Город Тысячи Правил

— Как прошла встреча с госпожой Судзуки? Как её здоровье?

А то он не знает. Но упрямо делает вид, что его там не было, — и делает это с таким невозмутимым лицом, что поневоле начинаешь сомневаться в собственной памяти. Я не настаиваю. Исао всё равно не признается — он умеет быть незаметным, когда хочет, и совершенно неотступным, когда считает нужным.

— Госпожа Судзуки в добром здравии, — говорю я. — Поклонов не передавала.

Пауза.

— Рад слышать, — отвечает он так же ровно.

Он стоит у порога, пока я не вхожу в дом.

— Отдыхайте, Аямэ-сан.

— И ты, — говорю я, не добавляя больше ничего.

***

Ночью, когда дом затихает, я сажусь за стол в комнате для письма и достаю монету. При свете она кажется тусклее, чем была на улице. Странная — ни надписей, ни изображений, только тонкие разводы, похожие на следы пальцев.

Я долго смотрю на неё, пытаясь вспомнить, в какой именно момент солнце ушло за край крыш. Помню, как смотрела вверх. Помню, как наклонилась. А промежуток между этими движениями будто вырезан — но солнце ещё не должно было сесть, оно бы не успело.

Я кладу монету в шкатулку, сыплю сверху щепоть соли и закрываю крышку. Потом разворачиваю свиток с правилами и пересматриваю записи — те, что сегодня сказала Судзуки, и ту, которую я уже знала, но всё равно чуть было не нарушила. Шесть новых за один день.

С каждым годом их становится всё больше. Интересно, сколько из тысячи я успею собрать, прежде чем наступит мой черед.

Я смотрю на крышку шкатулки дольше, чем нужно, потом гашу светильник. Нет смысла переживать о том, на что не можешь повлиять.

Но утром первым делом я проверю, на месте ли монета.

Глава 2

Я просыпаюсь раньше, чем свет успевает набрать силу.

Лежу ещё мгновение, позволяя себе поморщиться в темноте. Опять ранний подъём, да что ж такое. Сегодня никаких дел, я вполне могла бы спать до обеда. Но сон упорно не возвращается. Ворочаюсь, недовольно хмурюсь в подушку и долго уговариваю себя встать.

Да, именно в подушку. Это одна из радостей, которые я позволила себе, когда обзавелась собственным домом. Обычно гейши спят на деревянных подставках, чтобы не испортить причёску, над которой мастера трудятся долго и которая должна продержаться несколько дней.

Будучи майко, я тоже прошла через эту пытку. О, духи, как же я её ненавидела! Больше двух лет ушло на то, чтобы научиться спать в нужной позе и не мучиться потом целый день от головной боли, а каждый сбитый локон Судзуки ещё и сурово меня наказывала. К счастью, в нашем городе, помимо опасных правил, есть и преимущества. Например, мастера, которые гораздо лучше столичных. А ведь гейши в других городах вынуждены спать так всю жизнь, какой кошмар. Мне же причёску приходится делать заново перед каждым выходом, зато шея благодарна.

Кото повезло: я сама слишком ценю хороший сон, чтобы мучить его отсутствием свою ученицу, ясный ум куда важнее. Кото в своё время пришлось спать на подставке лишь несколько месяцев, ровно столько, чтобы оценить, насколько приятнее быть прилежной и послушной ученицей. Хотя, наверное, после голой земли даже деревянная подставка показалась ей раем. Потеряла она немногое. В отличие от меня когда-то.

Снова вздохнув, я все же встаю. Лучше заняться делами, чем тратить утро зря.

Умываюсь холодной водой, накидываю простое утреннее кимоно и выхожу в коридор босыми ногами. Пол под ступнями прохладный, знакомый.

Сначала обхожу дом.

Это привычка, от которой я не отказываюсь в дни, когда торопиться некуда. Проверяю сёдзи в приёмных комнатах — не перекосились ли, не скопилась ли пыль в стыках. Заглядываю в кладовую с чаем и благовониями. Смотрю, чтобы вчерашние цветы в нише были убраны и вода не застоялась. Мелочи. Именно мелочи выдают дом, в котором хозяйка перестала следить.

Найденную вчера монету я беру из шкатулки заранее, пока дом ещё не проснулся. Соль не тронута, уже хорошо. Заворачиваю монету в платок и несу во двор.

Исао сидит у колодца, как всегда в это время — он всегда встаёт с рассветом, не давая себе послаблений. Снова чинит ручку у ведра, хотя ведро давно стоило бы вообще заменить. Затягивает новую верёвку резкими точными движениями, изо рта у него идёт пар. Холодная осень у нас всегда наступает резко, без предупреждения.

— Исао, мне нужно, чтобы ты кое-что выяснил, — говорю я, протягивая ему сверток с монетой. — Я нашла это вчера нашла на дороге у нашего переулка. Надо узнать, что это, может ли быть полезным. Подобные находки не бывают обычными.

Мужчина хмуро поднимает на меня взгляд, осторожно принимает свёрток и разворачивает платок, не касаясь монеты пальцами, будто я подсунула ему ядовитое насекомое, а не кусочек золота. Осматривает со всех сторон, потом даже подносит к лицу и принюхивается, как собака.

— Ни рисунков, ни насечек. Такой не расплатишься, ни один торговец её не возьмёт. — Он хмурится. — Странно. Что это за запах? Соль?

— Соль.

— Вы боялись. — В голосе слышится укор. — Надо было сразу отдать её мне. А лучше вообще не прикасаться.

— Я была осторожна.

— Это не одно и то же, Аямэ-сан. — Он заворачивает монету обратно в ткань. — Это я заберу.

Он не спросил, можно ли. Я замечаю это и откладываю в сторону: он всегда так говорит. Спорить с Исао в такие минуты так же бесполезно, как со стеной, скорее стена сдастся.

— Я просила узнать, а не забрать.

— Узнаю. Но у вас ей быть не стоит. Вещь, которую город оставил на дороге, обычно не потеряна, а подложена.

— Это может быть и просто старая монета.

— Может и так. Тогда вы ничего не потеряете. — Он убирает свёрток за пояс. — На прошлой неделе в соседнем квартале какой-то дурень подобрал золотой кувшин. Как думаете, что с ним стало?

— Думаю, он продал кувшин за хорошие деньги.

— Его поглотило. В кувшин. Медленно. Кровь долетела до верха крыш, и это всё, что от бедолаги осталось. Крики на всю округи были слышны. — долгий, пристальный взгляд мне в глаза. — Днём, Аямэ-сан, солнце было высоко. Не рискуйте. Если вам приглянётся ещё одна безделушка на улице, сначала позовите меня.

Я тихонько сглатываю. Да уж, Исао умеет объяснять доходчиво. Какая ужасная смерть…

Мысленно делаю пометку похже дописать в свиток «не подбирать кувшины». Хотя со мной же ничего не случилось. Монета не кувшин, в неё не залезешь. Правда? Или я просто так себя успокаиваю.

— Хорошо, Исао. Я буду осторожнее.

Он кивает, но не уходит сразу. Смотрит на ведро у своих ног, потом на меня.

— Вы сегодня никуда не идёте?

— Нет. Сегодня никаких дел. — Выходит почти весело. — Впервые за неделю.

— Хорошо. Тогда я могу быть спокоен. — Он говорит это так, будто ставит точку.

Но не уходит. Ещё несколько мгновений стоит, глядя на колодец, на ведро, на пар, поднимающийся над водой в холодном воздухе. Я не тороплю. С Исао так бывает: молчание у него никогда не пустое, он просто аккуратно подбирает слова.

Потом он коротко кланяется и молча идёт к воротам. Шагов почти не слышно. У калитки он останавливается, проверяет засов, хотя засов в порядке, и только после этого выходит на улицу.

Я остаюсь одна, недоумённо смотря ему вслед. Хоть бы попрощался. Ведро же так и стоит с недотянутой верёвкой, узел торчит в сторону. На Исао это совсем не похоже: он не бросает работу на середине. Я подхожу, поправляю узел и затягиваю его сама. Пальцы быстро мёрзнут, получается медленнее, чем у него, но вроде держится.

Сакура роняет лепесток в воду колодца. Он остаётся плавать на поверхности и тонуть не спешит. Я засматриваюсь на него, вытирая руки о рукав. Ладно, ну хочет Исао ходить вечно хмурым, его право, мне то что, я уж точно ничего плохого не сделала. Из кухни потянуло тёплым свежим рисом, и желудок напоминает, что не все заботы стоит решать натощак. Веселить хмурых мужчин голодной уж так точно.

Иду завтракать.

На кухне пахнет рисом ещё сильнее. Старшая служанка, О-Хана, кланяется коротко и без лишних слов: она здесь давно и знает, что пустую болтовню прислуги я не одобряю. Я киваю в ответ, беру миску и присаживаюсь за столик. Ем быстро, без церемоний. Утро хозяйки дома не похоже на утро гейши перед гостями.

Пока ем, думаю о Кагэхире.

Он не присылал вестей уже больше трёх недель. Для него это может значить что угодно: занятость, недовольство, простую прихоть. На мгновение допускаю мысль, что его и город мог забрать, любой же может ошибиться, в том числе такой предусмотрительный человек, как Кагэхира. Я даже глупо застываю с палочками во рту, решая, обрадовалась ли бы я такому исходу или нет. С одной стороны, я наконец стала бы свободной. С другой, сейчас его смерть была бы совсем некстати: до праздника так мало времени, а искать нового покровителя в мои планы не входит. Поэтому я не позволяю себе ни надеяться, ни тревожиться раньше времени. Есть дела важнее. Например, этот приезжий советник.

Гости из столицы бывают у нас нечасто. Обычно они приезжают с проверкой, с поручением, с бумагами. Их принимают в верхнем квартале, они пьют чай с градоначальником, подписывают что нужно и через неделю уезжают, не спускаясь ниже второго яруса. Были и такие, кто пытался: пара особо смелых, вообразивших себе несметные местные сокровища, сунулась в нижние кварталы, и больше их никто не видел. Но этот — Моринага Тэцуми — ведёт себя иначе. Он ходит по чайным домам. Он слушает. Он задаёт вопросы, которые не входят в его обязанности. И, что хуже всего, он всё ещё не уехал.

Моринага Тэцуми…Несколько раз пробую его имя на языке. Интересно, как оно пишется. Имена важны, они многое говорят о человеке, и относиться к ним легкомысленно не стоит. ейши, например, вообще не носят имя рода: это знак кровной семьи, а гейша, вступая в профессию, символически «умирает» для неё и рождается заново в чайном доме. Первое имя ей даёт наставница, когда девочка становится майко. Своё я получила от Судзуки. Второе гейша выбирает сама.

«Аямэ» значит «ирис». Ирисы цветут в сезон дождей, когда другие цветы никнут под тяжёлыми каплями, а ирис становится только ярче и крепче. «Рин» это ледяная гордость и достоинство. Первого у неё в избытке, а вот второго недостаёт.

У советника имя тоже интересное. «Мори-нага» может значить и «вечный лес», и «тот, кто долго удерживает власть». «Тацуми» это юго-восток, направление между Драконом и Змеёй: дипломатия, торговля, слухи, умение договариваться. А ещё переход, перемена, скрытая сила. Хмыкаю себе под нос: отличное имя для столичного лиса, который приехал сюда что-то вынюхивать.

Впрочем, имя это всего лишь имя. Важнее другое: если советник ищет опору среди местных, Рин постарается стать этой опорой первой. А на Кагэхиру рассчитывать не приходится.

До праздника листопада меньше недели. К празднику город всегда перестраивается: кто-то поднимается, кто-то исчезает. Если Рин успеет показать советнику, что она та, с кем стоит говорить, я окажусь в тени. А в тени долго не живут.

Я доедаю рис и ставлю миску на край стола. Из дальних комнат доносятся осторожные звуки струн: кто-то разминается тихо, стараясь не тревожить дом. Я прислушиваюсь. Строй верный, значит, это не служанка. Значит Кото, она всегда просыпается без напоминаний, у Исао научилась.

Я иду в свои комнаты, и звук становится ближе. Кото уже сидит у сямисэна.

Она не ждала разрешения. Просто начала разминку струн — тихо, чтобы не тревожить дом. Я останавливаюсь в проходе и слушаю. Строй верный. В третьем такте по-прежнему чуть спешит, но меньше, чем раньше.

— Не останавливайся, — говорю я.

Она вздрагивает только плечами и продолжает. Я сажусь чуть в стороне, не мешая. Музыка без зрителя всегда честнее. Когда появляется слушатель, появляется и желание понравиться — а оно убивает звук.

Мы занимаемся недолго. Я поправляю посадку руки, напоминаю про дыхание между фразами. Кото принимает замечания коротко, без обид. Она уже понимает разницу между упрёком и работой.

Занятия обрывает появление Исао. Интересно, куда он тогда исчез утром?

Он не входит в комнату — останавливается у порога, как всегда. Небрежно кланяется.

— Аямэ-сан. Сегодня в «Сосне» будет управитель восточных кварталов. Рин пришла с рассвета. Заняла восточную комнату. Говорят, готовит для него особый танец.

Пауза.

— И советник из столицы тоже там будет.

Я медленно опускаю руку с грифа.

— С рассвета?

— Да. Привезла своих людей.

Значит, не случайность.

Меня туда никто не звал, разумеется. Рин позаботилась об этом: ни записки, ни слова, ни намёка. Если бы я хотела быть там, мне следовало бы узнать заранее. Что ж. Значит, придется идти без приглашения, нельзя пропускать такие беседы.

— Помоги мне собраться, — говорю я Кото. — Так, как подобает дневному визиту, без лишнего, у нас мало времени.

Сборы проходят быстро. Кото работает молча и сосредоточенно. Я сижу неподвижно, пока она укладывает волосы и поправляет ткань. В зеркале моё лицо выглядит спокойным. Это хорошее лицо. Оно умеет не выдавать, сколько внутри расчётов и планов. Кагэхира любит, когда я прихожу к нему в тяжёлых, вычурных дорогих вещах. Но сейчас я выбираю другое — сдержанное, точное. Если столичный советник и правда там, он должен увидеть не просто красивую вещь при чьём-то покровительстве, а женщину, с которой имеет смысл говорить. Чью голову можно использовать, чьи слова стоит запоминать.

Потом я быстро помогаю собраться и Кото. С ней проще, она всего лишь майко и будет ждать меня в общей зале, я не беру её в частные комнаты, где каждое слово как танец на острие иглы, а неправильный взгляд может порвать нить, удерживающая тяжелый меч над твоей головой. Ещё рано выпускать мою птичку в свободный полёт. Может, в следующий раз.

***

«Сосна» встречает нас запахом хорошего дерева, нагретого саке и чужих духов. Дневной час. Гости ещё не в том состоянии, когда теряют осторожность, но уже достаточно расслаблены, чтобы говорить чуть больше нужного.

В главной зале нас встречает хозяйка — женщина с усталым лицом и цепкими глазами.

— Аямэ-сан. — Длинная, недовольная пауза. — Мы вас не ждали.

— Знаю. Проводите меня к господину Огате. Уверена, он будет рад меня видеть, вы так не считаете?

Она недовольно кривит лицо, но не решается спорить. Правильно, лучше не портить со мной отношения ради мимолетной благодарности Рин, Сосне не нужны скандалы. Хозяйка ведёт меня не через главную галерею, а в обход — через внутренний дворик, мимо закрытых сёдзи, где слышны голоса. Я считаю повороты. Три налево, один направо. Потом мы останавливаемся у низкой двери. Хозяйка стучит. Ждёт. Открывает.

Восточная комната.

Глава 3

Первой я вижу Рин. На её лице ещё блуждает мягкая, почти тёплая улыбка, и блуждает ровно до тех пор, пока взгляд не находит меня.

Господин Огата, управитель восточных кварталов, приподнимает густые брови и, к моему удивлению, даже поднимается навстречу. Широкий, неторопливый, под шестьдесят, с лицом человека, которому давно не перед кем ничего доказывать. Он помнит меня с тех пор, как я, тринадцатилетняя ученица, дрожащими руками разносила его гостям чай.

Это радушие напускное, разумеется, представление для столичного гостя. Для Огаты я не более чем ветка сакуры: пока цветёт и пахнет, радует глаз на банкете, а увянет, так её выбросят и сорвут новую.

— Аямэ-сан, давненько мы не виделись! — сколько сладости в голосе, удивительно. — Вот так сюрприз. Рин-сан, а вы ведь говорили, что ваша драгоценная сестрица сегодня занята?

Рин возвращает лицу безупречную маску и улыбается без малейшей заминки:

— Мне так казалось. Должно быть, я перепутала дни.

Я кланяюсь управителю ровно настолько, чтобы показать линию шеи и не выглядеть просительницей.

— Господин Огата. Сегодня утром ветер положил мне на порог красный кленовый лист, и я вдруг вспомнила, как давно не имела чести кланяться вам. Осень коротка, а добрые знакомые, как известно, дороже листьев.

Придраться не к чему: это долг вежливости. На самом деле Рин рассчитывала, что я узнаю обо всём к вечеру, когда всё уже решится. Не приди я сегодня, советник увидел бы только её.

— Ветер бывает капризен, — мягко замечает Рин. — Он не всегда приносит туда, где ждут.

— Ветер лучше знает, куда дует, Рин-сан, — отвечает Огата, и по его лицу видно, что он доволен: выставлять вежливую гостью за дверь неприлично, а наблюдать, как две женщины делят комнату, гораздо интереснее. — Присаживайтесь с нами, Аямэ-сан.

Напротив управителя сидит человек, которого я вижу впервые.

Моринага Тацуми.

Он выглядит именно так, как и должен выглядеть высокопоставленный столичный советник, прибывший в провинцию по делам, а не ради забав: сдержанно, дорого, без местной пышности.

— Аямэ-сан. Рад с вами познакомиться.

К моему удивлению, он гораздо моложе Огаты. Сколько ему? Тридцать? Тридцать пять? Слишком молод для советника, интересно, как же он получил такой высокий пост.

Спокойный голос. Нечитаемый, пугающе цепкий взгляд. Он не разглядывает узоры на моем шелке, а смотрит прямо в лицо, словно читает мысли.

— Это честь для меня, господин советник, — я глубоко кланяюсь в ответ. — Надеюсь, наш скромный город не слишком утомляет вас после блеска столицы?

Моринага чуть поднимает брови:

— Утомляет другое. Здесь... куда интереснее. В столице слишком много предсказуемого.

Я плавно опускаюсь на татами. Рин не делает ни одного резкого движения, но воздух между нами густеет. Вместо того чтобы взять кувшин, она слегка поводит веером, указывая служанке, куда поднести мне чашу. Жест хозяйки положения.

— Как приятно, что вы всё-таки нашли для нас время, Аямэ-сан, — в её голосе звенит искренняя радость. — Мы так редко видим вас при солнце. Дневной свет вам на редкость к лицу.

— Благодарю, Рин-сан, — я принимаю чашу из рук служанки, коснувшись пальцами края. — Дневной свет куда честнее вечернего. При свечах слишком легко принять подделку за чистый нефрит.

— И то правда, — Рин согласно наклоняет голову, ни на секунду не теряя улыбки. — Впрочем, вам ли не знать толк в подлинных ценностях. Говорят, ваша новая ученица делает поразительные успехи. Кото, кажется? Такая очаровательная девочка.

— Она старается не разочаровать тех, кто в неё поверил.

— Это так благородно с вашей стороны, — продолжает Рин, и её глаза лучатся неподдельным теплом. — Пригреть дитя с глухих нижних улиц и дать ей шанс, приличный дом. Многие бы побоялись вводить такую кровь в наше ремесло. Это требует... отчаянной смелости.

— Обычная практичность, Рин-сан, — я делаю крошечный, едва заметный глоток, позволяя напитку согреть губы. — Из сорной травы порой вырастают самые стойкие цветы. У них корни крепче тех, что выращены в холе и неге.

Рин едва заметно прищуривается. Намёк на её собственное происхождение попал в цель.

— Рин-сан, ваше саке остывает, — не поворачивая головы, замечает господин Огата. Его тон будничен, но в глазах пляшут смешинки.

— Простите мою оплошность, господин управитель, — Рин изящно тянется к фарфоровому кувшинчику, возвращая себе маску идеальной покорности.

Управитель кварталов же выглядит весьма довольным происходящим. Он наблюдает за нами с легким пресыщенным любопытством хозяина, который стравил своих породистых кошек на одном заборе и теперь гадает, чьи когти окажутся острее.

До сих пор Моринага лишь слушал. Теперь он чуть склоняет голову, и в уголках его губ появляется улыбка человека, который тоже решил немного поразвлечься.

— Сорная трава, — повторяет он. — В столице садовники тоже о ней спорят. Большинство считает, что её лучше выпалывать, пока не отняла соки у цветов. — Взгляд скользит по мне вежливо, но без особого интереса, как по красивой вазе. — Впрочем, у вас, в провинции, вероятно, свой взгляд на сады.

Рин принимает это за снисходительность к сопернице. Улыбка у неё становится чуть шире.

— Садовник, который выпалывает всё подряд, рискует остаться без лекарств, господин советник, — спокойно отвечаю я. — Иногда и самый невзрачный корень пригождается в тот день, когда лечить больше нечем.

Ох, знала бы я тогда, насколько точно попала в цель, уж лучше промолчала бы.

— Вот как. — Теперь Моринага смотрит на меня внимательнее, чем прежде. Огата заинтересованно перестаёт жевать.

— Всякому корню нужна хорошая почва, Аямэ-сан, — произносит Огата. — Как поживает господин Кагэхира? Давно не видел его за этим столом.

— У него сейчас много забот, господин управитель.

— Передайте ему, что за моим столом для него всегда оставлено место. Хотя места, как известно, не вечно остаются свободными.

Предупреждение, мягкое, как шёлк, в котором лежит иголка. Советник слышит и чуть откидывается назад.

— Ах, один из городских корней, похоже, растёт без присмотра, — замечает Моринага. — Любопытно. И что же он лечит?

— Незнание, господин советник. В наших краях от него умирают куда чаще, чем от застарелых болезней.

Радужная улыбка несколько холодеет. Моринага явно оценивает этот ответ, но вместо того, чтобы продолжить светскую беседу, аккуратно опускает чашу на подставку и заговаривает совсем о другом — осторожно, прощупывая почву, как человек, ступающий на зыбкий прибрежный песок:

— До столицы доходят странные слухи о здешних местах, Аямэ-сан. Говорят, на ваших улицах чужеземцу легко заблудиться, даже если он идет при свете дня. Будто у этого города есть... свои невидимые границы. И свои неписаные законы, о которых не расскажут стражники у ворот. К примеру, если путник спросит дорогу к старому храму, здешние жители лишь покачают головой и пройдут мимо. Из чистого дружелюбия, разумеется. Чтобы гость случайно не наступил на то, что должно оставаться в тени.

Он перечисляет это мягко, почти небрежно, словно рассуждает об особенностях местной погоды.

Но у меня под рёбрами проходит леденящий холод. Краем глаза я замечаю, как каменеют расправленные плечи Рин. Она выросла в этих кварталах и прекрасно знает подноготную города, но явно не ожидает, что столичный чиновник окажется настолько осведомлен. И уж тем более — что он заговорит об этом вслух так прямо.

Мы с Рин ненавидим друг друга до дрожи в пальцах, но сейчас, перед лицом этого опасного чужака со столичными амбициями, между нами проскакивает мгновенная, почти животная искра согласия. Городские тайны — это то, что кормит нас обеих. И если Моринага начнет копать слишком глубоко и неосторожно, под обломками может погрести и её, и меня.

— Господин советник так внимателен к нашим провинциальным притчам? — я удерживаю голос ровным, не позволяя ни единой интонации выдать мое замешательство.

— Я внимателен к тому, что помогает избежать... досадных происшествий, — Моринага смотрит на меня в упор, и его взгляд становится пугающе проницательным. — Мне говорили, что в городе есть люди, которые умеют читать знаки судьбы чуть лучше остальных. И что они очень бережно хранят то, о чем другие предпочитают поскорее забыть.

Рин чувствует, как разговор уходит в опасное русло, и поспешно вмешивается. Её приторный смешок звучит безупречно, но глаза остаются холодными:

— Ах, господин советник, наша Аямэ-сан действительно бывает излишне... наблюдательна. Она так часто всматривается в чужие тени, что порой видит скрытый умысел даже там, где упал обычный сухой лист. Это её маленькая, очаровательная слабость. Мы все в чайных домах любим собирать чужие секреты. Впрочем... — Рин плавно ведет веером, и шелковое полотно на мгновение указывает на столик Моронаги. — В наших краях секреты стоят дорого не потому, что мы жадны. Просто тот, кто по-настоящему желает узнать дорогу к старому храму, обычно предлагает проводнику нечто большее, чем просто вежливые расспросы. Без весомого подношения духи города... глухи к чужеземцам.

Вот же дрянь с сердцем змеи!

Господин Огата, до этого лениво катавший в ладонях чашу с вином, вдруг шумно опускает её на лакированный стол. Звук негромкий, но мы с Рин одновременно замираем. Огата выпрямляется, и вся его вальяжная провинциальная мягкость слетает в один миг. Глаза хозяина восточных кварталов сужаются.