Анастасия Вербицкая.

Ключи счастья. Том 1



скачать книгу бесплатно

– Значит, есть уже невеста? – вскрикивает Вера Филипповна, внезапно выдавая себя.

Мане чудится, что лампа гаснет. Она судорожно цепляется за рукав Сони, чтобы не упасть со стула.

– Да, Вера Филипповна, мой выбор сделан. Но… это голос страсти. А я хочу жениться с открытыми глазами. Я хочу, чтобы мой рассудок сказал: да! Это шаг на всю жизнь. Вот почему я не действую вод внушением страсти. Вот почему я медлю.

Дядюшка кидает быстрый взгляд на Маню. Боже! Какое жалкое личико! Да он на медленных углях поджаривает вас, этот молодчик!.. У дядюшки закипает ретивое.

– Ах, к чему столько пафоса! Что такое брак? Уступка общественному мнению. Простая формальность.

– Для вас? – холодно перебивает Нелидов.

– Для большинства, я полагаю. Кто теперь верит в обряды?

– Простите. Для меня они имеют значение.

– Ну да… Пока любите и живете. Не станете же вы губить свою и чужую жизнь и держаться обряда, раз чувства уже нет? Когда люди опостылили друг %ту, они должны расходиться.

– Вы думаете?

– Гос-с-поди Боже мой! А вы-то что думаете?

– Врак должен быть нерасторжимым.

– Ого! – срывается у Горленко.

– Я лично никогда не дал бы свободу моей жене.

– Бедная жена! – вздыхает дядюшка.

Соня смеется. Мать делает ей страшные глаза.

– К сожалению, брак у нас заключаются с преступным легкомыслием. Толстой прав. Женятся, как «Крейцеровой сонате», чтобы утолить желание. А оно гаснет быстро… И двое людей, связанные на всю жиизнь, становятся чужими.

– Даже церковь признает развод, – вмешивается Вера Филипповна. – Vous ?tes plus catolique que le pape[50]50
  Вы больший католик, чем сам папа (франц.).


[Закрыть]
, Николай Юрьевич!

– Это большая ошибка, Вера Филипповна, Брак, повторяю, должен быть нерасторжимым. Иначе это nonsens[51]51
  Нечто лишенное смысла, нонсенс (франц.).


[Закрыть]

– А если вы разлюбите? – вскрикивает Соня. – Если ваша жена полюбит другого?

– Это будет несчастье, Софья Васильевна. Но у всякого свой крест, который надо нести до конца. Мы должны жениться не для наслаждения, а чтобы создать семью. Если все будут рассуждать по-вашему – семья исчезнет.

– Да это пастор! – шепчет дядюшка, толкая Соню локтем. Неудержимый смех нападает на обоих. Они красны от усилия его сдержать.

Но Маня не смеется. Ей жутко. Она ничего не видит в душе Нелидова. Как будто это житель Марса.

Нелидов делает опять несколько шагов по комнате и останавливается перед дядюшкой.

– Вы, Федор Филиппыч, упомянули сейчас о богатстве.

А я смотрю так: только в той семье, куда вошла жена, что называется в одном платье, муж может считать себя главой. Жена должна быть ему всем обязана, – продолжает он, опять шагая по гостиной. – Я сам человек небогатый. Но, повторяю, денег я не ищу. Мне нужна красивая, веселая, кроткая и здоровая девушка. Главное, здоровая.

– С сельскохозяйственных курсов? – спрашивает Соня.

Все оглядываются на нее. Дядюшка хохочет.

Но Нелидов серьезен. Он перестает ходить по комнате и глядит на Соню. Пальцы его нервно играют цепочкой часов.

– Почему с курсов? – сквозь зубы спрашивает он.

– Так… Вы нарисовали очень подходящий образ. Вы слышали, конечно, что эти курсы вновь открываются в Москве?

– Н-нет… Извините. Я этим не интересовался. Как и вообще никакими курсами.

– Обскурант! Что и говорить! – смеется дядюшка, И обвивает себя новым клубом дыма. – А ведь Соня попала в самую точку, Николай Юрьевич. Вашей жене придется хозяйничать…

– Обязательно.

– Коров доить? – кротко подхватывает Соня.

Она стискивает захолодевшие пальчики Мани, как будто говорит: «Не дадим тебя в обиду…»

– Н-не совсем… Но во всяком случае… белоручкой жить не придется… Моя матушка и я, мы оба работаем, как батраки. А физический труд – первое Условие здоровья.

– Вот я и говорю, женитесь на курсистке. Учить ее не придется.

– Прежде всего, Софья Васильевна, для меня курсистка не женщина.

– Вот как!

– Не женщина, – холодно повторяет Нелидов, не повышая голоса. – Девушка, ушедшая на заработок в контору, на железную дорогу или телеграф, – он делает пренебрежительный жест маленькой породили рукой, – все равно… Девушка, привыкшая бок о бок со студентами вращаться в аудитории, на сходках, в анатомическом театре, – уже утратила в моих глазах все обаяние женственности.

– Об-ску-ра-ант… – напевает дядюшка, утопая сизом тумане.

– Я не понимаю людей, которые увлекаются акушерками, массажистками, дантистками. Ремесло нагадывает свою печать. Поцеловать руку, которая дергает зубы…

– У живых и мертвых…

– Как у мертвых? – Лицо Веры Филипповны полно ужаса.

– Они учатся на мертвецах, Верочка. Посадят перед ними в кресло мертвеца. Они и дергают.

– О!!! – Вера Филипповна бледнеет.

Соня хохочет.

После маленькой паузы Нелидов продолжает, как бы думая вслух:

– Вступать в брак имеют право только физически здоровые люди. Чтобы не грозили ни им, ни детям призраки чахотки, эпилепсии, помешательства, самоубийства. Ни одно, словом, из проклятий наследственности.

– Ах, вот в этом вы правы! Теперь я вас поняла.

Лицо Веры Филипповны сияет. Разве она сама не была всегда здоровой? Не передала она разве Соне счастливого организма?

– А как это узнать? – вдруг спрашивает Горленко.

Все на него смотрят. Он конфузится и смолкает. Большие пальцы его грубых рук неуверенно играют на животе.

Нелидов садится на стоящий по дороге стул. Он ставит локти на колени и берет в руки голову.

Все глядят молча. Чего-то ждут.

– Вырождение… – говорит он сразу изменившимся голосом. – Какой ужас! И как мало об этом думают! И кто из нас не повинен в эхом преступлении? Вы, Вера Филипповна, сейчас как женщина, как мать с полуслова поняли мою мысль. Какое страдание родить детей, заранее обреченных на гибель! Ежечасно ждать, когда дамоклов меч сорвет над их головой. Мой брат… полюбил девушку с наследственной чахоткой. Он знал об этом. Но страсть была сильнее осторожности. И вот теперь схоронил третьего ребенка. А жена его умирает медленной смертью на его глазах.

– Несчастный человек! – искренне восклицает Вера Филипповна.

– Когда я жил в Лондоне, я сдружился с лордом Файфом. Это был превосходный человек. Он женился по страстной любви на дочери алкоголика. Тоже лорда и баронета. И жена его, красивая и нежная, в двадцать пять лет была уже неизлечимой пьяницей. А их единственный ребенок – идиот…

– Боже мой!

– Вся жизнь моего друга была направлена к тому, чтобы скрыть позорную семейную тайну. Этот «скелет в доме», как говорят англичане. И все-таки он безумно любил эту женщину. Когда она начинала страдать запоем, он запирался в имении. Ради нее он отказался от политической деятельности. Он был очень талантлив, даже выдающийся человек!

– Я бы повесился на его месте, – бурчит Горленко.

Нелидов поднимает голову и встает.

– Да, чтобы отрезвить общество и спасти человечество от вырождения, нужна жестокость. Нужно законом воспретить браки невропатам. И беспощадно карать за нарушение закона. Как карают за подлог и убийство. Потому что здесь, в сущности, есть и то, и другое.

– Ну, тоже! – вдруг раздражается дядюшка, вспоминая что-то, очевидно, наболевшее и разом забывая корректность – Посмотрел бы я, как помешали бы мне сойтись с любимой женщиной! К черту бы все и всех послал!

– Дядюшка! Вы – прелесть! – Соня кидается целовать его.

– Ведь это эгоизм, Федя. А дети?

– Не было бы детей.

– А! – холодно восклицает Нелидов и поднимает брови. – Но для меня брак без детей теряет смысл.

Дядюшка свищет:

– Кто мне запретит быть счастливым, коль я хочу?

– Мы – не дикари…

Дядюшка вдруг багровеет.

– Общественные интересы, скажете? Полноте, Николай Юрьевич! Все это ничего больше, как страх жизни и боязнь страданий! Страх за собственную шкуру говорит в вас. А ну, представьте, как вас полюбит дивное существо! Тем только и повинное, что у нее там, в пятом колене, что ли, кто-нибудь рехнулся либо удавился? И вы от нее за это отступитесь?

– Отступлюсь.

– А если сами будете любить?

Нелидов молчит. Он бледнеет. И все это видят.

– Все равно отступлюсь, – глухо говорит он.

– Тьфу! Пропасть! Вот уж это жестокость… настоящая… Из-за каких-то там будущих призрачных несчастий разбивать свою и чужую жизнь… Это – трусость, Николай Юрьевич!

– Но уж это ты… тово…

– Федя! Бог с тобой! Вот разошелся!

– Дядюшка… Прелесть! Я вас задушу поцелуями.

– Отстань, Сонька! Чему обрадовалась? Ну и молодежь пошла! Крови в вас нет… Точно из папье-маше сделаны. А вы… простите меня… Вы настоящий помещик, Николай Юрьевич! Вы о любви и семье точно об усовершенствовании холмогорского скота толкуете. Черт побери! Это уважение к личности называется.

– Маня… Что с нею?

Она вскочила, открыв широко рот, как бы ловя воздух. Мертвенно белая, хватаясь руками за грудь. Потом вдруг взмахнула ими. Истерический полусдавленный вопль вырвался из ее горла.

Она бежит. Соня кидается за нею.

Все вскочили в смятении. Издали несутся дикие, истерические вопли.

– Зажгите огонь! Огонь! – кричит хозяйка, бросаясь в темные комнаты наверх.

Когда она возвращается, Нелидов неподвижно стоит, стиснув губы.

Он прощается наскоро. Он даже не спрашивает, что случилось с Маней. Его не удерживают.

Сгорбившись, пригнувшись к луке седла, скачет домой, погоняя лошадь, как будто за ним мчатся Горгоны со змеями в руках. «Забыть ее скорее! Забыть…»

– О чем, Манечка? Что с тобой? – наперебой спрашивают хозяйка и дядюшка.

Прошло уже два часа. Маня, вся разбитая припадком, лежит на постели.

– Так… Право, не знаю… Он так страшно… так жестоко говорил… Милый дядюшка… Сядьте подле! Вы такой добрый. Как вы хорошо ему возражали! «Где тут уважение к личности?» Ах!.. Это так ужасно…

– Опять плачет… Ну, полно. Полно!

Одной Соне Маня признается. Конечно, он говорил о ней. Он уже считает ее своей невестой. И вдруг окажется, что в роду у нее кто-нибудь алкоголик, эпилептик. Остается ведь только умереть. Потому что он разлюбит… проклянет… отречется… Она опять начинает отчаянно рыдать.

Она точно чего-то не договаривает.

Соне вдруг становится жутко. Она вспоминает…

– Послушай, Маня! Послушай… Что мне пришло голову… Может быть, вправду и у тебя…

Маня стоит перед нею, вся выпрямившись, с дикими, блуждающими глазами.

– Молчи!.. Молчи!.. Молчи!.. Не смей, никогда… Не аукнись ему! Я здорова, здорова… Боже мой!

Она падает на подушки и смолкает. Только во тело ее долго вздрагивает и дергается.

Соня молчит, зажмурившись. Она начинает догадываться.


Проходит три дня. Словно туча опустилась над домом. Все притихли как бы в ожидании беды. Да и погода испортилась. Дожди. Прохладно.

Горленко опять все дни в поле. Один дядюшка не унывает. И, надев непромокаемый плащ, каждый вечер идет на свидание в Липовку.

– Штейнбах приехал? – спрашивает он постоянно сторожа. И в ответ слышит:

– Никак нет. А ждем каждый день.

Нелидов едет в Лысогоры. Страсть вцепилась в его сердце когтями. И этого зверя не осилить. Как бы то ни было, если даже оправдаются его догадки, он должен жениться. Назад нет дороги. Своими собственными руками, поддавшись безумному порыву, он сломал свою жизнь в корне. Но низость чужда ему. Он один ответит за свою ошибку. Он даст имя этой девушке. Он будет ежегодно выдавать ей сумму, которой хватит на то, чтобы прожить безбедно. Лишь бы никогда не видеть ее потом! Никогда не поддаться вновь преступной слабости…

Он идет на крыльцо. Исхудавший, потемневший, больной.

Никто, кроме Мани, не видит его. Она кидается в переднюю и останавливается перед ним.

Она ничего не говорит. Не спрашивает. Только из огромных глаз ее глядит на него ее душа. Любящая и покорная.

– Мари…

Забыв все мгновенно, он смотрит в эти глаза, сверкающие слезами. Он побежден.

Тогда она берет его руку и приникает к ней губами.

Он вздрагивает, как обожженный. Он хватает ее в объятия. Целует захолодевшее личико жадно, алчно, с той же больной, жестокой страстью.

– О!.. Я умираю… – говорит Маня. Этот голос отрезвляет его. Слышатся чьи-то шаги. Чья-то речь.

Он знает, что где-то тут вешалка. Но перед глазами туман. Он беспомощно шарит по стене. Тогда Маня молча берет пальто из его рук и вешает его сама.

В это мгновение Вера Филипповна входит. Один быстрый взгляд на их лица. И улыбка становится напряженной.

– Ай-ай!.. Что с вами? Вы были больны?

– Устал на работе. Зато хлеб уже свезен…

– Уже? Вот счастливец!

– Эврика! – радостно говорит Нелидов, на террасе пожимая руку хозяина. – Пойдемте в кабинет. Я привез хорошие вести.

– Что такое? – Горленко садится на диван и открывает ящик с сигарами. – Эх, память! Все забываю, что вы не курите…

– Мы строим винокуренный завод…

– Кто строит? – с выпученными глазами говорит Горленко.

– Вы, я, Галаган, Лизогуб… Дело будет на паях. В этом есть потребность сейчас. Я уже наводил справки.

Горленко свищет.

– А карбованцев где возьмем? Без них что начнешь?

– Я продам участок леса. И деньги будут вообще, – настойчиво твердит Нелидов. И нервно ударяет по столу рукой.

– Штейнбах раскошелится, что ли? – глаза Нелидова делаются светлыми, как сталь.

– Обязываться жиду? Фи!.. Довольно того, что его отец скупил векселя моих кредиторов. Не напоминайте мне о Штейнбахе! Когда я подумаю, что в доме моего прадеда, в его опочивальне, где ночевала Екатерина Вторая… на этой самой кровати, под балдахином спит наглый жид… Довольно! Я могу наговорить глупостей.

– Тэ-эк-с… Тогда я уже ничего не понимаю. У нас, помещиков, во всей округе и пяти свободных тысяч не найдешь.

– Нам дадут субсидию, – небрежно бросает Нелидов.

– Что-о-о?

– Нам дадут субсидию, – повторяет он. И нежный румянец загорается на его худых щеках. – Я это знаю. Из верных источников. Это важно для края. Особенно теперь, когда такая масса безработных.

Горленко слушает, полуоткрыв рот. «Ну и ловкач! Нужны ему интересы края… И безработные…» Но тут же он вспоминает о братьях Нелидова, служащих в министерстве, об его связях, о губернаторе. Взглянув пристально в эти жесткие глаза, он понимает, что у Нелидова субсидия почти в кармане. Иначе не стал бы он говорить так уверенно.

– Ну что ж? Берите и меня в долю! Кого еще?

И они увлекаются на целый час сметами, проектами, ожидаемыми выгодами. Оба мечтают разбогатеть. Оба мечтают сохранить родовые гнезда.

За дверью звучит нетерпеливый голос хозяйки:

– Ужинать, господа! Что у вас там за заговор. Отоприте, пожалуйста! Котлеты стынут…

За ужином Нелидов опять сдержан, почти сух. Так стыдно за свой порыв! Ему даже жутко. «Наваждение», – думает он со злобой. При первом прикосновении к этой девушке он летит куда-то головой вниз, в черную бездну. Не так надо выбирать. Не так надо жениться. Он точно слепец бродит в темноте. Довольно безумия!

Он почти не глядит на Маню. А она так долго ждала его, сидя на ступеньках террасы. Она так преданно глядит на него сейчас, вся затихшая. «Такая трогательная», – думает Соня.

После ужина, уловив минуту, когда девушки выходят покормить косточками собак, Нелидов говорит хозяйке:

– Вера Филипповна, мне нужен ваш совет. Можете вы уделить мне четверть часа?

У Веры Филипповны жалкое лицо.

– Пойдемте ко мне в таком случае…

Горленко и дядюшка остаются одни за столом.

Они молча курят и глядят друг на друга круглыми глазами.

– Прошу заранее извинения, – предупреждает Нелидов и с легким поклоном присаживается на край софы.

Вера Филипповна заметно волнуется.

– В чем дело, Николай Юрьевич?

– Вы, конечно, догадываетесь? – Взгляд стальных глаз как бы вонзается в ее добродушное лицо. – Я хочу знать все… Решительно все о Ma… О mademoiselle Ельцовой…

Вера Филипповна беспомощно разводит руками, но он не дает ей опомниться. Он требует, во-первых, соблюдения глубочайшей тайны, в интересах самой Мари… Потому что он ведь не решил. Он ничего еще не решил.

– Помните вы наш разговор о наследственности, Вера Филипповна? Я не возьму назад ни одного слова. Моя жена должна быть из вполне здоровой, вполне нормальной семьи. Вы знаете семью Mademoiselle Ельцовой?

Она должна сознаться, что знает очень немного. Нелидов берется за ворот рубашки, как будто ему душно.

– Вот… именно так… Я этого боялся…

– Да позвольте… Что же я сказала такого? – торопится хозяйка, чувствуя себя несчастной. – Чего вообще вам бояться, Николай Юрьевич? Если насчет истерики? Так ведь это со всякой может быть!

– У вас они были?

– У меня? Нет, у меня не было. Но это еще ровно ничего не доказывает.

Нелидов нетерпеливо закусывает губы.

– Я не скрою от вас моего интереса к mademoiselle Ельцовой. Но именно ввиду серьезности моих намерений я не могу сейчас решиться. Осенью я съезжу в Москву. И там познакомлюсь с ее семьей. Все-таки… скажите, пожалуйста, сейчас, что вы знаете… Кто ее отец?

– Он умер… Полковник в отставке…

– А! – облегченно срывается у Нелидова. – Причина смерти вам неизвестна?

– Нет, конечно. Боже мой! Почему умирают люди? Ну, просто… пришла смерть.

– К сожалению, это не так просто, как вы думаете, дорогая Вера Филипповна! Может быть, он был алкоголиком? Не знаете? Ну, что делать? А мать ее жива? Вы знакомы?

– По правде сказать… Видите ли, в чем дело, – лепечет она, перебирая и разглядывая свои кольца. – Я ее никогда не видала. Ее нельзя видеть… у нее, кажется, отнялись ноги… Что-то в этом роде… На нервной почве…

Не глядя на гостя, она чувствует, что он насторожился.

Начинается странный, какой-то бредовый разговор. Он допрашивает, переспрашивает, доискивается. Чудный брат? Прекрасная сестра? Все это хорошо. Но мать-то ведь больна? И почему такая тайна, психопатка?

– О, что вы? Неужели если ноги отнялись, значит, уже психопатка?

– Невропатка, по меньшей мере… А это соседство близкое, – с бледной усмешкой говорит он. – Не бывает дыма без огня, дорогая Вера Филипповна!

Задав еще несколько внезапных вопросов и совсем сбив с толку бедную женщину, он встает и прощается.

У Веры Филипповны горит лицо. Она прикладывает к щекам похолодевшие руки. – Когда же вы к нам?

– Когда позволят дела. Благодарю вас…

«Опять отгородился стенкой!..» – с отчаянием думает хозяйка, выходя на крыльцо.

Маня и Соня уже там. Ждут, недвижно сидя на скамье галерейки.

Через минуту шарабан выезжает за ворота.

«Уехал… Бегло простившись… Ни одного слова… Уж и осторожен же!..» – с горечью думает Соня.

Маня молча большими глазами глядит во тьму.

Что она там видит?

– Да почти решился! – объясняет Вера Филипповна, запершись в кабинете с мужчинами. – «Я, – говорит, – не скрываю своих намерений…» Фу!.. И задал же он мне там баню! Прямо судебный следователь… Недоверчив до чего! На словах ловит. – Она рассказывает все в подробностях.

– И Маню, стало быть, в ненормальности заподозрил? Фу; ты черт! – смеется дядюшка. – Да это у него психоз… Н-да… Скается с ним девчурка. Жаль мне ее. Характер кремень у нашего обскуранта!

– Удивительно жаль! – сердится Вера Филиповна, ходя крупными шагами по комнате. – Первой дамой в уезде будет. Кто она, в сущности? Сандрильона[52]52
  Золушка от франц. Cendrilion.


[Закрыть]
… И вдруг такая блестящая партия!

– Н-ну! От такого «блеска» избави Бог всякую!

– А я-то мечтала, что Соня…

– Нужен он твоей Соне, как прошлогодний снег.

– Этот брак расстроить надо. Маня через год в другого влюбится. А он, видите ли, развода не признает! Не будем губить девочку.

– Да ты с ума сошел, Федя!

Горленко неожиданно багровеет и накидывается на жену.

– От-то баба! Да и ты дурень, Хведор! Либо женится, либо нет… Бабушка на двое сказала… А уж он разводить собрался. Эй, жинка! Держи язык за зубами. Скаемся мы потом с дивчиной! Хоть бы уезжали они обе на свои курсы! – с сердцем говорит он, выходя. И хлопает дверью.


– Маня… Маня… Штейнбах приехал…

Как буря, Соня врывается в светелку. Она задыхается. Она помертвела от сердцебиения.

Маня плакала ночью, и сейчас у нее болит голова. Но тут она поднимается на постели, вся прямая и неподвижная. Словно кукла, в которой дернули пружину. Она с ужасом глядит огромными глазами. Она отказывается верить.

– Зачем? – шепотом спрашивает она.

– Ах, Боже мой! Ну что же ты? Вставай! Иди. Ведь он же для тебя приехал…

– Я не пойду… Не могу…

– Боишься?

Маня молчит. Но лицо отвечает за нее.

– Иди ты… Ради Бога, Соня!.. Иди и скажи ему… Все… Я не могу его видеть…

– Что сказать? Да ты с ума сошла! Разве можно третьему лицу давать такие поручения? Где твоя гордость, наконец? Да разве, в сущности, ты чем-нибудь перед ним виновата? Ну, увлеклась… А теперь полюбила другого… Так и скажи. Только скажи мягче. Если он тебя не разлюбил еще, ему будет больно. Не смей ему делать больно! Слышишь?

– Не могу. Скажи ты.

– Боже мой! Как ты его боишься? Почему? Неужели ты воображаешь, что он унизится до мести? Такой великодушный! И что ты для него? Одна из тысяч! Неужели он не видал таких? Услышит о Нелидове… И вежливо даст ему дорогу… Вот и все! Ну, я иду! А ты одевайся и выходи! И помни, Маня. Оскорблять его не смей! Я отрекусь от тебя, если ты его заденешь.

Ее шаги звучат по лестнице. Так быстро-быстро…

Маня сидит на постели, сгорбившись, спрятав лицо в руках. Плечи ее дрожат мелкой дрожью.

Почему она думала, что этой встречи уже не будет?


– Здравствуйте, Марк Александрович! Куда же вы пропали? – развязно спрашивает Соня, стоя перед Штейнбахом, задыхающаяся, с пятнами на лице.

Вера Филипповна, красная и смущенная, быстро встает.

– Соня, займи дорогого гостя. Мне по хозяйству надо… Вы, конечно, останетесь пить чай? Сейчас подают… Извините… На минутку…

«Позорно бежала», – думает Соня.

– Пойдемте в парк… Здесь душно! – говорит она, опять меняясь в лице.

«О, какие у него глаза! Они глядят прямо в душу…»

Она спешит вперед.

– А Маня… Мария… Сергеевна выйдет?

Его голос дрожит. И у Сони падает сердце. – Да, конечно… У нее, кажется, голова болит…



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34