого задаваки.

– Конечно! – подхватил бравый космонавт в ярко-красном шлеме и блестящем скафандре. – Мы с моей замечательной ракетой прибыли в этот уютный дом из «Детского мира» очень давно, почти пятьдесят лет назад. В тот год первый в мире космонавт Юрий Гагарин полетел в космос. А золотой шар с белыми зигзагами и точками уже висел на елке.

– Да-да, мы помним, помним… Мама нашей хозяйки, Елены Васильевны, – бабушка Пети принесла тебя, золотой шар, вместе с гирляндой свечей, – едва слышно прошептала золотая рыбка. – Ты был самый большой и блестящий на елке, мы все любовались тобой.

Картонный слон беззвучно протрубил в свой покривившийся хобот, словно хотел подтвердить слова рыбки. Когда-то и его, и рыбку склеили на фабрике из двух одинаковых картонок и раскрасили. Они были такие плоские, что их всегда клали на дно ящика. Последнее время их даже не вешали на елку: у рыбки оторвалась тесемочка на плавнике, а у слона поломался его прекрасный хобот. Поэтому слон теперь никогда не спорил и уж тем более не трубил о своем мнении на весь посылочный ящик. Вдобавок на ушах у слона осыпалась серебристая краска, и тусклые проплешины очень смущали его.

Кроме рыбки, слона и заснеженного домика, больше никто не помнил триумф золотого шара и ту гирлянду, которую принесли вместе с ним. Каждый фонарик гирлянды был как стройная цветная свечечка, а заканчивались они маленькой лампочкой, похожей на пламя настоящей свечи. Постепенно лампочки перегорали, потом кончились запасные, и каждый год из гирлянды приходилось убирать одну-две свечи. Потом гирлянды стали очень быстро сменять одна другую. Дедушка говорил, что старая гирлянда была уникальная и служила «на совесть», а бабушка называла ее самой настоящей рождественской.

Упитанный гриб-боровик с забавными глазками-точками решил успокоить заспорившие игрушки. Ведь так недолго и до ссоры, а ссориться всегда нехорошо, и совершенно нелепо ссориться под чудесный мирный праздник Рождества.

– Когда Петина мама, Елена Васильевна, была совсем маленькой, под Новый год в комнату приносили настоящую колючую елку, – мечтательно произносил гриб. – Сначала она пахла морозом, а потом елка расправляла ветки, долго стянутые веревкой, и по всей комнате разливался запах хвои… Совсем как в лесу, – вздыхал он. – От этого запаха мне всегда становилось немного грустно. Ведь я стеклянный, и значит, никогда не смогу попасть в лес, чтобы укрыться под густыми еловыми лапами.

– Радуйся, что ты не попал в корзину заядлому грибнику или усердной хозяйке. Она живо бы засолила тебя и закатала в стеклянную банку, – проворчала сова. – И тогда тебя слопал бы какой-нибудь проголодавшийся мальчишка.

– Ах, зачем вы пугаете нас? – прошептала пестрая деревянная матрешка. Ее только в этом году купили на праздничной рождественской ярмарке, и она с нетерпением ждала, когда же можно будет покрасоваться на елке и разглядеть соседние игрушки. – Добрый день, – приветливо улыбнулась она ангелу с белыми прозрачными крыльями. Матрешки вообще всегда улыбаются – и большие, и маленькие. У них румяные лица, аккуратно повязанные платочки и яркая, разноцветная одежда. Поэтому матрешке особенно понравилось белое одеяние ангела и его легкие, воздушные крылья.

– Добрый-добрый день, – тихо и нежно ответил ей ангел. – Кажется, ты попала на елку только в этом году? Я и сам, правду сказать, поселился в этом доме не так уж давно, когда стал подрастать маленький Петя. Но здесь, на елке, и в старом удобном ящике живут и другие ангелы. Они прилетели сюда раньше меня. Вот туда, наверх, взлетел ангел – златые власы.

Белый ангел взмахнул своим прозрачным крылом, но матрешке было очень трудно взглянуть наверх. Она не увидела, что у самой макушки елки парил ангел в голубых одеждах с длинными золотыми волосами, перевязанными голубой лентой. Он летал выше всех остальных игрушек и трубил в длинную синюю трубу.

– За стволом, на соседних ветках я приметил деревянного ангела с круглыми крыльями, – продолжал белый ангел. – Он веселый и чем-то похож на тебя. А на нижних ветках раскачиваются бумажные ангелы. Елена Васильевна получила их в подарок от ребят из воскресной школы. Ребята старались, клеили ангелов из бумажных выкроек, а потом раскрашивали акварельными красками.

Матрешка скосила вниз свои круглые глазки и увидела целый хоровод легких разноцветных ангелов.

– Знаешь ли ты, – спросил белый ангел, – что Петю, и нас, и всех-всех-всех ждет необыкновенная ночь и замечательный праздник?

Нет, матрешка этого не знала, но постеснялась спросить, что за праздник ждет их маленького хозяина и кто такой «всех-всех-всех». А тем временем Петя вместе с соседкой – девочкой Катей все еще доставал осторожно игрушки из ящика и развешивал их на елке.

Когда игрушек в ящике осталось совсем немного, из соседней комнаты пришел Петин папа и достал из коробки с гирляндами блестящую восьмиконечную звезду. Один луч ее был длиннее других. С его помощью папа ловко приладил звезду на макушку елки и сказал детям, что она называется Вифлеемской. Почему Вифлеемская?.. Потому что Вифлеем – это город, где родился Младенец Иисус Христос. В те далекие времена на небесах появилась новая яркая звезда, которая своими дивными лучами указывала на пещеру, где родился Богомладенец.

– Мы знаем, мы знаем, – захлопала в ладоши Катя. – Мы видели ее на иконе, где Младенец лежит в яслях, а ослик и вол так внимательно смотрят на Него.

– Но главное, что рядом Его Мама – Дева Мария, – серьезно добавил Петя.

– Правильно, ребята. А произошло это очень давно, более двух тысяч лет назад, – пояснил папа. – Тихо, скромно, под покровом Святой ночи пришел на Землю Спаситель мира. Но мы с вами, христиане, помним чудесное событие – Рождество Христово – и уже больше двух тысяч лет торжественно празднуем его.

«Так вот про какой праздник говорил мне белый ангел!» – подумала матрешка.

Петин папа ушел, а трубящий ангел, который висел ближе всех к зеленому шару, обратился к нему:

– Теперь понятно, что за цифры нарисованы на твоем зеленом боку? Тебя купили в тот год, когда от Рождества Христова прошло две тысячи лет. Поэтому тебя следует называть не зеленый, а юбилейный шар.

– Красивое имя, – заволновался шар, – но не будет ли это для меня слишком торжественно?

– Это будет справедливо, – твердо сказал хрупкий ангел в белом одеянии, и все поверили ему.

* * *

– Знаешь что, – предложил мальчик, – давай больше не будем вешать игрушек на елку. И так довольно.

– Ты думаешь, хватит? – тихо спросила девочка, вздохнула и, взяв небольшой шарик, все-таки пристроила его на самую нижнюю ветку. Потом посмотрела на кошку Маркошу и перевесила его на всякий случай повыше, а внизу прикрепила белую небьющуюся снежинку. Сделанная из прочного, но легкого материала, снежинка, как и бумажные ангелы, едва шевелилась от движения теплого воздуха, а когда по комнате торопливо прошел Петин папа с молотком и гвоздями, снежинка закачалась сильнее. Дети оставили посылочный ящик и побежали в коридор, где папа собирался протянуть разноцветные флажки.

– Ах, у меня совсем обтрепался хвостик, – тихонько защебетала в ящике старая розовая птичка, – и меня, наверное, никогда больше не повесят на елку. И я не увижу ни строгую сову, ни бородатого Черномора, ни ракету и космонавта, ни новую пеструю матрешку, ни старый заснеженный домик, ни воздушных ангелов, ни разноцветные огоньки.

Из кухни пришла Петина мама, полюбовалась украшенной елкой и стала перебирать игрушки, которые мальчик и девочка оставили в ящике. Она погладила старую птичку по розовым бумажным перышкам, подклеила серое крылышко и осторожно повесила птичку на ветку, которая упиралась в толстый ковер. Отсюда птичке не было видно ни ликующих ангелов, ни бравого космонавта, ни грозного Черномора, но она привыкла радоваться малому. «Что ж, – подумала птичка, – пусть возле ковра немножко душно, но все-таки я опять увижу нашего Петю и мудрую кошку. Она ведь столько лет терпит меня и ни разу не пробовала съесть».

Тут Маркоша подошла к елочке и понюхала старую знакомую. От нее резко пахло клеем, и Маркоша, дернув хвостом, чихнула. Как известно, кошки очень не любят резких запахов. Птичка подумала, что Маркоша рада новой встрече с нею и чиханьем выражает свою радость. А Маркоша просто удивилась, что и на этот раз птичка не стала съедобной. Впрочем, Маркоша давно жила на шестом этаже, настоящих птиц видела только из окон квартиры и, кажется, совсем забыла, как пахнут настоящие… мр-р-р, птички и мышки. И вообще Маркоша решила, что лучше отправиться на кухню, откуда сегодня весь день восхитительно пахло.

Елена Васильевна не стала беспокоиться Маркошиному визиту на кухню, потому что воспитанной кошке вполне можно было доверять. Она закрыла старый ящик крышкой и попросила папу поставить его обратно на антресоли.

* * *

На крышке посылочного ящика был написан длинный адрес. Елена Васильевна не раз говорила, что по этому адресу жила когда-то ее крестная. Ящик не очень-то понимал, кто такая крестная, но у хозяйки всякий раз теплел голос и возникала добрая улыбка. Сам ящик очень любил вспоминать и рассказывать игрушкам, как он совершил два долгих путешествия.

В первое путешествие ящик отправился совсем новеньким. Сначала в него уложили какие-то коробочки и пакеты. На чистой светлой крышке написали красивое название южного города. Папа Елены Васильевны, которая тогда была совсем молоденькой Леночкой, сомневался, что посылка дойдет так далеко к Новому году. А мама Леночки тихо сказала: «Но ведь к Рождеству обязательно успеет! А это самое главное!» Ящик впервые услышал удивительное слово «Рождество». Почему-то раньше в доме его произносили очень редко.

Когда ящик наполнили подарками, Леночка отнесла его на почту: в те давние годы там пахло расплавленным сургучом, клеем и чернилами. На боковую стенку ящика наклеили маленький кусочек бумаги с какой-то надписью. Потом короткой пилой на гранях ящика сделали восемь надпилов: было очень больно, но ящик мужественно перенес эту операцию. По надпилам его крепко перевязали лохматой веревочкой, завязали ее, а кончики собрали вместе и налили на веревочку горячий сургуч, который сверху придавили металлической печатью. Ящику опять стало больно, но он решил все претерпеть, лишь бы выполнить поручение – доставить Леночкиной крестной, которая жила в далеком южном городе, и всем ее близким подарки. Вкусные запахи от подарков еще долго держались в ящике.