Мой дедушка Джабир

Анар Бадалбейли

Мой дедушка Джабир

Пролог

Азербайджан! Страна огней! Страна знаменитых на весь мир полководцев и доблестных воинов! Страна где в чести всегда была беспримерная смелость и отвага, благородство и справедливость, вместе с тем – сострадание и доброта к нуждающимся, почитание старших, уважение адатов и их беспрекословное исполнение, даже себе в урон.

Знаменитый французский географ-путешественник Жан Жак Элизе Реклю в своем известном многотомном труде “Человек и земля” в разделе “Виды и народы России”, кстати переведенный на русский язык Петром Кропоткиным и Львом Мечниковым, так характеризовал мой народ:

“Эти татары, по сути – тюрки. Как народ они обладают такими нравственными качествами, каких не имеется у других жителей Кавказа… Только между ними можно встретить такую редкую, искренность, такую честность, стоящую вне искушений, и удивительно радушное и утонченное гостеприимств. Большая часть их очень деятельны как земледельцы, скотоводы, садовники и ремесленники. Также и по образованию, во многих уездах они стоят выше русских, будучи большею частью грамотны. Многие между ними хорошо пишут по-турецки – “на языке падишахов”, очень часто встречаются татары, знающие кроме своего языка и туземных наречий, еще два литературных языка: арабский и персидский. Татары в некотором отношении суть цивилизаторы Кавказа, и их язык, собственно наречие Азербайджана, служит для взаимных сношений между различными народами Кавказа.”

Именно так воспитывались сыны и дочери Азербайджана, именно в этом была их красота и сила, и в то же время – уязвимость. Уязвимость потому, что все доблести, перечисленные выше, бессильны, перед хитростью, коварством и предательством. Некогда большая и сильная держава, имеющая тысячелетнюю историю славных свершений, являющаяся одним из значимых акторов региональной и мировой политики, в одночасье была разделена и поглощена империей инородцев и иноверцев. Всему этому предшествовал великий упадок, и связанная с этим череда предательств, дворцовых заговоров, подлых убийств ее выдающихся правителей.

Подумать только, страна, в пределах которой нашел себе пристанище и окреп легендарный орден Ассасинов, наемных убийц профессионалов, наводящих ужас на многих великих правителей империй той эпохи, сама подверглась этому виду войны начиная с убийства заговорщиками легендарного правителя Надир шаха, к слову, прозванного самим Наполеоном, – “Александром Македонским

Востока”.

Затем последовала череда других политических убийств правителей Азербайджана приведших к началу 19 столетия к ее ослаблению и как итог к отторжению ее северной части. Более чем полтора века длилась эта оккупация по большей мере и до сих пор не закончившаяся.

(Из школьного сочинения)

История, которую я хочу Вам поведать, происходила в начале 20 столетия, времени, которое отмечено тяжелыми испытаниями, выпавшими на долю моего народа.

После трагического падения первой на мусульманском востоке демократической республики, Азербайджан был отдан на откуп победителей. В стране царил хаос. Красная армия, в основном состоящая из армянских головорезов, творила бесчинства. Народ, лишенный законного национального правительства, а значит и защиты, сам искал выход из сложившейся ситуации.

Глава 1

Согретый ранним весенним солнцем ветерок ласково треплет мои, с годами уже поредевшие, седые волосы и приятно гладит своим нежным прикосновением трехдневную щетину на…, надо признать себе, уже испещренном глубокими старческими морщинами лице. Под его слабыми дуновениями, деликатно касаясь друг друга своими пышными, округлыми боками, мерно и вальяжно раскачиваются высокие, почти столетние кипарисы. Легкие порывы ветра, лохматя их крону, создают характерный звук, похожий на шепот. На самом деле, если прислушаться, то можно даже разобрать некоторые слова из их нехитрой беседы.

Я стою над могилой деда и, щурясь от яркого солнечного света, смотрю вдаль, на синеющую на горизонте тонкую полоску моря.      Мне тепло и уютно. Кладбище всегда действует на меня умиротворяюще. Здесь, перед ликом вечности, среди застывших, безмолвных лиц, смотрящих с разнообразных по качеству материала и мастерству исполнения памятников, я успокаиваюсь, мысли упорядочиваются, выстраиваясь в чёткую, лаконичную цепочку. Иногда, чтобы принять какое-либо важное, судьбоносное решение, я прихожу на могилы моих предков, и здесь, заказав мулле суру Ясин за упокой их душ, частенько принимаю, порой, единственно правильное решение.

Сегодня праздничный день – Новруз байрам. На кладбище многолюдно. Здесь, в основном, женщины с детьми, которые приводят в порядок могилы своих близких, моют их памятники, убирают мусор, нанесенный ветром. Тут и там, на черном мраморе могильных плит, утыканные разноцветными маленькими свечками, зеленеют тарелочки с семени* – один из символов праздника. С разных сторон ветер доносит до меня отрывки заунывных речитативов мулл, читающих Коран.

На каждый праздник или годовщину, мой отец, посещая могилу своих родственников, обязательно брал меня с собой. При этом он рассказывал мне о судьбе того или иного представителя нашей фамилии, всегда заканчивая рассказ соответствующими выводами и моралью. Продолжая эту традицию я, так же, как и он, привожу на могилу моих предков детей и внуков. Вот только с рассказами у меня не очень получается. Но я – пробую…

Моего деда звали Джабир. Белый Джабир. Среди своих сверстников, почти всегда мрачных и угрюмых под тяжестью лихих годин молодых и дерзких пацанов, сгоревших под беспощадным Апшеронским солнцем до угольной черноты, и такими же угольно-черными глазами и жесткими от соленой морской воды черными же волосами, он выделялся высоким ростом, атлетически скроенной фигурой, светлым ликом, серо-зелеными глазами, которые всегда улыбались, и еще чем то- таким, что располагало к нему людей от мала до велика.

Джабир, несмотря на юный возраст, пользовался уважением среди жителей деревни. Рассказы о его смелости и отваге были у всех на устах. Когда в 1918 году в Баку и окрестностях (да что там, практически во всем Азербайджане) орудовали банды дашнакских головорезов, беспощадно грабя, калеча и убивая мусульманское население, он, будучи 20-летним юнцом, практически возглавлял народное ополчение села и не раз участвовал в успешных вооруженных вылазках против армянских бандформирований. В одной из таких стычек был тяжело ранен. Память о том ранении дед носил всю жизнь на правом виске – след от вражеской шашки.

В Мардакянах, где он жил, насчитывалось (да и сейчас имеет место быть) с десяток знаменитых, крупных родов таких как: – Назарлиляр, Оджаггулувендлиляр, Рахимлиляр, Халилвендляр, Бюрджлюляр и т.д. Мой дед же был из рода Субханлылар, который считается одним из древнейших родов в Мардакянах.

Его семья, по меркам того времени, была не очень зажиточной, но и не бедствовала. Мой прадед, отец Джабира, был искусным каменщиком. В Мардакянах не один дом был построен с его участием, и не только как каменщика, но и как старшего помощника архитектора по вопросам закупок стройматериалов, а также соблюдения качества и сроков исполнения работ. Вместе с тем он также занимался садоводством и разведением мелкого рогатого скота, поэтому Джабир сызмальства был приучен к труду и с удовольствием помогал отцу, когда тот отлучался, будучи занятым на очередном строительстве.

Особенно Джабиру нравилось работать в саду. Он настолько поднаторел в этом деле, что частенько, по просьбе соседей, помогал им с посадкой и обслуживанием такого знаменитого на Апшероне сорта винограда как Шаны, а также прививкой и осенней обрезкой плодовых деревьев. Их собственный сад, трудами Джабира, был превращен в оазис, “райские кущи” – как говаривали соседи. Всюду, по весне благоухали цветы, грациозно обвивая тщательно побеленный известью каменный забор цвели различного рода вьюны и жимолость. Посаженные четко по линиям, аккуратно обрезанные и также как забор, побеленные известью стволы фруктовых деревьев напоминали строгий строй солдат, выстроенных как будто на парад. Не отставая от них по ухоженности, стелились по песку белый и черный Шаны, увешанные тяжелыми гроздьями. В самый разгар осени дальний угол сада буйствовал соцветием Шафрана, что было особенной гордостью Джабира и дополнительно приносило в семейный бюджет солидный материальный доход. Ну и конечно розы! Розы были слабостью Джабира. Он был в вечном поиске новых, причудливых сортов, которые в большом количестве завозились в порты Баку, в основном из Ирана и России. Джабир мог часами говорить об их красоте, причудливых окрасках и пьянящих голову ароматах, подчас вызывая зависть у народных певцов – ашугов изысканностью своего слога.

По жизни же Джабир был немногословен. Свои чувства он выражал поступками, часто не афишируя их и не ожидая реакции со стороны. Он был чутким, внимательным и любящим сыном, братом, другом. Всю тяжелую работу по дому взваливал на себя, стараясь во всем помогать родителям, оберегая их от чрезмерных забот. Вообще к любым старшим, если даже человек был старше него всего на несколько лет, он относился подчеркнуто уважительно, выказывая это всем своим поведением.

К младшим сестрам и братьям у него было особенно нежное и заботливое отношение. Странно было видеть, как здоровый детина, с детской непосредственностью, играет с малышами, нянчится с ними, делает им игрушки из разной всячины.

Но прежде всего он был справедлив. Эта черта характера была у него гипертрофирована. Джабир часто выступал третейским судьей в спорах между своими сверстниками и не давал спуску различного рода проходимцам и мошенникам. Вместе с тем, он старался всегда найти возможность помочь оступившемуся, если последний сам искренне понимал и признавал свою ошибку.

Но, жизнь, как пасьянс раскладывает все новые и новые партии, находясь в эпицентре которых, человек трансформируется, приобретая совершенно противоположные для себя черты характера. Пройдя через горнила первой четверти 20 столетия, столкнувшись лицом к лицу с подлостью, низостью, бесчестием лютого врага, превозмогая боль от утраты товарищей, убийства по всей стране ни в чем не повинных женщин, стариков, детей, преисполненный яростного негодования и жгучей, всепоглощающей жаждой мести, Белый Джабир из доброго и радушного паренька, превратился в беспощадного, сурового, угрюмого, физически израненного и морально полностью опустошенного 20 – летнего юношу с исковерканной душой старика. С какой радостью и воодушевлением он воспринял зарождение нового демократического Азербайджана, с таким же отчаянием и злостью он вновь схватился за оружие, чтобы защитить ее от еще более ненавистного врага.

Глава 2

Распоясавшийся Апшеронский ветер с легкостью вздымал ввысь гигантские вихри из песка и капелек морской волны, которые разбиваясь о прибрежные скалы, улетали далеко на берег, вымачивая его как после дождя. Песок своими острыми гранями беспощадно колол лицо, забивался в глаза, нос, рот, не давая сказать ни слова. Чтобы успеть перекинуться парой фраз приходилось пережидать порывы ветра и прятаться за крупами лошадей. Пустынный и совершенно безлюдный в это осеннее время года поселок Шувеляны, где в основном находились летние домики, тонул в непроглядной тьме. Эти места с недавних пор присмотрели для своих темных делишек различного рода бандиты, Гочу1и другой криминальный люд.

Сигнал пришел от старика шорника Мамедали, который готовясь к воскресному базару, задержался в своей лачуге перебирая бараньи шкуры.

– В начале ветер доносил до меня обрывки криков и ругани, – рассказывал он с выпученными от пережитого испуга глазами, рьяно жестикулируя при этом руками с растопыренными, скрюченными артритом пальцами, – Потом они разожгли костер и искры, разносимые ветром, летели во все стороны. Я испугался, что наши дома могут загореться, поэтому решил предупредить их. Какое там!!! Все, что освещал большой костер – человек семь всадников, вооруженных до зубов и двое связанных мужчин в исподнем белье. Увиденное мною, слава Аллаху, вернуло мне благоразумие и я, опасаясь, что меня заметят, стал отползать к своему дому. В этот момент прогремело два, нет – три выстрела!

Старик еще что-то говорил осипшим от волнения голосом, когда, оставив его дежурному, трое сотрудников милиции – начальник Мардакянского отдела товарищ Акрам Гасымов, только что принявший дежурство, младший инспектор Сардар Алиев и старший инспектор по борьбе с бандитизмом Джабир Исламов, оседлав коней, поспешили в сторону Шувелянского берега.

За каких-нибудь 10-15 минут они были на месте. Но бандитов и след простыл. Осмотрев местность и убедившись, что никого нет, они обнаружили два трупа в исподнем белье, со связанными руками. Акрам Гасымов признал в них Наримана и Октая, двух активистов-коммунистов из села Бузовны. Джабир тоже сразу их узнал, но не подал виду.

Еще до русской революции 17-го года Нариман и Октай работали на Сабунчинских2нефтепромыслах, где, попав под влияние большевиков стали активными членами, практически предводителями их боевого крыла. Несколько раз были арестованы за саботаж и агитацию против царского режима. Однако всякий раз, учитывая былые заслуги их предков, за них заступались общественность и аксакалы3села, и власти вновь и вновь выпускали их на поруки.

После установления Советской власти, прозванной в народе “Шурави”4, они с энтузиазмом взялись “за классовую борьбу”, сделав своей мишенью тех самых уважаемых аксакалов, которые защищали их от царской охранки. В черных, до невозможности потертых кожаных куртках и фуражках с красной звездой над глянцевым, сломанным в нескольких местах козырьком, с маузерами на широких ремнях с портупеей, они, по их мнению, устанавливали справедливость, отбирая у богатых, и не всегда отдавая бедноте, которые, к слову сказать, часто отказывались от такой “справедливости”, за что тоже – получали по заслугам как прихвостни беков и мулл. Их роковой ошибкой была чрезмерная критика религии. Сельчане, науськиваемые местными муллами, не могли спустить им с рук такое оскорбление веры. По всей вероятности, все эти факты и явились причиной расправы над ними.

– Их уже неделю разыскивают – стараясь перекричать грохот Каспия, сказал Акрам Гасымов, вставая с колен после осмотра трупов, – Да, досталось бедолагам, видать порядком насолили они своим палачам.

Дождавшись, когда очередной порыв ветра пройдет, он приблизил лицо к Джабиру и быстро, скороговоркой прокричал.

– Джабир, ты останешься здесь, мы с Али вернемся в участок и вышлем сюда дознавателей и повозку. Справишься?

– Справлюсь, Раис, отчего же не справлюсь?

– Стереги трупы, они могут вернутся. Видимо, мы их спугнули. Хотя, может быть они вовсе не уходили и следят за нами.

– Возможно и так, – немного подумав и переждав очередной порыв ветра Джабир добавил, – Думаю, это люди Гочу Азиза.

Джабир хорошо помнил те времена, когда сын бакалейщика Кербела Мусы, топал Азиз, хромающий на одну ногу в результате падения с лошади, был на побегушках у знаменитых Гочу того времени: сначала у Сабира Чемберекендского5, а затем, когда того арестовали жандармы городской управы и выслали в Сибирь, у Зии Балаханинского6. Сейчас же он сам известный и уважаемый всеми Гочу Кербела Азиз, под началом которого как минимум человек 25-30 отъявленных головорезов.

Уважение он приобрел своей беспощадной и жестокой борьбой с дашнакскими бандами, а затем и с новой властью – “Шурави”. Вместе с тем, как судачили в его близком окружении, Гочу Азиз думал и о своем будущем. Не очень-то веря в победу идеи независимости Азербайджана, он вынашивал планы перехода границы Ирана или Турции, при этом старался награбить как можно больше добра для безбедного существования за кордоном. В банде у него была жесткая дисциплина, его люди без его ведома шагу не могли ступить.

– Хорошо, – прокричал Акрам Гасымов, когда очередной порыв ветра успокоился, – Вот возьми мой наган и обойму к винтовке. И будь начеку, если вдруг они за чем-то вернутся – сразу стреляй, пуль не жалей, но и сам тоже не лезь на рожон, не рискуй.

Они проворно вскочили на коней и пришпорили их. Акрам Гасымов специально поставил в охранение опытного Джабира, зная, что тот его не подведет, да и младший инспектор Алиев был еще желторотым юнцом для таких заданий.

Оставшись один, Джабир, перетащил трупы поближе к своей лошади, привязанной к чахлому, неистово терзаемому порывами ветра инжировому дереву. Затем стал громко отдавать приказы мнимым товарищам, которые якобы стояли в дозоре вместе с ним, надеясь таким образом отпугнуть бандитов если те еще не ускакали. Еще через некоторое время, вконец замерзнув на открытой местности под шквальными порывами ветра, он лег рядом с трупами, стараясь защититься ими от ветра.

Лежа среди еще не совсем окоченевших тел, его кольнуло жало горьких воспоминаний.

Глава 3

Шел 1917 год. Давно закончилась пора сбора сладкого как мед инжира, и пришло время собирать щедрый осенний урожай винограда и ароматного шафрана.

Это случилось в то время, когда «Страна Огней» стояла на пороге великих изменений и катаклизмов. Раздираемая внутренними противоречиями и находясь под давлением внешних угроз, она всеми силами пыталась сохранить себя, свою славную историю, свою идентичность, свое право на свободное, независимое будущее.

Полумертвый, с рассеченной от удара шашкой головой и заваленный телами мертвых товарищей, он, теряя сознание, понял, что их предали. И возможно именно ярость от осознания случившегося предательства дала ему силы не умереть, истекая кровью.

На следующий день или через два (он не смог бы точно сказать, сколько прошло времени), придя в сознание, Джабир стал выбираться из-под окоченевших трупов. Его мучила жажда. Запекшаяся кровь толстой коркой почти полностью закрыла левый глаз, но у него не было сил что-либо предпринять. Сколько ему пришлось проползти, пока его не нашла жительница близлежащей деревни, он не знал. Очнулся Джабир от теплого прикосновения. Открыв глаза, он увидел немолодую женщину лет пятидесяти, которая с осторожностью умывала ему лицо, приговаривая при этом, как для младенца, нежные успокаивающие слова. Он вновь и вновь терял сознание и снова приходил в себя. Она кормила его, умывала и убирала за ним. В один из разов, когда Джабир в очередной раз пришел в себя, он увидел склонившееся над ним, лицо доктора с острой бородкой и в пенсне (как потом ему рассказали).

– Я в аду, – подумалось ему, – А это черт, хоть и выглядит ученым, – и как будто уже от страха, он вновь потерял сознание.

В следующий раз он очнулся от тряски. Его куда-то везли в повозке. Холодный и освежающий ветерок после затхлого помещения, где он провел больше месяца, помог ему более длительное время находиться в сознании. Вместе с тем, озираясь по сторонам, он не узнавал ни тех людей, которые его окружали, ни места, по которым его везли.

Окончательно сознание вернулось к нему через два с половиной месяца. Открыв глаза, он не сразу узнал комнату, где обычно длинными зимними вечерами вся семья проводила время. Первым его возвращение в реальность заметил брат, который с ужасом на лице смотрел на него, затем, широко улыбнувшись, выбежал из комнаты и с радостным криком бросился во двор. Сразу появились все домочадцы. Мать и даже всегда сдержанный отец со слезами на глазах и причитаниями, вознося хвалу Аллаху, стали наперебой спрашивать его о самочувствии. Братья и сестры тихо улыбались и целовали ему руки, отнимая их друг у друга и прикладываясь к ним щеками. От переполнявших его чувств слезы медленно поползли по щекам, скрываясь где-то в дебрях отросшей за это время длинной бороды, белевшей частой проседью.

– Бедный мой мальчик, поседел в 20 лет, – жалобилась мать, обильно поливая слезами свое лицо, вместе с тем широко улыбаясь, безмерно счастливая его невероятному спасению.

Еще несколько дней весь двор был переполнен друзьями, родственниками и просто односельчанами, которые заходили узнать о здоровье Джабира. В дальнем конце двора соорудили навес, где гостей угощали чаем со сладостями. Иногда гости привозили жертвенного барана, которого тут же забивали и готовили еду для посетителей. Но во многих других дворах, несмотря на прошедшее время, еще был траур. Из всего отряда в пятнадцать человек в живых остался только Джабир.

– Считай, ему повезло. От такого удара шашкой никто бы не выжил, не будь он любимчиком Аллаха.

– Да, видать, мать его была на намазе1.

– А кто его нашел?

– Сария биби. Мать покойного Заира, из Амирджанов, которого дашнаки повесили у нее на глазах. Говорят, с того дня она умом тронулась. Не хотела Джабира отдавать, думала, это ее сын.

– Бедная женщина.

– Гафар! Джалиль! Самовар совсем остыл, поддайте-ка угля.

Гафар, Джалиль, Бадал и Гамзат были закадычными друзьями Джабира. Они были одногодками, но Джабир был среди них непререкаемым авторитетом. Хотя ростом Аллах никого из друзей не обделил, Джабир по комплекции был на порядок выше и здоровее всех. Друзья были выходцами из одной, не особо обеспеченной социальной прослойки села, но это не мешало им быть лидерами и вести за собой молодежь, будь ты бедняк или сын бека. В тот злополучный день Джабир отправил своих друзей в Кюрдаханы2организовать среди молодежи деревни ополчение и объединиться с ними для более масштабных операций против дашнакских банд. Что это было – предвидение или случайность, Джабир сам не мог ответить себе на этот вопрос, но беспрестанно благодарил Всевышнего за их спасение.

– Жаль, что нас там не было…

– Эй, Гафар, ты тоже хотел бы лежать сейчас в сырой земле? Поверь мне, как Джабиру – тебе бы не свезло, – с едва заметной улыбкой сказал Бадал.

– Типун тебе на язык, я не про это, – сверкнув жгуче-черными глазами под невероятно пушистыми “чатмагаш3” бровями, прошипел Гафар, – Мы бы смогли защитить друг друга.

– Да нет, – отозвался Джалиль, смотря куда-то поверх голов своих друзей, – Сдается мне кто-то специально заманил наших в ловушку.

– Мне не верится, что кто-то из своих мог пойти на предательство, – сказав это скороговоркой, Гафар резко поднялся и взяв ведро, быстрым шагом направился к колодцу, затем остановился, и, повернувшись в сторону Джалиля, почти выкрикнул, ненароком обратив на себя внимание собравшихся во дворе сельчан, – Если это не подтвердится, что ты людям скажешь? Придется держать перед ними ответ.

Джалиль ничего не ответил. Только тихо, самому себе под нос пробурчал: «Ладно, поживем увидим, мне тоже не хочется в это верить».

Несмотря на то, что прошло уже три дня со дня пробуждения Джабира, народу во дворе дома меньше не становилось. Вот и сейчас, встретив очередную партию гостей из соседнего села Гала и угостив их с дороги терпким, душистым чаем и нехитрыми сладостями, друзья вновь вернулись на свои места под столетним тутовым деревом, раскинувшим свои ветви далеко за пределы двора.

– Я где-то с тобой могу согласиться, Джалиль, – отозвался Бадал, – Эти социалисты на что угодно пойдут ради своей цели.

– Социалисты?! Видать, тебе есть что сказать. Ну, говори, не томи, – с нетерпением в голосе проговорил Джалиль и повернувшись к Бадалу, вперил в него тревожный взгляд в ожидании плохих новостей.

– Ты же знаешь Гара Джабира?

– Ну да, будь он неладен!

– Так вот, говорят, что он часто стал ходить в дом Узун Салима из Мешхеда.

– Это тот самый горлопан, который мутит всех на Балаханинских промыслах?

– Он самый. Сволочь неблагодарная, – желваки на лице Бадала заходили ходуном, что говорило о его крайней озлобленности, – Человека приютили, дали работу, а он кусает руку, кормящую. Помните, в каком виде он пришел в деревню? Если бы не наши аксакалы, попросившие за него у хозяина промысла Агамирзы – бека, кто бы его взял на работу?

– Что-то я связи не улавливаю. Причем здесь этот смутьян? – встрял в разговор Гамзат.

– А при том, что с недавних пор они, чтобы усилиться, объединились с дашнаками.

– И ты думаешь, что Гара Джабир…?

– Ну, утверждать не могу.

После некоторой паузы, в течение которой они помогли подошедшему Гафару опустошить ведро с водой в большущий самовар, друзья вновь расселись по своим местам. Гафар, которому почему-то не сиделось на месте, принялся колоть дрова для розжига самовара, остальные молча следили за его проворными действиями, периодически отлучаясь, чтобы обслужить гостей, поднося им чай и сладости.

– Почему он не был с ними в тот день, ведь, вроде, должен был быть? Он знал про все – сколько, когда, где.

Гафар перестал махать топором и, смотря на разъяренного Бадала, спросил: – О чем это он, Джалиль?

– О Гара Джабире. Говорит, он связался с социалистами. Ладно, Бадал, скажи ребятам, пусть присмотрят за ним.

– За кем – за Узун Салимом или Гара Джабиром?