Город Тысячи Правил

Амбициозный Кролик

Город Тысячи Правил

Глава 1

Утро начинается тихо. Свет фонарей, бледный и холодный, тонким слоем ложится на каменные плиты внутреннего дворика, делая их похожими на старые кости. Сырость ещё липнет к земле, клубится туманом в углах, скрадывая очертания сада. В каменной чаше для омовения вода стоит неподвижно, она всегда неподвижна, а на её поверхности застыл алый кленовый лист, который не дрожит даже от сильного ветра.

Я сижу на веранде у низкого столика и жду, когда Кото закончит раскладывать всё необходимое. Чайница с порошком, чаша, бамбуковый венчик… Сосредоточенный взгляд и точные движения. Четыре года назад её пальцы постоянно путались, венчик выскальзывал, а порошок постоянно рассыпался по всему столу. И каждый раз Кото краснела, злилась, но начинала заново. Сейчас же всё ложится на свои места с первой попытки, я не помогаю и не поправляю. Просто наблюдаю, как моя ученица работает, и отмечаю про себя каждое движение: идеально. Ну, почти.

— Итак, Кото, — говорю я, когда она, наконец, замирает. — Что важнее в чае: вкус или ожидание?

Кото поднимает взгляд. Ей почти семнадцать, и в этом взгляде уже давно нет ничего детского. Она думает секунду дольше, чем нужно для вежливости, и отвечает с любезной, но не заискивающей улыбкой:

— Ожидание, Аямэ-сан. Вкус без ожидания — всё равно что подарок без праздника.

Ответ красивый, отточенный и слишком гладкий: я сама вложила эти слова в неё. Потребовалось много времени и сил, чтобы Кото перестала бездумно говорить первое, что придет в голову. А улыбки все ещё даются моей ученице сложнее всего. Даже такой, неидеальный вариант я заставляла её отрабатывать несколько недель перед зеркалом, пока Кото не перестала быть похожей на угодливо скалящуюся попрошайку, которой из жалости бросили мелкую монетку.

Кото уверенно берёт венчик. Она взбивает чай быстро, но без спешки, следит за пенкой, за тем, как порошок полностью растворяется и поверхность воды становится ровной, без комочков. Но я вижу, как её рука чуть ускоряется. Почти незаметно. Она и сама это чувствует — уголки губ на мгновение напрягаются. Но не останавливается. Заканчивает, а затем поднимает чашу двумя руками и подаёт мне.

Я делаю глоток. Горько, плотно, правильно. Не идеально — Кото всё ещё чуть торопится, — но уже близко.

— Лучше, чем на прошлой неделе. Но ты снова ускоряешь руку, когда кажется, что пенка почти готова. Ритм всегда должен оставаться ровным. Не теряй контроль.

Кото наклоняет голову, принимая замечание. Даже не краснеет и не опускает глаза, как раньше. Это мне в ней и нравится — не спорит и не оправдывается, а просто запоминает. Не люблю споры.

Некоторое время мы просто молчим, слушая тишину утра. Кото споласкивает венчик, вода стекает по бамбуку, собирается на кончике и падает в чашу. Я же смотрю на сад. Сакура цветёт, хотя до настоящей весны далеко. В моём дворе она цветёт всегда, без остановки — одна из немногих приятных странностей, к которым легко привыкаешь, если живёшь в нашем Городе достаточно долго. Сегодня лепестки падают редко и как-то неохотно, будто им жаль покидать ветки. Краем глаза замечаю, как Кото, решив, что я не смотрю, украдкой разминает затёкшее запястье и морщится. Делаю вид, что не вижу.

Потом Кото вдруг говорит:

— Аямэ-сан, а правда, что в других землях люди пьют чёрную горелую воду вместо чая?

Я оборачиваюсь к ней, удивлённо поднимая бровь.

— Откуда ты такое услышала?

— На рынке. Купец из портового города рассказывал. Он говорил, что люди в странах с юга любят такой напиток больше чая. Жарят орехи на огне, измельчают их, а потом заваривают как чай, представляете? Получается горькая вода со вкусом, как у углей, но им нравится. Вот же забавные дикари…

Я смотрю на оставшуюся в чаше пенку, с трудом подавляя желание скривиться от отвращения. В чужих землях, видимо, свои странности. Пить воду на горелых орехах, надо же придумать подобное. Может, это делают воины перед битвой? В суровости и несовершенстве тоже ведь есть своя, особая красота.

С другой стороны, если подумать, гости иногда любят что-то новое, необычное. Если устроить церемонию подачи в воинском стиле, например, смягчить вкус углей чем-то сладким, вроде десерта из бобовой пасты, показать пропасть между сладостью победы и горечью поражения. Может быть, даже интересно.

— Может, когда-нибудь мы это попробуем, — отвечаю задумчиво. — Приготовить так, как у них. Ради интереса. И посмотрим, удивятся ли гости или решат, что мы над ними издеваемся.

Кото тихо усмехается — коротко, почти незаметно — и продолжает убирать принадлежности. Я замечаю эту усмешку. Она становится редкой. Раньше Кото смеялась чаще. Даже хохотала, беззаботно и громко. Теперь — только так, уголком рта, будто проверяет, можно ли.

Мы заканчиваем. Я ополаскиваю чашу, Кото вытирает и ставит всё на место. Когда стол снова пуст, я встаю.

— Сегодня идём к госпоже Судзуки. Переоденься во что-нибудь попроще, но чистое. И возьми свой свиток для записей. Говорить она будет много, и половину из этого тебе лучше записать сразу.

Кото кивает и уходит в дом. Я задерживаюсь на веранде ещё минуту, глядя на сад. В одиночестве позволяю себе раздражённо вздохнуть. Не люблю ранние подъёмы. И ранние визиты. Время гейш — вечер, приёмы часто затягиваются до глубокой ночи, и я привыкла просыпаться к полудню. Но у госпожи Судзуки свои правила. С этой капризной старухи станется даже не пустить нас на порог, если мы придём к обеду.

Через четверть часа мы выходим.

На пороге поправляю рукав и проверяю, что забыла небольшой свёрток с хорошим чаем — в знак уважения, и свиток с правилами. Привычка, от которой не избавляюсь даже в коротких выходах. Кото уже ждёт во дворе. На ней тёмно-серое кимоно без узоров, волосы собраны туго в пучок. Для обычных походов в город мы всегда одеваемся очень просто, чтобы не привлекать внимание и не выделяться из толпы. Так безопаснее.

Исао стоит у внешних ворот. Открывает их молча, пропускает нас и закрывает за спиной. Я чувствую его взгляд чуть дольше обычного — проверяет, всё ли в порядке. Обычно я не беру его с собой при визитах к наставнице. Дорога мне хорошо знакома и чаще всего проходит без происшествий. Да и Судзуки терпеть Исао не может, незачем раздражать её лишний раз.

***

Наш квартал лежит на среднем склоне Города. Мостовая вымощена ровным серым камнем, и по краям дороги, вдоль заборов из тёмного бамбука, бежит узкий жёлоб для дождевой воды. Ни одна ступень не стёрта настолько, чтобы споткнуться. За оградами тянутся аккуратно обрезанные сосны, закрывая крыши домов зажиточных людей, торговцев и известных ремесленников. Между ними прячутся приличные чайные дома с задвинутыми до вечера створками. Здесь живут те, кто может позволить себе не слышать по ночам крики с нижних улиц.

Воздух суше, чем внизу. По утрам почти не пахнет дымом печей и нет лишнего шума, только дворники где-то скребут метлами. Гости добираются до моих ворот без труда, не пачкая подола и не теряя лица, и это важно. Статус держится не только на умении танцевать. Верхний квартал, конечно, для нас закрыт: такие высоты гейшам недоступны, как ни танцуй.

Дорога к госпоже Судзуки ведёт сначала вниз. Её дом стоит выше моего, ближе к старому храму, но короткого пути туда нет. Приходится сначала спуститься и пройти через шумные улицы на границе с нижними кварталами, и я никогда не выбираю обходные пути.

Первые несколько минут ступени ещё чистые. Потом камень темнеет и становится влажнее, и вместе с этим меняется запах. Сперва тянет варёным рисом из-за чьих-то створок. К ним примешиваются запахи мокрого дерева и чужого белья, развешанного на просушку поперёк переулка, так низко, что приходится пригибаться. Здесь уже живут те, кто обслуживает город — прачки с красными от щёлока руками, мелкие торговцы, мастера по сёдзи, чьи столы стоят прямо на улице, женщины, которые знают о чужих домах больше, чем сами хозяева.

Многие гейши брезгуют сюда спускаться. Но не я. Внизу правила помнят лучше, их видно у каждого порога, а цена за ошибку наступает быстрее. Тот, кто живёт наверху, может позволить себе забыть. Я же хожу этой дорогой, чтобы напоминать себе, чем может закончится неосторожное слово или неосторожный шаг.

Кото идёт рядом, руки сложены перед собой. Она уже не вертит по-детски головой, как раньше, не тянется руками к каждому лотку и глазеет на каждую вывеске. Но я замечаю, как её взгляд цепляется за мелочи, на которые прежде она не обратила бы внимания — на венке из сухих трав у чужих ворот, перевязанном выцветшей лентой, потом скользит дальше и замирает на меловой черте, которая тянется поперёк узкого переулка, ровная и белая, будто проведённая по линейке.

— Венок свежий, — тихо говорю я. — Повесили сегодня, вероятно, рано утром.

— Значит, ночью кто-то нарушил правило.

— Да. Три дня будет висеть. Потом снимут — или не снимут, если не поможет.

Она кивает. Мы проходим мимо меловой черты, не наступая на неё. Кото замедляет шаг у самой границы — чуть-чуть, почти незаметно — и обходит её по дуге.

Чем дальше вниз, тем оживлённее улицы. Лотки уже открыты, торговцы выкрикивают цены, из дешёвых чайных тянет горячими рисовыми лепёшками и нагретым саке. Здесь Город показывает своё дневное лицо — шумное, почти обычное. Можно даже на мгновение забыть, где находишься.

Пока Город не решит тебе напомнить.

Мы останавливаемся буквально на минутку — внимание Кото привлекли деревянные гребни на одном из лотков. Обычно я строгая наставница и не даю Кото отвлекаться на всякие глупости. Но иногда позволяю себе побаловать ученицу подобными безделушками. Разумеется, не из привязанности, просто довольная Кото учится лучше. У неё должны быть свои мелкие радости, в нашей жизни этого и так не хватает.

Женщина, вся помятая и грязная, выбегает из дома слева от нас так внезапно, что несколько человек рядом невольно останавливаются. Она нервно оглядывается, будто ищет кого-то в толпе, и хрипло, с надрывом, кричит:

— Юто! Юто!

Я замираю. Нет, только не…

Но потом она зовёт снова, третий раз — громко, отчётливо, с той отчаянной силой, с которой зовут только тогда, когда уже почти не надеются.

Я не думаю, почему она это сделала, на размышления нет времени. Хватаю Кото за запястье и рывком тяну за ближайший лоток с тканями. Мы пригибаемся за рулонами тяжёлого хлопка. Я зажимаю Кото рот ладонью — не грубо, но достаточно твёрдо, чтобы она не успела ничего сказать. Её дыхание горячее и быстрое под моей рукой. Я чувствую, как испуганно бьётся жилка у неё на шее. Она не сопротивляется, только замирает — вся, до кончиков пальцев.

На улице происходит то, что происходит всегда в таких случаях. Никто не бросается на помощь, не подходит спросить, что случилось. Люди отводят глаза, ускоряют шаг, сворачивают в боковые проходы. Торговец у соседнего лотка замолкает на полуслове и принимается перекладывать товар, будто ничего не слышал. Женщина с корзиной уходит в переулок, не оглядываясь. За какие-то мгновения вся улица пустеет. На виду остаются только кричавшая женщина и тот, кто уже скользит ней из переулка напротив.

Я не осмеливаюсь смотреть на него прямо. Замечаю только силуэт краем глаза — чёрный, высокий, слишком плавный в движениях, будто ноги не касаются земли, руки длиннее, чем могут быть у человека. Лица не разобрать, но я и не пытаюсь. Смотреть в лицо тому, кто приходит на третий зов, — плохая идея, не стоит привлекать его внимание. Вместо этого я старательно смотрю в сторону. На рулоны ткани, на стену, на свои пальцы, побелевшие на запястье Кото.

Несчастная женщина замолкает, когда фигура подходит вплотную. Она просто закрывает рот и стоит. Тень берёт женщину за руку, и они вместе уходят обратно в переулок. Шагов не слышно. Вообще никаких звуков не слышно, словно происходящее мне только кажется.

Через несколько секунд на улице снова резко становится шумно и людно. Кто-то смеётся. Торговец продолжает зазывать покупателей так, словно и не замолкал. Жизнь возвращается на свои места с пугающей лёгкостью.

Я убираю руку. Кото не отстраняется сразу. Сидит неподвижно, глядя туда, куда увели женщину. Потом медленно встаёт.

— Она звала своего сына? — спрашивает тихо.

— Неважно, кого она звала. Важно, что три раза.

— И теперь её нет.

— Теперь её забрали. А те, кто остался, будут говорить, что она уехала к родственникам или внезапно заболела. Через неделю мало кто вспомнит даже её имя.

— А тот, кого она звала? Юто.

— Он останется. Возможно, так и не узнает, что его искали.

Кото молчит. Потом кивает — короткий, взрослый кивок человека, который уже понял больше, чем хотел бы.

— Пойдём, — говорю я. — Нельзя опаздывать к госпоже Судзуки.

Через несколько минут мы на месте. Здесь улицы шире, дома аккуратнее. Служанка встречает нас у ворот, молча кланяется и ведёт внутрь. В комнатах пахнет сандалом, старой бумагой и чем-то горьковатым — возможно, лекарственными травами.

Я не люблю этот дом. Не люблю запах, не люблю тишину, не люблю то, как здесь всё помнит меня слишком хорошо. Но я прихожу. Потому что Судзуки до сих пор знает больше, чем большинство живых, и потому что когда-нибудь её слово может понадобиться для Кото. Личных причин у меня давно не осталось. Точнее — остались, но они скорее мешают, чем помогают.

Когда мы заходим, Судзуки сидит у окна спиной к свету. Ей уже за шестьдесят, но спина по-прежнему идеально прямая. Когда-то её танцы называли застывшей поэзией. Когда-то я смотрела на неё иначе. Сейчас я кланяюсь ровно настолько, насколько требует этикет, и держу лицо спокойным.

— Аямэ-тян. — Голос наставницы мягкий и безликий, как утренний туман в моём дворике. — Редко балуешь визитами свою наставницу. И ты снова с… ней.

Её взгляд скользит по Кото — как по вещи, которую уже оценивали, нашли недостаточно ценной, и лучше эта вещь не стала.

— Девочка всё ещё у тебя, надо же. Вижу, спину держит лучше. Поклон уже почти правильный. Только глаза по-прежнему слишком открытые. В нашем деле это редко заканчивается хорошо.

— Она учится, Судзуки-сан, — отвечаю я ровно. — И учится достаточно быстро.

Внутри — привычная, давно остывшая неприязнь. Она имеет право судить. Я имею право не соглашаться. Мы обе это знаем и предпочитаем не произносить вслух.

Мы присаживаемся за столик. Служанка приносит чай — дорогой, тот самый, который Судзуки подаёт, когда хочет напомнить о разнице в положении. Я принимаю чашу двумя руками, разворачиваю правильно, делаю глоток. Всё безупречно. Как и должно быть.

— По дороге что-то случилось, — замечает она, глядя на наши лица. — По вашим лицам заметно.

— Женщина на нижней улице, назвала имя трижды.

Судзуки чуть наклоняет голову — жест, который у неё когда-то означал и понимание, и лёгкое разочарование одновременно.

— Второй раз за эту неделю. Город снова не наелся. Говорят, зимой будет ещё хуже. — Она ставит чашу. Движение точное, идеальное, без лишнего звука. — Слышала, у тебя снова неладно с Рин. И столичный гость якобы смотрит в её сторону.

— Откуда вам это известно, Судзуки-сан?

— Когда живёшь достаточно долго, люди сами приносят новости. Иногда даже те, которые рассказывать не следовало. — Пауза. — Ты пришла не пить чай, Аямэ. Ты хочешь понять, как не дать ей себя обойти. Или как обойти её первой.

— Да.

В этом слове нет ни просьбы, ни тепла, только дело. Она слышит и, кажется, даже находит это уместным.

— Тогда слушай внимательно. Повторять не стану. И пусть твоя девочка записывает — раз уж привела.

Твоя девочка. Судзуки никогда не называет Кото моей ученицей, не хочет признавать её. Что ж, мне не впервой идти против ожиданий своей бывшей наставницы.

— И помни: до Праздника листопада меньше месяца, — добавляет Судзуки. — Рин уже готовится, и ждать тебя она не станет.

Судзуки говорит долго, выбирая слова с прежней точностью. О том, что Рин редко действует своими руками, о том, что её заметили в компании не самых безупречных личностей. Диктует несколько новых правил, которые донесли слухи, и мы с Кото бережно записываем их в свои свитки. Я не доверяю памяти. И никогда не спрашиваю Судзуки, какой ценой она узнала эти новые правила. Это не моё дело, больше нет.

— Если ночью в доме сам погас светильник, до рассвета его не зажигают, — ровно диктует Судзуки, не повышая голоса. — Что бы ни просили из темноты.

Кисть в моей руке не дрожит. Я вывожу строки, а рядом Кото выводит те же, ровно, без помарок.

— Чужеземцу, спросившему дорогу к старому храму, не показывают и не отвечают. Показавший идёт с ним до конца пути.

Я думаю о столичном госте, но не позволяю себе остановить кисть.

— И в листопад на помосте не наступают на упавший лист. Осень в этом году будет щедрой.

Три строки, три новых запрета, у которых нет объяснений. Говорят, в Городе всего одна тысяча правил, не больше и не меньше. Всегда ли они остаются прежними, сложно сказать. Иногда в чьей-то беде вдруг обнаруживается правило, о котором прежде никто не слышал, и непонятно, появилось оно только что или просто дожидалось своего часа.

Я не знаю ни одного человека, который узнал бы весь список целиком. Аристократы и мудрецы бережно хранят свои знания и просто так ими не делятся. Знания о сложных, редких правилах передаются по наследству и продаются за баснословные суммы. Простые горожане и бедняки обычно знают около сотни самых простых, с которыми сталкиваются каждый день. Большинству этого хватает, чтобы дожить до старости.

Я знаю около трёхсот, и большинство из них мне рассказала Судзуки, каждое с неохотой, будто отдавала что-то своё. Думаю, в её списке около пятиста. Бывает, ходят слухи об искателях и мудрецах, которые узнали больше восьмисот. Но в глаза их никто из надёжных знакомых не видел. Такие люди быстро исчезают.

Мы беседуем уже несколько часов. Служанка несколько раз приносит свежий чай и закуски. Иногда Судзуки отвлекается, отступает от темы и недовольно читает мне лекции. Возраст берёт своё, и острота ума со временем притупляется даже у лучших. Но я не тороплю разговор и не прерываю её. Терпение — первое, чему должна научиться гейша. Второе — вся информация может пригодиться, даже если сейчас это кажется пустой болтовнёй.

Когда наставница произносит имя Кагэхиры, моего…покровителя, её голос чуть меняется — почти незаметно, она явно ждёт от меня реакции. Но мне удаётся сохранить спокойствие, не позволяя себе ни одного лишнего движения, я даже не вздрагиваю. Вместо неприятных мыслей о Кагэхире на меня накатывает горькая память о том, как Судзуки когда-то поправляла мне пальцы над чашей, как я сейчас поправляю Кото. Все теплые воспоминания давно перекрыты другими. И я упрямо не даю им снова подняться на поверхность.

— И отдельно для девочки. — Короткий взгляд на Кото. — После заката ничего не поднимай с земли. Ни монет, ни цветов, ни обронённых украшений. Город охотно оставляет приманки тем, кто считает себя достаточно быстрым.

***

В коридоре, уже у выхода, Кото тихо спрашивает:

— Она ведь никогда не одобрит, что вы меня взяли, да?

— Да. — Я не оборачиваюсь. — Но это не имеет значения. Нам пора.

Обратно мы идём быстрее. Солнце уже стоит низко, и тени от домов ложатся на дорогу длинными тёмными полосами. Кото хмуро молчит большую часть пути. Только один раз, когда мы проходим мимо закрытых ворот чайного дома, решается:

— Аямэ-сан, а если Рин-сан действительно перетянет советника на свою сторону?

— Тогда нам придётся искать другой путь. Или стать для советника интереснее, чем она. Есть предложения?

В этот раз Кото задумывается надолго.

— Даже не знаю. Рин-сан действительно хорошая гейша. Она танцует лучше всех в городе, это правда. Но, Аямэ-сан, вы ведь умнее неё!

— Умнее, — повторяю я. — Спасибо хоть за это. Только просто умом советника не купишь, у него и своего ума хватает. Он приехал не за этим.

— За чем же?

— Вот и подумай. — Я аккуратно обхожу лужу у края дороги. — Он же из столицы, Кото. Там гейши танцуют не хуже наших. Уверена, он видел десятки потрясающих танцев. Рин для него будет приятным вечером, может несколькими вечерами, но не более. Зачем он здесь, ну?

Кото думает. Мы проходим мимо лавки с углём, приказчик лениво смахивает пыль с мешков.

— Может, ему всё же просто стало скучно в столице? Или он хочет заключить с кем-то союз?

— Нет, столичные чиновники от скуки сюда не ездят. Дорога долгая, а наш город не тот, куда отправляются отдыхать. Для торгового или политического союза наша птичка слишком высокого полёта, лично бы он сюда не поехал, а отправил бы доверенное лицо. — Я говорю тише. — Кто приезжает сюда по делу сам, обычно хочет то, чего нет больше нигде, понимаешь?

— А что у нас есть такого, чего нет... — Кото осекается и смотрит на меня. — Правила, да?

— Других вариантов нет.

— Но зачем они ему? Они же только хуже делают. И их же никто не расскажет чужому. Госпожа Судзуки говорила, что мудрецы...

— Мудрецы не расскажут. И чиновники тоже. Но ведь необязательно спрашивать у них, верно? Гейши имеют много полезных знакомств, много что слышали в чайных домах и ночной тишине — мало кто из мужчин воспринимает всерьёз красивую девушку. Рин за золото и покровительство расскажет ему что угодно.

— И Вы тоже хотите ему рассказать?

— Я хочу, чтобы он понял, что я знаю больше. И хочу узнать больше от него. Зачем ему просто Правила, Кото? За пределами нашего города они пустой звук. Нет, он ищет что-то ещё. И я должна узнать что именно.

Кото снова молчит дольше, чем следует.

— Это опасно, Аямэ-сан. Кто-то из тех, кто узнаёт слишком много, исчезает.

— Поэтому я и не буду отдавать всё сразу. — Выходит суше, чем я хотела. — Ему нужно показать, что со мной выгоднее, чем без меня. Вот толькопоказать пока особо нечего.

— Я могла бы разузнать, что именно он ищет. Спросить у его слуг...

— Нет! — Я вижу, как Кото вздрагивает, и добавляю уже спокойнее: — Этим займусь я сама. Или попрошу Исао. Ты уж точно никуда не пойдёшь.

Кото кивает. Спорить она не пытается, но губы на секунду сжимаются в линию. Но я знаю, что она ещё не отказалась от этой глупой идеи. Надо будет внимательнее за ней присматривать.

Дальше мы идём молча.

Монету я замечаю уже почти у нашего переулка. Она лежит посреди дороги — крупная, золотая, и слишком заметная, чтобы её просто обронили.

Я останавливаюсь.

Напоминаю себе, что такие предметы могут быть опасны.

Но ведь могут быть и полезны…

Какое удачное совпадение, что монета лежит здесь именно сегодня. Подозрительно, правда? В другой день я бы точно прошла мимо. Но сейчас у Рин на доске всё расставлено, а у меня в руке пусто.

Смотрю на небо, потом на монету. Потом снова на небо. Я знаю правило. Судзуки повторила его сегодня для Кото, но я записала его в свиток много лет назад. После заката — не поднимать. Но солнце ещё касается крыш. Ещё светло.

Подумав ещё мгновение, наклоняюсь и поднимаю. И сразу застываю и жду. Не знаю чего именно, что кто-то схватит меня и утащит, что рука заболит, что земля уйдёт из-под ног. Но ничего не происходит. Только чувствую горячий металл металл у себя на ладони, будто его держали только что. И лёгкий запах — сухая трава и что-то сладкое, почти цветочное. Я медленно выдыхаю и быстро прячу монету в рукав. Не ошиблась.

Кото лишь ошеломлённо смотрит на меня, расширив глаза.

— Ещё светло, — говорю я.

Да уж, я редко на такое решаюсь.

***

Исао открывает ворота, едва мы приближаемся. Пропускает, закрывает. У порога его взгляд на мгновение останавливается на моём рукаве — и я понимаю, что в этот раз он решил не оставаться дома.

Интересно, почему же.

— Вы долго, Аямэ-сан. Что-то случилось?

— Ничего стоящего внимания, Исао-сан. Обычная жизнь нашего города.