Пока ты не узнаешь правду

— Я и не жду.

Мы снова замолчали. Я поняла, что это и есть его способ вести переговоры. Марк не повышал голос, не перебивал, не пытался подавить меня очевидной угрозой. Он просто отказывался отдавать больше, чем считал необходимым. Каждое слово приходилось вытаскивать из него отдельно, а каждую уступку — оплачивать вопросом, на который я не хотела отвечать. Он не был человеком, с которым можно договориться, надавив на совесть. Потому что я не была уверена, что совесть для него вообще что-то значила.

— Мельник, — сказала я. — Какую роль он играл?

— Он знал здание лучше большинства сотрудников. Работал с техническими системами, помогал обслуживать помещения, имел доступ к служебным коридорам. Если кому-то нужно было попасть в закрытую часть центра, Мельник мог это организовать.

— Он участвовал в том, что там происходило?

— Не знаю.

— Ты его знал?

— Да.

— И не знаешь?

— Знать человека и понимать, что он делает, — разные вещи.

Я посмотрела на него.

— Ты часто пользуешься этой фразой?

— Только когда она подходит.

— Удобно.

— Очень.

Я едва заметно усмехнулась, но улыбка быстро исчезла.

— Что происходило в центре на самом деле?

Марк отставил чашку. Впервые за весь разговор он не стал отвечать сразу. Его взгляд опустился на стол, словно он пытался решить, какую часть воспоминаний можно превратить в слова, не открыв больше, чем собирался.

— В рекламных материалах «Северная гавань» называлась местом, где людям помогают вернуться к нормальной жизни, — произнёс он. — Там лечили зависимости, работали с тяжёлыми психологическими состояниями, проводили реабилитационные программы. Всё выглядело прилично. У центра были лицензии, квалифицированные специалисты, пожертвования, благотворительные вечера.

— А за закрытыми дверями?

— За закрытыми дверями люди подписывали документы, которых не понимали. Их заставляли соглашаться на процедуры, не объясняя последствий. Некоторые получали препараты без полноценного информированного согласия. Других убеждали, что их воспоминания ненадёжны, что им нельзя доверять самим себе.

Я почувствовала, как пальцы похолодели.

— Ты говоришь о психологическом давлении.

— Я говорю о людях, чью уязвимость использовали против них.

— Все пациенты?

— Нет. И это одна из причин, почему было так трудно что-либо доказать. Часть сотрудников действительно считала, что помогает. Кто-то не знал, что происходит в соседних помещениях. Кто-то предпочитал не задавать вопросов. А кто-то прекрасно понимал, что делает, и получал за это деньги.

— Левин?

— Левин умел объяснить любое действие так, чтобы оно выглядело необходимым. Если пациент жаловался, его слова называли симптомом. Если сотрудник задавал вопросы, ему объясняли, что он не понимает методику. Если родственники начинали подозревать неладное, им показывали документы с подписями.

— И никто не обращался в полицию?

— Обращались.

— Что происходило?

Марк посмотрел мне прямо в глаза.

— Жалобы исчезали. Или превращались в заявления о том, что пациент представляет опасность для себя и окружающих. Некоторые семьи забирали своих близких и больше не хотели иметь с центром ничего общего. Другие верили врачам. А некоторые просто не имели денег и влияния, чтобы бороться.

Я вспомнила фотографии из материалов дела. Обгоревшие стены, разбитые окна, коридор, в котором невозможно было разобрать, где заканчивается дверь и начинается почерневшая стена.

— Почему ты не рассказал об этом раньше?

— Кому?

— Полиции.

— Я был там в ночь пожара.

Я перестала писать.

— Сколько тебе было лет?

— Восемнадцать.

— И ты находился в центре?

— Да.

— В каком качестве?

— Это не тот вопрос, на который я собираюсь отвечать сегодня.

Я почувствовала, как раздражение поднимается внутри, смешиваясь с чем-то гораздо менее приятным.

— Ты понимаешь, что этим только усиливаешь подозрения?

— Понимаю.

— Тогда зачем вообще рассказываешь мне всё это?

— Потому что ты должна знать, с чем имеешь дело.

— А я должна поверить, что ты решил помочь мне из чувства справедливости?

— Нет.

— Тогда из чего?

Марк долго смотрел на меня. — Из необходимости.

Ответ был честнее любого признания в благородных мотивах. И от этого он нравился мне ещё меньше.

— Ты не дал показаний после пожара, — сказала я.

— Нет.

— Почему?

— Потому что мне бы не поверили.

— Ты даже не пытался.

— Ты уверена?

Я замерла. Он не улыбался. Не выглядел человеком, который наслаждается тем, что загнал собеседника в угол. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах появилось что-то тяжёлое, почти враждебное.

— Ты не знаешь, что я сделал тогда, Вера. И не знаешь, чего мне это стоило.

— Тогда расскажи.

— Не сейчас.

Я с силой закрыла блокнот.

— Ты хочешь, чтобы я сотрудничала с человеком, который скрывает собственное участие в событиях, связанных с двумя убийствами, отказывается называть источники и отвечает на каждый неудобный вопрос очередной загадкой.

— Да.

— И считаешь это разумным?

— Считаю, что у нас нет лучшего варианта.

Я хотела возразить, но не смогла. Потому что он был прав. У меня не было ни имени Роуэна, ни отсутствующего приложения, ни доказательств того, что Левин участвовал в преступлениях. Я могла продолжать работать с тем, что имела, но кто-то уже дважды продемонстрировал, насколько легко получает доступ к моим материалам. Кто-то знал о моём прошлом, о моих передвижениях и о действиях, которые я ещё не успела оформить в отчёт. Марк был опасен. Но опасность не делала его бесполезным.

— Хорошо, — произнесла я. — Допустим, мы работаем вместе.

Он не изменился в лице, однако я заметила, как расслабились его пальцы.

— Допустим, — повторил он.

— Ты передаёшь мне всё, что знаешь о Роуэне, Левине, Белецком и Мельнике. Я проверяю информацию и решаю, что делать дальше. Ты не получаешь доступ к закрытым материалам и не вмешиваешься в официальные следственные действия. Если я обнаружу доказательства твоей причастности к убийствам, договорённость прекращается.

— Согласен.

— Если ты солжёшь, договорённость прекращается.

— Согласен.

— Если ты снова появишься в моей квартире…

— Я понял с первого раза.

— Я хочу, чтобы ты понял не слова, а последствия.

Марк медленно поднял глаза.

— Я не войду в твою квартиру без разрешения, Вера.

Впервые за весь разговор он произнёс моё имя без насмешки и без скрытого вызова. Я не знала, почему это прозвучало убедительнее остальных обещаний. Возможно, потому что я наконец услышала то, чего требовала с самого начала: не объяснение, не оправдание, не попытку представить вторжение заботой. Признание границы.

— Хорошо, — сказала я.

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги и положил на стол.

— Тогда у меня есть кое-что для тебя.

Я не прикоснулась к документу.

— Что это?

— Копия журнала доступа в «Северную гавань». Не оригинал. Его я тебе не отдам.

— Почему?

— Потому что оригинал может понадобиться, чтобы установить, кто его подделывал.

Я развернула лист. Бумага была старой, края слегка потемнели. На ней сохранились несколько строк с датами и временем входа в служебные помещения. Часть фамилий была закрыта чёрными полосами. Я не могла понять, были ли они нанесены изначально или появились позже. Но одна запись читалась отчётливо.

02:17 — М. Вейл — служебный вход. Сопровождение: А. Левин.

Я подняла голову.

— Ты был в центре в ночь пожара. В два семнадцать.

— Да.

Я посмотрела на следующую страницу дела, которую заранее переписала в блокнот. Согласно официальному заключению, пожар начался в два тридцать одну. Четырнадцать минут. Марк находился внутри здания за четырнадцать минут до возгорания.

— Почему ты раньше не сказал об этом?

— Потому что ты не спрашивала.

— Не играй со мной.

— Я не играю.

Я положила документ на стол.

— Ты был там вместе с Левиным. Потом начался пожар. Два человека погибли. Ты не дал показаний. И теперь хочешь, чтобы я поверила, будто ты просто случайный свидетель?

— Я никогда не говорил, что был случайным свидетелем.

— Тогда кем ты был?

Марк смотрел на меня неподвижно.

— Человеком, который должен был уйти раньше.

В его голосе не было ни страха, ни раскаяния. Только усталость, которую он слишком хорошо научился прятать.

— Кто ещё был с тобой? — спросила я.

Он не ответил.

— Марк.

— Я назову имя, когда буду уверен, что этот человек жив и что его не убьют сразу после того, как ты начнёшь задавать вопросы.

— Ты не можешь требовать от меня доверия, одновременно скрывая важнейшую часть информации.

— Я и не требую доверия. Я даю тебе то, что могу дать сейчас.

— А если этот человек и есть убийца?

— Тогда ты его найдёшь.

Я смотрела на него, пытаясь понять, где заканчивается осторожность и начинается манипуляция. Возможно, он защищал кого-то. Возможно, прикрывал сообщника. Возможно, имя, которое он не хотел произносить, было связано с фотографией пяти человек и тем, кто остался в тени. А возможно, Марк просто не привык делиться тем, что считал своим. В любом случае я получила документ, которого не было в официальном деле. И теперь могла проверить его подлинность.

— Откуда у тебя копия?

— У человека, который боялся хранить её у себя.

— Кто этот человек?

— Не сегодня.

Я медленно вдохнула. И устало потёрла переносицу.

— Ты испытываешь моё терпение.

— Я знаю.

— И тебе это нравится?

Марк чуть наклонился вперёд.

— Нет, Вера. Мне нравится, когда люди понимают, что не всё в их жизни подчиняется их желаниям. Ты пока не из таких.

Я почувствовала, как внутри что-то болезненно отозвалось. Он произнёс это без грубости, но с той уверенностью, которая раздражала сильнее любого оскорбления. Марк словно видел во мне не только следователя, но и человека, отчаянно пытающегося удержать контроль над собственной жизнью. И хуже всего было то, что он мог оказаться прав.

— А ты из таких? — спросила я.

— Я давно перестал считать, что всё могу контролировать.

— Не похоже.

— Это потому, что ты видишь только то, что я позволяю тебе видеть.

Он произнёс это почти безразлично, но между нами снова возникло напряжение, которое я ощутила физически. Я не доверяла ему. Не хотела доверять. Однако какая-то часть меня продолжала прислушиваться к каждому слову, словно за его холодной манерой говорить скрывался ответ на вопрос, который я пока не умела сформулировать. Я ненавидела подобное ощущение. Оно делало меня уязвимой. А уязвимость в моей профессии стоила слишком дорого.

— Я забираю документ, — сказала я, складывая лист. — Но он будет проверен. Если окажется подделкой, я буду считать, что ты намеренно ввёл меня в заблуждение.

— Разумеется.

— И если ты причастен к убийствам, я тебя остановлю.

Марк поднялся, застегнул пуговицы пальто и посмотрел на меня сверху вниз.

— Я рассчитываю именно на это.

Он оставил деньги за кофе и направился к выходу. Я проводила его взглядом. У самой двери он остановился, словно вспомнил что-то важное, и обернулся.

— Вера.

— Что?

— Не ищи Роуэна по адресу, который указан в старых документах.

Я медленно поднялась.

— Почему?

— Потому что там его не было уже двенадцать лет.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я сам однажды там был.

— Когда?

— После пожара.

Он открыл дверь.

— И что ты нашёл?

Марк посмотрел на меня через плечо.

— Ничего, что можно было бы похоронить вместе с остальными.

Затем вышел на улицу. Я осталась стоять возле стола, сжимая в руке копию журнала доступа. Мне хотелось броситься за ним, остановить, заставить объяснить каждое слово. Но я знала, что он не скажет больше, чем уже сказал. По крайней мере, сегодня. Я вернулась на стул и перечитала запись ещё раз.

02:17 — М. Вейл. Сопровождение: А. Левин.

Четырнадцать минут до пожара. Двенадцать лет молчания. Два убийства, которые могли оказаться началом куда более длинного списка. Я достала телефон и отправила Лебедеву сообщение: «Встреча закончилась. Получила копию журнала доступа, где указано, что Вейл находился в центре в ночь пожара вместе с Левиным. Проверить подлинность. Подробности сообщу в отделе».

Ответ пришёл почти сразу.

«Ты в безопасности?»

Я посмотрела на дверь, за которой исчез Марк.

«Да».

На этот раз я не была уверена, что говорю правду. К вечеру я вернулась в отдел с копией журнала, сделала официальный запрос на проверку документа и попросила поднять все материалы, связанные с компанией, которая обеспечивала безопасность «Северной гавани». Затем я ещё раз просмотрела фотографии с места первого убийства. Белецкий лежал в переулке на боку, одной рукой почти касаясь стены. На снимке, который прислал неизвестный, было видно то, что не попало в первоначальный протокол: возле его пальцев лежал небольшой металлический предмет. Я увеличила изображение. Предмет был похож на обломок застёжки или часть брелока. На официальных фотографиях его не было. Я проверила дату и время снимка, который получила от анонимного отправителя. Он был сделан уже после того, как на место прибыли первые сотрудники полиции. Кто-то находился там достаточно близко, чтобы сфотографировать тело под углом, недоступным обычной камере наблюдения. Кто-то видел улику, которую мы пропустили. И кто-то решил сообщить об этом мне, но не настолько прямо, чтобы я могла использовать фотографию в качестве доказательства. Я открыла список вещей, изъятых с места преступления. Металлического предмета в нём не было. Значит, либо его забрали до начала официального осмотра, либо он исчез после того, как я получила снимок. Я почувствовала, как внутри поднимается знакомая тревога. Кто-то не просто наблюдал за расследованием. Он вмешивался в него, оставляя следы там, где считал нужным. И я до сих пор не понимала, чего он добивается.

На рабочем столе загорелся экран телефона. Новое сообщение.

«Теперь у вас есть сделка.»

Я не стала отвечать. Следующее сообщение пришло через несколько секунд.

«Не перепутайте её с союзом.»

Я медленно положила телефон экраном вниз. В этом незнакомце была странная жестокость: он не угрожал напрямую, не требовал ничего взамен, не пытался запугать меня очевидным способом. Он просто подталкивал к нужным ему выводам, словно проверял, когда я начну двигаться самостоятельно. И самое неприятное заключалось в том, что некоторые его подсказки действительно помогали.

Я открыла блокнот и записала три вопроса:

1. Кто убил Белецкого и Мельника?

2. Что произошло в «Северной гавани» двенадцать лет назад?

3. Кто знал о моём старом деле и почему теперь пытается заставить меня вернуться к нему?

Под ними я написала четвёртый:

4. Почему Марк Вейл решил, что именно я должна найти правду?

Я смотрела на эту строчку дольше, чем на остальные. Вейл мог скрывать собственное участие в преступлениях. Мог использовать меня, чтобы добраться до Роуэна или Левина. Мог намеренно направлять расследование туда, где его интересы пересекались с моими.

Но если он действительно хотел лишь избавиться от людей, связанных с прошлым, зачем ему было оставлять мне документы, которые могли привести к нему самому? Возможно, он был уверен, что сможет контролировать последствия. Возможно, считал меня достаточно упрямой, чтобы продолжать копать, и достаточно принципиальной, чтобы не отступить, даже если правда окажется неудобной. Или он просто знал, что я не остановлюсь.