
Полная версия:
Реанимация для богатых. Часть 1.счет ошибок. Номер 20.
— Марго Верес. Вы не ищете её — я тоже. Её имя исключается из всех баз, к которым у меня есть доступ, и из тех, к которым доступа у него нет. Один вопрос, который я задам единожды: она знает, кем вы были в ту ночь?
— Она знает только, что на смену вышла я. Остальное ей знать не нужно.
— Тогда последний пункт.
— Слушаю.
— Имя. Вы поставите его под документом. Я ждал его три дня, а слово «нечестно» вы уже успели произнести.
Я взяла ручку. Подписала обе копии — как подписывают журналы дежурств. Потом отодвинула лист так, чтобы он мог прочитать.
— София Рейн, — сказал он. — Вы понимаете, что теперь у меня есть папка?
— Вы понимаете, что теперь у вас есть документ, который запрещает ею пользоваться?
Он усмехнулся — коротко, одними глазами, как я двое суток назад на набережной. Подписал. Оба экземпляра: синие чернила, две подписи, ни одного свидетеля. Я забрала свой и встала.
— Восемьсот километров, — сказал он вслед. — Вы подписали журнал сами.
— Вы задаёте вопросы после подписи. Это нарушение протокола, мистер Кросс.
— Тогда последний вопрос — вне протокола. Почему вы не боитесь?
Я остановилась у двери и подумала. Правильный ответ был длинным; время на длинные ответы я тратила только на пациентов.
— Я реаниматор. Трупы меня не пугают — я их возвращаю. Пугают живые, у которых внутри включённое молчание. Вы — живой, побеждённый в собственной комнате и подписавший чужой протокол. Это регулируемый риск.
— Регулируемый кем?
— Мной.
Дверь закрылась за мной беззвучно.
* * *
Той же ночью мне пришло сообщение без текста: координаты и одно слово — «Часы».
Отель я знала: тот, в котором после конгрессов ночуют люди, не доверяющие ни виллам, ни судьбе. Он держал номер постоянно — как держат резервный счёт: не ради выгоды, а ради случаев, когда нужно исчезнуть из собственной жизни.
Поднимаясь на тридцатый этаж, я перебирала правила договора, подписанного в полдень среды. И нашла в них одну ошибку: я иду на его территорию — а на его территории по умолчанию действуют его правила. Это я решила исправить первой.
Он открыл дверь в домашней рубашке, с расстёгнутой верхней пуговицей, и впервые за всё время, что я его знала, — то есть за двое суток, — выглядел так, будто ждал. И не любил признавать это.
— Ты пришла в мою комнату, — сказал он. — Я не планировал…
— Ты планируешь всё. Поэтому сегодня у меня два правила. Первое: свет горит.
— Свет?
— Свет. Тот самый, который я не включила и не должна была. Ты увидишь меня при нём. Второе: сегодня не командуешь ты. Ты в своей комнате — и именно поэтому проиграл ещё до того, как я переступила порог: человек, который привык владеть, не умеет быть гостем. Учись.
Я вошла. Не как женщина, которая ждёт, что её возьмут, — как медсестра, входящая в операционную: с точным списком шагов и нулевой терпимостью к импровизации со стороны анестезиолога.
Три ошибки из первой ночи я исправляла по одной. Имя произнесла под подписью. Вопросы задавала весь день. Оставался свет.
Свет горел — и это меняло всё. В первую ночь у нас был гром: соучастник, укрывавший каждый звук одеялом раскатов. Здесь не было ничего — только город за панорамным окном, лампа и два человека, которым впервые некуда было спрятаться. Звуку не оставили укрытия, и мы оба это знали. И ни один не предложил выключить свет. Это и был первый договор ночи.
Пиджак я сняла первой, медленно, не отводя взгляда: позволить смотреть — тоже форма власти, и он усвоил её быстрее, чем любой контракт. Рубашку расстёгивала я — пуговица за пуговицей, сверху вниз, и с каждой его дыхание становилось короче. Когда ткань спала с плеч, я положила ладонь ему на грудь: под кожей билось сердце — быстрое, неровное, чужое его собственному лицу. Оно билось о мою ладонь, как о дверь, за которой заперли всё живое.
Он попытался вернуть привычное: притянул меня за талию, развернул спиной к себе — жест владельца, который не спрашивает. Я не позволила. Развернулась к нему лицом, взяла его за подбородок двумя пальцами — тем же приёмом, каким он в первую ночь держал мой пульс, — и подняла его лицо к своему.
— Сегодня условия читает другая сторона, — сказала я. И поцеловала его так, как забирают город: улица за улицей, выдох за выдохом. Он сопротивлялся до того мгновения, когда его язык встретил мой, — и сдался весь, с низким звуком, похожим на выдох раненого.
Он отступал, пока ноги не упёрлись в кресло, — тяжёлое, чёрное, трон, который не имеет представления о юморе. Я толкнула его в кресло и села сверху, лицом к нему: колени по обе стороны его бёдер, спина прямая, всё на виду, при свете. Пусть смотрит. Пусть запоминает, что значит быть гостем на чужой территории.
Темпом командовала я — сначала издевательски медленно: подняться почти до конца, зависнуть на выдохе, опуститься снова — так, чтобы он входил в меня каждый раз заново, как в первый. Он держал меня за бёдра — пальцы сжимались глубже, чем нужно, и я чувствовала, как под ними вспыхивают первые синяки, — и стонал глухо, сдавленно, из самой груди. Я ускорилась. Его стоны стали чаще, короче, злее: человек, подписывавший контракты на континенты, не мог удержать в горле ни единого звука — и знал это, и больше не пытался.
— Смотри на меня, — сказала я. Он смотрел. Глаза тёмные, расширенные, впервые за две ночи без функции и без расчёта — только я, живая, при свете. Я двигалась до предела; кресло скрипело под нами — его вес, мой вес, ритм, — и мой стон сорвался в крик: открытый, не спрятанный ни в гром, ни в подушку, ни в собственное запястье. Мне было всё равно, кто слышит нас на тридцатом этаже. Спина выгибалась назад позвонок за позвонком, грудь поднималась к его губам — он поймал её ртом, и я закричала громче.
Не выдержал он — или я; к тому моменту я уже не различала, чей контроль сломался первым. Рывком, одним движением человека, который не умеет ждать, он поднял меня с себя — руки под бёдрами, мои ноги обхватили его поясницу — и прижал меня спиной к стеклу. За моей спиной внизу лежал город: огни, трассы, весь его мир, — и он вошёл в меня стоя, глубоко и жёстко, так, что моё отражение каждый раз вздрагивало в стекле напротив нас.
Я кричала уже без правил: рваными криками, между которыми прорывалось имя, которое я не произносила вслух ни разу.
— Дэмиан! — Не просьба. Выстрел. Он застонал в ответ — громко, во всю грудь, впервые не глуша себя ничем, и в этом звуке было что-то беззащитное, чего я не слышала ни у одного мужчины.
Он держал меня за бёдра и входил глубже с каждым движением, а я принимала и отвечала: ногами сжимая его поясницу, спиной оставляя на стекле следы тепла и пота. Лопатки, поясница, затылок — всё горело. Он наклонился и губами нашёл мою шею — там, где бился пульс, который он когда-то держал двумя пальцами, как прибор, — и теперь целовал его, как извиняются перед живым.
Последний отрезок мы шли вместе: он опустил мою ладонь себе на затылок — не приказ, а просьба, впервые, — и на последнем движении произнёс моё имя, тихо, как пароль:
— София.
Я кончила от одного звука собственного имени в его рту — волной, поднявшейся от поясницы и разбившейся обо всё тело разом. Мой крик отразился от стекла и вернулся к нам чужим эхом. Он пришёл следом — с рычанием, которое придавливал силой воли до последней секунды, а потом не смог и вырвал его на свободу, — и опустил меня на пол только тогда, когда ноги отказали у обоих.
Мы сползли на ковёр у кресла — я спиной к его груди, его сердце билось в мою лопатку. Город смотрел на нас снизу и впервые в жизни не находил, чем удивить Дэмиана Кросса. Свет горел. Выключать его не собирался никто.
Он гладил меня по спине — медленно, всей ладонью, как гладят не имущество, а живое. Мы лежали молча, и это молчание было первым, которое не пришлось выдерживать. Потом я поднялась на локте и сказала — вслух, впервые за две ночи объясняя, куда иду:
— Я в душ.
Он сел. Не «хорошо», не «жди меня» — просто встал и пошёл следом. Впервые в жизни человек, который не ходит ни за кем, пришёл следом.
Ванная была из белого мрамора — слишком большая для одного человека, как всё, что он покупал. Я включила воду, и горячая стена пара завесила зеркало. Он вошёл в кабину без звука, но ладонь его зависла над моим плечом — на сантиметр от кожи, спрашивая. Я ответила единственным способом, который у нас был: взяла его за запястье и притянула. Согласие больше не добывалось. Оно стало двусторонним жестом.
Вода била сверху, тяжёлая и горячая, размывая границу между телами. И тут мы оба услышали то, чего не было ни в одну из наших ночей: эхо. Кафель возвращал каждый звук — дыхание, вздох, стон — дважды, трижды, как будто в кабине нас было четверо. В первую ночь звуки прятал гром. Здесь им некуда было спрятаться — и незачем. Мы поняли это одновременно и перестали сдерживаться совсем.
Он начал сзади, под водой, — медленно, как начинают не движение, а ритуал. Его губы шли по моей шее, следуя за струями, ладонь легла на талию — туда, где утром останутся следы его пальцев, — и потянула меня назад, прижимая к нему. Я почувствовала его всей длиной — готового, терпеливого, горячего, — и мой стон утонул в шуме воды, став просто ещё одной струёй.
Он входил медленно, до конца, останавливаясь на каждом сантиметре — так, как пересчитывают здание перед покупкой. Вода стекала по моему позвоночнику, по ложбинке между лопаток, и каждый его толчок отдавался во мне тёплой волной. Я откинула голову ему на плечо, подставляя шею, и он понял без слов: его зубы нашли место под мочкой уха — слабую точку, которую он вычислил ещё в первую ночь, как вычисляют уязвимость в системе.
— Дыши, — сказал он, и голос его был хриплым, будто им долго не пользовались.
Я дышала. Ритм нарастал: вода, тело, вода. Его бёдра били в мои с глухим звуком, который кафель умножал надвое, — и это было неприлично, откровенно, слишком громко для самого тихого отеля города. И нам было плевать. Это и была свобода — не поза, а громкость.
Его рука скользнула с талии вниз, по изгибу бедра, и поднялась по внутренней стороне — медленно, как растягивают удовольствие, зная, что за него платят временем, а не деньгами. Я застонала громче — и услышала свой стон, отражённый от плитки: он вернулся ко мне чужим голосом, будто кто-то стонал за меня, лучше меня.
— Слышишь? — прошептал он мне в ухо. — Кабина повторяет за тобой. Мне нравится этот хор.
Потом он развернул меня к себе — одним движением, за талию, без просьб. Я взлетела: его руки под мои бёдра, моя спина в холодный кафель. Контраст обжёг — горячая вода сверху, ледяная плитка между лопаток, его жар внутри. Я вскрикнула: первый жёсткий толчок выбил из меня крик, который эхо вернуло нам троекратно, как аплодисменты.
— Ещё, — сказала я, потому что теперь могла говорить. — Сильнее.
И он дал. Он взял меня стоя, прижав к стене, — глубоко, жёстко, с тем темпом, который в первую ночь выстраивал по моему дыханию, а теперь строил по собственному желанию, потому что моё дыхание давно уже согласилось. Мои ногти шли по его спине от лопаток к пояснице, оставляя дорожки, которые вода не могла смыть, — и он стонал в ответ открыто, в голос, как не стонал никогда: человек, с которого впервые за жизнь снимают броню, а не надевают её.
Я держалась за его плечи, за затылок, за мокрые волосы — за всё, за что можно держаться. Ноги сжимали его поясницу, пятки толкали его глубже, и каждый его удар отзывался во мне от самой глубины — низко, тягуче, на той грани, за которой заканчиваются слова и начинается звук. Мой голос сорвался на высокой ноте и повис в паре.
Он замедлился — нарочно, жестоко, до едва ощутимого движения.
— Скажи, — прошептал он мне в губы. — Скажи, чего ты хочешь.
— Тебя. Так, как сейчас. Не останавливаясь.
Он улыбнулся — впервые за ночь по-настоящему — и вошёл так, как я просила: на всю длину, без пощады и без пауз. Мой стон перешёл в крик, эхо подхватило его, и кабина запела нами — во все стены, в пар, в воду.
— Открой глаза, — сказал он.
Я открыла. И увидела его лицо под водой и паром: без функции, без расчёта, без отчёта за третий квартал. Человек, который владеет половиной города, смотрел на меня со страхом не потерять — с тем единственным страхом, который не купишь и не продашь. Это перестало быть ошибкой. Ошибки не стонут твоим именем.
— Скажи, чья ты, — потребовал он. Не попросил — потребовал, и в голосе его дрожало то, за что он сам себя ненавидел бы при свете дня.
— Твоя, — сказала я.
Слово, которое я не собиралась произносить никогда — ни ему, ни кому-либо на свете. Оно вышло из меня само — с выдохом, с толчком, который переломил меня изнутри.
Кульминация пришла обвалом, а не волной. Я крикнула — в полный голос, без единого укрытия, потому что укрытий больше не было, — и эхо вернуло мой крик трижды. Он кончил следом, с рычанием, которое больше не пытался глушить: его лоб упёрся в мой лоб, его руки сжали мои бёдры так, что утром на них снова вспыхнут четыре следа. Якоря на утро. Печати на ночь, которая больше не была ошибкой.
Мы стояли под водой, пока вода не начала остывать. Дышали. Кафель молчал — даже эхо выдохлось. Потом он взял с полки шампунь, вылил на ладонь и начал мыть мне волосы. Молча. Аккуратно — как человек, который впервые в жизни делает что-то, за что не платят и за что не платят ему.
Я закрыла глаза и позволила.
У меня защипало в глазах — и я списала это на шампунь. Хотя шампунь ни при чём.
Слов за эту ночь стало больше, чем за пять лет до неё, — и все они прозвучали в воде, под шум, который пересказал каждый стон дважды. Когда я вышла из кабины и начала застёгивать блузку, он спросил — глядя, как дрожат мои пальцы на пуговице:
— Когда?
— Не по расписанию. Прочитай пункт четыре.
— Я помню его наизусть.
— Значит, правила работают.
Уходя, я оглянулась на него через порог его собственной комнаты — впервые в жизни он находился в пространстве, которое не контролировал, и это пугало его настолько, насколько это должно пугать того, кто считает, что слабость — потеря контроля.
Он проиграл партию, в которую не ставил ставок. И улыбнулся потолку — потому что за пять лет впервые хотел проиграть ещё раз.
* * *
То, о чём не знали ни я, ни он, занимало три коротких строки.
Через два дня после сбоя служба безопасности виллы восстановила журнал замков. Строка была одна и говорила всё: «в ноль часов сорок одну минуту двенадцатый номер гостевого корпуса открыт картой двенадцатого номера западного флигеля. Причина: сбой системы. Других карт: нет».
Для Дэмиана Кросса вопрос был закрыт. Сбой. Его карта. Его ночь.
Он не знал, что человек, который умеет читать логи, прочтёт эту строку иначе.
* * *
Андреас Келер запросил тот же журнал в тот же день — не через виллу, а через администратора системы, который был его клиентом уже семь лет. Лог не показал ничего нового — и показал всё.
В ноль сорок одну минуту дверь двенадцатого номера гостевого корпуса открыла карта люкса западного флигеля. Люкса, который Дэмиан Кросс снял для невесты, с которой спал по расчёту, по слову, по подписи.
Андреас посмотрел на строку, потом в окно — на город, который он знал как схему доступа. У него был ровно один вопрос, который он не имел права задавать, и один ответ, который он не имел права хранить.
Он хранил.
Правило «никаких имён после полуночи» годами работало на него — теперь оно работало против него: он знал имя и не мог его произнести. Оставалось то, что делает консультант по безопасности, когда видит дыру в заборе: послать предупреждение. Но прежде — карта. Его юрист сделал вежливый запрос в бюро находок виллы, вежливый, как всё, что делал Андреас. Ответ пришёл короткий: карту нашли в кают-компании и сдали по форме; накануне её забрали по доверенности с бланком медиаимперии Альтов.
Андреас перечитал строку дважды. Кто-то в мире Альтов теперь держал ключ от двери, за которой спала его женщина, — и не знал, чья это дверь. Это не было пустотой. Это было минное поле.
В одиннадцать вечера телефон Рейн дрогнул один раз:
«Проверь замки. Иногда карты находят не те люди. А.»
Я перечитала сообщение трижды. Ни имени, ни объяснения — и ровно один адресат, который знал, что искать. Люди его профессии не пишут поэзии. Значит, поэзия была заботой.
Я поменяла коды допуска, отправила в кадровый отдел две бумаги и только потом позволила себе подумать о том, что проверила первой: между мной и миром, о котором я не знала, ещё не лежало ни одной бумаги: договор Нина дописывала. Договор — это забор. Но любой забор держится столбами, а столбы у этого — люди.
И один из столбов уже держал ключ.
* * *
Камилла Альт сидела в машине на набережной и смотрела в тонкую папку, которую передал ей человек, отвечающий за бюро находок виллы. Такому человеку не задают вопросов о том, зачем папка нужна — за такие вопросы в её мире платят.
В папке лежала карта-ключ. Обычная, без надписи, только бирка: «Гостевой корпус. Двенадцатый номер».
Она подняла карту на свет. Бирка была честной. Номер — тоже. У гостевого корпуса не было гостей с таким вкусом к тайне — только персонал, который переселяли из служебного крыла, и та самая «М. Верес», которую служба персонала закрывала, как закрывают вентиляционное окно: бумагой и верой в лучшее.
Камилла не знала, что значит эта карта. Она знала другое — то, что в её мире знали все: в ночь перед объявлением помолвки её жених не пришёл. А между ноль ноль три и три сорок на вилле существовала дыра, в которой не работало ничего, кроме людей.
Убрать карту она не успела сразу: пальцы дрогнули — не от страха, от ярости, впервые за годы не нашедшей вежливой формы. Она посмотрела на собственную дрожь так, как смотрят на поломку в чужом механизме: не на своей руке.
Она убрала карту в сумочку — так убирают то, что ещё не оружие, но уже станет.
— Узнай всё, что есть, — сказала она секретарю в телефон. — Кто ночевал в двенадцатом.
Машина тронулась. Война за двенадцатый номер начиналась с ключа, который никто не считал оружием.
Конец второй главы.
Глава третья. Яхта. Игра в молчание
Договор пролежал в моём сейфе десять дней — от подписи в его кабинете до вечера на яхте. Десять смен: мониторы, кофе, остывающий на столе, чужие жизни, которые я держала на ладонях и возвращала обратно. Я не писала. Он не писал — по условиям договора связь принадлежала тому, кому нужнее. Мы нуждались одинаково и одинаково держались правил.
А потом пришло приглашение — не мне. Сети.
Фонд Альтов устраивал закрытый благотворительный вечер на яхте: двенадцать пар, три обязательства, ноль прессы. На таких вечерах алкоголь льётся рекой, а сердца гостей старше сорока говорят с инфарктами на языке, который понимает не каждый сомелье. Сеть «Меридиан» страховала вечера фонда годами: на борту всегда дежурил специалист реанимационного профиля — формально, со ставкой и договором. Человек, который в идеале должен просидеть всю ночь в каюте и не понадобиться никому.
Координатор сети листал графики и остановился на моём имени. Объяснил: «Вы дежурили на конгрессе, где были Альты, — вы единственная из смены, кто знает их протокол». Система, которая умела всё, не умела одного — замечать иронию. Она выдавала меня тому миру сама. Спокойно, по процедуре, с печатью.
— На яхту? — Нина подняла глаза от бумаг. — К той воде, на которой всё случилось?
— К воде, на которой я работаю.
— Рейн, это не совпадение. Это приманка. Там будет Кросс. Там будет она.
— Там буду и я. Официально. С бейджем и страховым полисом.
— И первое же их слово будет «Верес».
— Моё имя стоит в списке сопровождения. С печатью сети. Прятаться — значит дать им право искать. Выйти — значит напомнить, что я имею право находиться.
— Ты опаснее, чем тебе кажется.
— Я знаю. Именно поэтому меня и выбирают.
Нина смотрела на меня, как смотрят на рентгеновский снимок, который не хотят показывать пациенту. Потом кивнула — быстро, словно боялась передумать:
— Тогда правило одно. На борту ты — сотрудник. С сотрудником разговаривают о датах рождения и прививках. Всё остальное — мимо тебя.
* * *
Приглашение фонда лежало на его столе третьего дня. Строка «медицинское сопровождение — сеть «Меридиан»» была набрана тем же шрифтом, что и всё остальное: фонды не выделяют таких слов курсивом.
Начальник службы безопасности вошёл с привычным вопросом:
— Проверить состав?
— Нет.
— Сэр, на борту будет сопровождение…
— Я прочитал приглашение.
— Имя специалиста запросить?
— Нет.
Пауза длилась дольше, чем дозволено подчинённому.
— Я хочу увидеть её, когда она войдёт, — сказал Дэмиан. — Всё.
Начальник вышел, не поняв ни слова. Дэмиан остался один с редким, почти физическим ощущением: вся его жизнь была выстроена так, чтобы узнавать всё первым. Досье, отчёты, прогнозы, исходы — он знал события раньше, чем они успевали случиться. Неведение было единственной роскошью, которую он не мог себе позволить двадцать лет.
В вечер благотворительного приёма он разрешил себе не знать. Впервые за двадцать лет он сделал выбор, который не был записан ни в одном документе.
* * *
Камилла получила папку за неделю до вечера — из рук человека, отвечавшего на яхте за всё, что происходит после полуночи: от бюро находок до наказаний.
В папке был журнал замков, купленный за сумму, которая смеётся над номиналом; выписка с виллы; кадр утренней камеры — женщина в форме у гостевого корпуса, шесть пятьдесят два; и фиктивная Верес, распадавшаяся на бумаге быстрее, чем успевала существовать.
— Я не ревную, — сказала она себе, закрывая папку. Это была правда. Ревность — эмоция, а эмоции она отдала карьере в обмен на хронометраж. — Я веду аудит.
Аудит требует источника внутри. Она нашла его быстрее, чем планировала: человек, который в сети «Меридиан» отвечал за архивы, согласился сотрудничать за то, чего не купишь, — за то, чтобы его перестали бояться. Его имя не появлялось в её телефоне. Его имя не существовало. В этом был весь смысл хорошей утечки.
* * *
Вечер начался в семь. Яхта Альтов стояла на внутреннем рейде — белая, длинная, дорогая настолько, что деньги на её борту выглядели скромно, как половички.
Ашфорда на борту не было — и это было единственное совпадение с моим планом на вечер. — Закрытые благотворительные вечера не его жанр, — сказала Нина, когда я спросила. — Он платит за столы, а не сидит за ними.
Протокол для сопровождения был прост: прибыть за два часа, проверить укладку, кислородную станцию, дефибриллятор, список аллергий гостей. Я сделала всё это за сорок минут — и следующие сто двадцать провела так, как учили в реанимации: быть в комнате и не быть.
Гости поднимались на верхнюю палубу с бокалами, и каждый бокал на такой высоте делал с людьми то, что турбулентность делает с самолётами. Адибек Альт произносил тост, который рассказывал на всех вечерах подряд, и смеялся первым — дресс-код не меняется от смены декораций.
В восемь сорок они спустились к нам: он — в тёмном костюме, который не нуждался в блеске: у денег его размера блеск — реклама, а реклама была не нужна; она — в белом, с бриллиантом в ухе размером с чужую ипотеку.
Камилла Альт улыбнулась мне улыбкой, которая начиналась с правого угла губ и останавливалась на полпути:
— Как приятно. Медицинское сопровождение. Надеюсь, сегодня вы не понадобитесь никому.
— Надеюсь так же, — ответила я.
Дэмиан Кросс сделал полшага навстречу раньше, чем Адибек успел представить нас: «Знакомьтесь — врач, который спасёт нас всех». Я протянула руку по протоколу, с бейджем «С. Рейн» на лацкане.
Рукопожатие длилось на четверть секунды дольше протокола. Четверть секунды — целая ночь, уложенная в ладонь.
— Вы знакомы? — спросила Камилла. В её голосе не было ни вопроса, ни интереса — только хронометраж.
— Мы не знакомы, — сказал Дэмиан.
Он произнёс это ровно, глядя мимо меня, — и впервые в жизни сказал вслух человеку, чьё имя держал в ящике стола вместе с договором, что этого человека он не знает. Ложь такого веса не ломает голос. Ложь такого веса меняет хозяина.
Больше он не подошёл. Ни разу за вечер — и это было самое громкое высказывание в зале. Я разливала воду, проверяла укладку, и каждый раз, когда наши взгляды встречались в зеркалах за бутылками, я слышала слово «незнакомы» — так произносят то, что врут впервые и уже не в последний раз.
* * *
Андреас Келер нашёл меня у кормы, где чайки делили огни порта на доли.
— Мисс Верес? — сказал он тихо. — Нет. Всё-таки мисс Рейн.
— Господин Келер.
— Карта от двенадцатого номера нашлась, — сказал он, глядя на воду. — Не в бюро находок. У людей Альтов.

