Мой дедушка Джабир

- Да нет, - отозвался Джалиль, смотря куда-то поверх голов своих друзей, - Сдается мне кто-то специально заманил наших в ловушку.

- Мне не верится, что кто-то из своих мог пойти на предательство, - сказав это скороговоркой, Гафар резко поднялся и взяв ведро, быстрым шагом направился к колодцу, затем остановился, и, повернувшись в сторону Джалиля, почти выкрикнул, ненароком обратив на себя внимание

собравшихся во дворе сельчан, - Если это не подтвердится, что ты людям скажешь? Придется

держать перед ними ответ.

Джалиль ничего не ответил. Только тихо, самому себе под нос пробурчал, - Ладно, поживем

увидим, мне тоже не хочется в это верить.

Несмотря на то, что прошло уже три дня со дня пробуждения Джабира, народу во дворе дома

меньше не становилось. Вот и сейчас, встретив очередную партию гостей из соседнего села Гала и

угостив их с дороги терпким, душистым чаем и нехитрыми сладостями, друзья вновь вернулись на

свои места под столетним тутовым деревом, раскинувшим свои ветви далеко за пределы двора.

- Я где-то с тобой могу согласиться, Джалиль, - отозвался Бадал, - Эти социалисты на что

угодно пойдут ради своей цели.

- Социалисты?! Видать тебе есть что сказать. Ну, говори, не томи, - с нетерпением в голосе

проговорил Джалиль и повернувшись к Бадалу, вперил в него тревожный взгляд в ожидании плохих

новостей.

- Ты же знаешь Гара Джабира?

- Ну да!

- Так вот, говорят, что он часто стал ходить в дом Узун Салима, из Мешхеда.

- Это тот самый горлопан, который мутит всех на Балаханинских промыслах?

- Он самый. Сволочь неблагодарная, - желваки на лице Бадала заходили ходуном, что

говорило о его крайней озлобленности, - Человека приютили, дали работу, а он кусает руку

кормящую. Помните в каком виде он пришел в деревню, если бы не наши аксакалы, попросившие

за него у хозяина промысла Агамирзы бека, кто его взял бы на работу?

- Что-то я связи не улавливаю. Причем здесь эти смутьяны, - встрял в разговор Гамзат.

- А при том, что с недавних пор они, чтобы усилиться, объединились с дашнаками.

- И ты думаешь, что Гара Джабир…?

- Ну…, утверждать не могу.

После некоторой паузы, в течении которой они помогли подошедшему Гафару опустошить

ведро с водой в большущий самовар, друзья вновь расселись по своим местам. Гафар, которому

почему-то не сиделось на месте, принялся колоть дрова для розжига самовара, остальные молча

следили за его проворными действиями, периодически отлучаясь, чтобы обслужить гостей, поднося им чай и сладости.

- Почему он не был с ними в тот день, ведь вроде должен был быть. Он знал про все - сколько, когда, где.

- Гафар перестал махать топором и смотря на разъяренного Бадала, спросил, - О чем это он, Джалиль?

- О Гара Джабире. Говорит, он связался с социалистами. Ладно Бадал, скажи ребятам, пусть

присмотрят за ним.

- За кем, за Узун Салимом или Гара Джабиром?

- Да за обоими!

- А что за ними смотреть, - с язвительной ухмылкой на лице сказал Гамзат, - Прижать немного, сами все выложат.

- И то правда. Ладно, обмозгуем это дело, да и с Джабиром надо посоветоваться.

Почти до самой ночи друзья оставались во дворе дома Белого Джабира, обсуждая возможное

предательство, и лиц, могущих быть замешанными в этом. В конце концов в одном их мнение

сошлось - предательство было, и оставлять это безнаказанно само по себе было бы тоже

предательством, - предательством памяти погибших друзей-односельчан.

3.

Уже почти рассвело, когда телега с дознавателями прибыла на место убийства. Ветер не

прекращался. Волны Каспия поднимались на дыбы и низвергаясь вниз бесконечно гремели, как

будто падали в глубокую бездну. Шипя и пенясь, море на все лады издавало сонм устрашающих

звуков. Клубы пыли и песка носились в воздухе, создавая нешуточный туман, отчего видимость

была всего несколько метров. Ветер, почти занес песком трупы, и только в белевшем тут и там

исподнем белье убитых угадывались очертания их тел. Джабир несмотря на то, что более двух суток

не сомкнул глаз, терпеливо дождался окончания кое-как проведенных дознавателями

следственных действий, и сопроводив их до местного морга, поехал домой.

У калитки дома был привязан конь Джалиля. До неприличия рыжего богатыря - карабахца

невозможно было не узнать даже в таком непроглядном пылевом тумане. Он и обрадовался, и в то

же время обеспокоился столь ранним приходом друга, - “не случилось ли чего” - подумал он и

быстро спешившись, отвязал рыжего богатыря и завел обоих коней в сарай, где, насыпав им овса и

налив свежей воды в корыто, поспешил в дом, встречать друга.

- Брат, Джалиль, как я рад тебя видеть, добро пожаловать, как ты, как домашние, все ли

хорошо, - раскрыв широко руки, Джабир заключил друга в железные объятья, затем резко

отстранив, потряс по-дружески за плечи, заглядывая в глаза и широко улыбаясь.

- Да, брат, все хорошо, домашние шлют привет тебе и всем твоим домочадцам.

- Садись позавтракаем, хотя уже время обеда.

- Нет, Джабир, дорогой, некогда угощаться, я зашел тебя предупредить, - потупив взгляд и

тяжело вздохнув, Джалиль выпалил скороговоркой, - Вчера вечером арестовали Гамид бека.

- Что ты говоришь? - воскликнул Джабир. Он плотно сжал губы, отчего те превратились в узкую

белую линию, а рука инстинктивно потянулась к ножным. Джабир медленно опустился на ковер и

устремив взгляд вдаль, спросил.

- Расскажи все по порядку.

- Из города приезжал отряд из пяти всадников, - Джалиль говорил, низко опустив голову, словно сам был виновником случившегося несчастья. Было ясно, что в лучшем случае Гамид бека

ждет Сибирь, а в худшем…

- Я сам не видел, но ребята говорят, что среди них был Гара Джабир, - продолжал бубнить

Джалиль, - И не только был, а еще и командовал солдатами. Они перевернули весь дом в поисках

его сыновей. Особо лютовал Джабир, видимо припомнил Гамид беку как тот унизил его на

сватовстве к Бану.

- Сволочь, мерзавец, он мне за все ответит, собачий сын!

Джабир резко вскочил с места и схватив на ходу винтовку, прислоненную к косяку двери, ринулся во двор, на пути сбив с ног младшего брата, подававшего им чай на подносе. Треск

разбитых стаканов и звон скатившегося с лестницы подноса встревожил женщин, находившихся в

доме. Мать Джабира почуяв неладное выскочила с женской половины дома и кинулась за ним.

Джалиль, в свою очередь, тоже бросился за Джабиром и перехватил его, когда тот уже собирался

вскочить в седло.

- Стой, Джабир, не спеши, надо все обдумать, сгоряча можно наломать дров и еще больше

усугубить ситуацию.

- А что с Бану, где она сейчас, а Зейнаб хатун, а Пери ханым? Ты предлагаешь мне сидеть

сложа руки и ждать чего-то?!

- Конечно нет, но и так нельзя действовать. Ты сам всегда нам говорил, что голова в любых

ситуациях должна быть холодной, только так можно найти и принять правильное решение.

Успокойся, прошу тебя! И Бану и Зейнаб хатун и Пери ханым в полном порядке. Я, конечно, с их

согласия, отправил их в городской дом в Ичери Шяхяр, Гамзат и Бадал с ними, так что они в

относительной безопасности. Сейчас вопрос надо решать не с Гара Джабиром, с ним мы

поквитаемся в свое время, а с начальством, которое отдало приказ об аресте Гамид бека.

Немного придя в себя, Джабир отошел в сторону и подбоченившись, устремил прищуренный

взгляд куда-то в даль.

Ты прав. С этим мерзавцем разберемся позже, - помолчав еще несколько секунд, Джабир

резко повернулся к Джалилю, всем своим видом давая понять, что принял решение, - Давай быстро

к Акрам Аге, он посоветует, что надо делать.

Вскочив на коней, они с места припустили галопом. Несмотря на полуденный час, улицы были

пустынны. Ветер понемногу стихал, но его порывы вновь и вновь поднимали воронки из пыли

опавших листьев, так красиво пестревших в причудливом танце всеми красками осени на фоне

серых нестройных заборов из песчанника.

Проскакав еще несколько десятков метров, Джабир резко натянул поводья, отчего его конь, остановившись, встал на дыбы. Джалиль на своем рыжем карабахце по инерции проскочил

товарища, но тоже резко остановил коня подняв его на дыбы и развернул его к Джабиру.

- Ну что еще? - с удивлением спросил Джалиль, опасаясь, что Джабир передумал и решил все

же в первую очередь поквитаться с Гара Джабиром.

- Послушай, ты же не говорил с людьми Гамид бека после его ареста? - спросил Джабир, натягивая поводья своей лошади, пытаясь удержать ее на месте после дикой скачки, - Ты же не

знаешь всего того, что там произошло?

- Нет, - с удивлением и некоторым интересом ответил Джалиль, - Деталей не знаю, а зачем

ты спрашиваешь?

- Нам надо поговорить с его людьми, выяснить все, что произошло вчера вечером, а потом

уже обращаться к Акрам Аге.

- Все верно брат, правильно говоришь.

Развернув коней, друзья, поскакали к дому Гамид бека.

Ах, как порой стучало его сердце, когда он, направляясь куда-либо по делам, специально

прокладывал свой маршрут через улицу, где располагался дом Гамид бека, в надежде увидеть свою

любимую, безмерно желанную и все же очень далекую несбыточную мечту, свою Бану. Как

трепетало все его существо, как невероятно он был счастлив, когда мог у дома ненароком

повстречать ее, единственную и неповторимую, свою Бану. Сейчас же сердце его обливалось

кровью от тоски и бессилия. Ему хотелось, как в былые времена, с остервенением наброситься на

врага, да что там - на весь мир, так бесцеремонно ополчившийся против его любимой, и оградить

ее от всех напастей и неприятностей, дать ей успокоение и защиту и еще больше доказать свою

любовь и преданность.

В первый и, наверное, в последний раз он был в доме у Гамид бека, как почетный гость, еще

мальчиком. Отец Гамид бека Салман бек и дед Джабира Полад устад приходились друг-другу

дальними родственниками и еще с молодости были очень дружны. Их дружба, проверенная

временем и испытаниями, в преклонном возрасте, стала еще крепче, и они очень дорожили ею, часто вместе проводя свободное время.

В тот день дед взял его с собой на суннет той (обрезание) внуков Салман бека Гасана и Гусейна

- младших братьев Бану. Для Джабира это был незабываемый праздник. Еще с вечера были

приготовлены парадные одеяния, купленные задолго до торжества. Весь костюм, от светло серой

чухи с серебряными газырями, кипельно белого атласного бешмета с вышивкой на стоячем

воротнике, до папахи-каракульчи и кожаными сапогами, был куплен дедом в Баку специально для

этого случая. Особенной гордостью Джабира был серебряный кинжал, подаренный дедом в день

его первого дня рождения, и до сих пор лежавший в сундуке у бабушки Бикя. Но вот, наконец, накануне празднества, ему вручили этот кинжал, с которым он возился до полуночи, тщательно

начищая его и готовя к выходу в свет, с ним же и уснув.

Наутро, к тому времени уже 10-ти летний Джабир, высоко задрав голову и держа одну руку

на рукояти кинжала, шел рядом с дедом, как взрослый джигит, на праздник в дом Гамид бека.

Солнце еще не достигло зенита, когда они подошли к настежь распахнутым большим воротам

бекского дома. Тут и там сновали нукеры с подносами со всевозможными угощениями, обслуживая

гостей в специально сооруженной для этого белой палатке с высокой конусообразной крышей. В

левом углу двора, под двумя вековыми тутовыми деревьями был устроен большой оджаг, где

несколько женщин - поварих, готовя угощения для гостей, бойко отдавали распоряжения молодым

девушкам и юношам, помогавшим им. Выражение лиц поварих были до невозможности “серьезны

и озабочены” выпавшим на их счастливую долю столь важного и ответственного мероприятия. Весь

двор был устлан дорогими коврами, по которым Джабир старался ступать с осторожностью, боясь

их запачкать.

Сменяя одна другую, к дому подъезжали коляски с богато одетыми мужчинами как в

национальной одежде, так и в неведомых Джабиру черных костюмах с высокими чудными

папахами из гладкого атласа-мехмери, и странными лакированными туфлями-галошами. Вкусные

клубы дыма разносились по всей округе, привлекая бродячих собак, которых умело разгоняли

соседские мальчишки, получавшие за это благодарность в виде разнообразных сладостей.

Деда, как почетного гостя, пригласили в дом, и Салман бек усадил его рядом с собой, с

особым удовольствием и почетом рекомендовав всем собравшимся гостям, как своего старейшего

и преданного друга.

Сам зал, где они восседали, произвел на Джабира ошеломляющее впечатление. Он был так

красочен, так красиво обставлен невиданной доселе Джабиром (он даже не знал, как это

называется) мебелью, что он долгое время не мог прийти в себя и все озирался по сторонам, стараясь получше рассмотреть и хорошо запомнить все детали позолоченных колонн, поддерживающие высокий белоснежный потолок, опоясанный по периметру многоярусными

гипсовыми падугами с витиеватыми узорами по углам. Изящные чугунные люстры со стеклянными

колпаками нисколечко не чадили, а наоборот разливали чистый, не дрожащий, как в их

керосиновой лампе, свет. Мальчик в первый раз в своей жизни сел за стол, устланный белоснежной

скатертью и сервированный расписной посудой из тончайшего севрского фарфора. А сколько здесь

было бокалов, фужеров, стопок, начищенных до зеркальной белизны серебряных вилок и ложек, предназначение которых Джабир даже не мог предположить. И, в конце концов, - обилие и

разнообразие кушаний, состоящих как из национальных, так и “заморских” блюд, приготовленных

поварами, специально выписанными для этого случая из городских фешенебельных ресторанов и

знаменитых французских кафе-бистро. Также надо отметить большие вазы на высоких ножках,

низвергающие из себя гигантские гроздья сочного винограда и другие доселе неизвестные

Джабиру причудливые фрукты разнообразных форм и цветов. Особое восхищение у Джабира

вызвали батареи бутылок с красочными этикетками и непонятными буквами-закорючками на них, а хрустальные графины различных форм и размеров с цветными напитками – вовсе ввели

маленького Джабира в ступор.

- Почему у нас дома все по-другому, почему вместо этих красивых предметов у нас только

ниши в стенах, заполненные немудреной посудой да керосиновые лампы под низким потолком? -

думал он, и приготовил много других вопросов, которые собирался задать своему деду после

окончания торжества.

Еще долго после этого он сравнивал быт в своем доме с тем, что он увидел в доме Гамид бека

и каждый раз подмечал большую разницу во всем, начиная от одежды родителей и братьев и

сестер, заканчивая скудным разнообразием угощений, приготовленными на праздники матерью.

Поначалу он не понимал обуревавших его чувств, которые зародили в нем многочисленные

вопросы, на которые отец и дед отвечали односложно, а чаще и вовсе не отвечали, переводя

разговор на другие темы. Но со временем он понял, что его эго было уязвлено пониманием того, что отец и дед не самые первые люди в мире, и что на свете есть другие, более значимые и важные

персоны, вершащие судьбы людей и стран.

Сегодня, подъезжая к дому Гамид бека и вспоминая свое первое посещение этого дома, он

осознал, что не все решают деньги, что существует высшая сила, которая может в одночасье

превратить вершителя судеб в бесправного арестанта, а из негодяя, мерзавца, вора и пройдохи, вроде Гара Джабира - сделать важного государственного мужа, вершителя тех самых судеб.

Человек может потерять богатство мирское, но никогда не должен допустить потери

богатства духовного, если, конечно, оно у него есть…

4.

Месяц над нашею крышею светит,

Вечер стоит у двора.

Маленьким птичкам

И маленьким детям

Спать наступила пора.

В самые тяжелые моменты своей жизни он напевал эту колыбельную, которую когда-то пела

ему его мать. Он помнил эту детскую песенку всю, до самого конца, хотя пела она ему ее всего-то

год, первый год его жизни, который был последним годом ее.

Завтра проснешься — и ясное солнце

Снова взойдет над тобой…

Спи, мой воробушек,

Спи, мой сыночек,

Спи, мой звоночек родной.

Он отчетливо помнил ее ласковый голос, тиканье настенных часов с кукушкой, неровные

белые стены тесной комнатушки, маленькое окошко, выкрашенное в сине-голубой цвет и ничем не

занавешенное, пол сплошь устланный не особо искусно сотканными цветастыми паласами, из

верблюжьей шерсти грубой выделки, и невысокий, сбитый из кривых, темно-коричневых бревен

потолок.

Голос матери перекликался со свистом сверчка, притаившегося где-то за сундуком и скрипом

его люльки, которую смастерил его дед - плотник Гара Газанфар. А может все эти воспоминания

были выдуманы его воображением, не всегда здоровым, но несомненно богатым. Иначе, как все

эти подробности могли сохраниться в голове у годовалого дитя.

Спи, моя крошка,

Мой птенчик пригожий,

Баюшки-баю-баю.

Пусть никакая печаль не тревожит

Детскую душу твою.

Ты не увидишь ни горя, ни муки,

Доли не встретишь лихой…

Спи, мой воробушек,

Спи, мой сыночек,

Спи, мой звоночек родной.

Детство Гара Джабира, кстати прозванного так в силу поразительного сходства со своим

дедом Гара Газанфаром, достаточно зажиточным плотником - крестьянином из Карабаха, сколотившим под конец жизни состояние на выращивании хлопка, было по большей части

безрадостным. Рано потеряв мать, он остался на попечении бабушки со стороны матери. Бабушка

Амина хатун, которая была из обедневшего Карабахского бекского рода, была женщиной властной.

Поэтому, когда отец Черного Джабира, торговец хлопком-сырцом Мешади Джаббар, не долго

погоревав вновь решил жениться, она наотрез отказалась отдавать его, еще совсем кроху, чужой

женщине, за тридевять земель от их родного села Сеидли, относящегося к Кябирлинскому магалу

Карабаха.

- Вот когда умру тогда и заберешь его в эту свою пустыню, - под нос себе сказала Амина хатун, отказав Мешади Джаббару отдать ему сына.

До семи лет он рос на попечении своей бабушки в качестве самого любимого, младшего

внука. Стараясь, чтобы малютка Джабир ни в чем не чувствовал свое сиротство, она окружила его

особым вниманием и любовью. Потакать всем его капризам, выполнять любые желания и ни в чем

не перечить - было обязанностью не только прислуги, но и всех домочадцев. Можно сказать, что

это было единственно счастливое время, выпавшее на его горькую детскую долю.

Переехав после смерти бабушки Амины хатун в дом отца, вконец избалованным сорванцом

он, по началу, не мог понять, почему какая-то незнакомая женщина распоряжается им по своему

усмотрению, при этом шпыняет его и унижает на каждом шагу.

Новая жена отца Гара Джабира - Бибиханым, которая происходила из старинного и

уважаемого Мардакянского рода Бюрджлюляр, сразу же его невзлюбила, наверное, понимая, что

он, как старший сын, унаследует от отца все его состояние, при этом обделив ее собственных детей.

Поначалу, впрочем, как и любой ребенок его возраста, он всячески хотел ей понравиться, ластился

к ней ища материнского тепла и ласки. Однако растопить каменное сердце мачехи было делом

невозможным.

- Целыми днями праздно шатается неизвестно где, и нет от него никакой помощи и пользы.

- Он же еще ребенок, пусть поиграет, - всякий раз однообразно отвечал его отец на жалобы

Бибиханым.

- Эта старая карга избаловала его до невозможности, - в бешенстве закатывая глаза

выкрикивала Бибиханым.

- Негоже так говорить об усопших, - совершенно не реагируя на эмоции своей жены спокойно

отвечал Мешади Джаббар

- Но я с ним не справляюсь, - плаксиво канючила она.

- Тебе и не надо - примирительно говорил он.

- Как знаешь, - вдруг, совершенно спокойным голосом заканчивала она очередной, как по

нотам разыгранный скандал, давая понять, что совершенно не заинтересована в воспитании

пасынка и поэтому отпускает все на его, то есть Мешади Джаббара усмотрение.

Вот все, что Гара Джабир слышал каждый раз, когда Бибиханым начинала на него жаловаться

отцу. А случалось это довольно-таки часто.

- Что она от меня хочет, - насупив кустистые черные чатмагаш брови, и надув по детски пухлые

губки говорил отцу Гара Джабир, - Что я ей сделал, почему она меня не любит?

- Ну что ты сынок, она тебя любит, просто беспокоится за тебя, - гладя сына по голове, с

любовью в голосе говорил Мешади Джаббар.

Нужно отметить, что отец души в нем не чаял, и тоже баловал, жалея сына так рано

лишившегося материнской любви. Но подолгу, по торговым делам отлучаясь из дома тоже в какое-то время потерял связь с сыном. Поэтому можно сказать, что Гара Джабир, в силу своего буйного

характера и избалованности рос, не считаясь ни с какими авторитетами и правилами, которые

устанавливал не он, а кто-то другой. Собрав вокруг себя таких же “сорвиголов”, он сутками носился

по округе придумывая все новые и новые шалости.

- Уважаемая Бибиханым, - в очередной раз жаловались пастухи села, - Угомоните своего

башибузука, опять угнал с пастбища дюжину коз Деде Джаваншира, и отдал только после выкупа, Да вы что? - удивленно вопрошала Бибиханым, - Как стыдно перед Деде Джаванширом, ведь

он мне родственником приходится. И что он потребовал за этих коз?

- Каракульча овечку, - в ужасе округлив глаза выкрикнули пастухи, - Которую продал за

бесценок, и на все деньги купил сладости для своей банды. Сколько это может продолжаться! То

лошадей уведут и спрячут, то только что родившихся щенков, - продолжали жаловаться пастухи, перебивая друг друга, - Ну вот зачем им еще слепые щенки, они же погибнут без матери. При всем

уважении к Джаббар Аге, если еще раз этот сорванец что-то такое выкинет пожалуемся приставу, пусть разбирается.

- А что я могу поделать, он меня не слушает, - ехидно улыбаясь говорила Бибиханым, предвкушая очередной скандал, который устроит мужу по его приезду из города.

В первый раз, два Джабира, Белый и Черный, столкнулись перед воротами дома Гамид бека

на Новруз байрам. Все мальчишки села знали, что Белый Джабир ревностно охраняет дом своей

возлюбленной, и никто даже и не помышлял о такой наглости, как подбросить под дверь дома

Гамид бека папаху, старинная праздничная традиция. Но во-первых - Гара Джабир об этом не знал, а во-вторых - тем более это было бы для него очередным вызовом и по большей части

развлечением.

- Да кто он такой, - беленился Гара Джабир, он мне не указ, мне даже отец не указ, а этот

Белый Джабир тем паче.

- Ты лучше с ним не связывайся - предупреждали его новые друзья, - Его все здесь уважают.

- Вот еще, пусть лучше он со мной не связывается.

Все закончилось тем, что нукеры Гамид бека просто разогнали свору ребят неистово орущих

под окнами дома наблюдая за боем двух гигантов - Белого и Черного Джабира.

- Ничего, я еще с ним разберусь, - зло шипел Черный Джабир потирая ушибленную скулу и

осматривая разорванную на груди рубашку, - Он еще пожалеет, что со мной связался.

- Кто это такой, откуда он взялся? - в свою очередь вопрошал у друзей Белый Джабир, вообще

никак не пострадав в драке, - Он что не знает меня?

С того самого дня два Джабира стали, если и не кровными врагами, то только потому, что не