
Полная версия:
Реанимация для богатых. Часть 1.счет ошибок. Номер 20.
Я отвечала ему тем же.
Под утро гроза выдохлась. Море ушло за горизонт и оставило после себя ту особенную тишину, в которой слышно, как остывает асфальт. Где-то на юге, в сервисных корпусах, просыпался персонал: скрипела тележка, кто-то ронял стекло, кто-то смеялся вполголоса. Вилла просыпалась. Мир возвращался.
И ни один из нас за всю ночь не произнёс больше ни слова. Слов действительно не было. Но тихой эту ночь не назовёт никто.
* * *
Я проснулась от голоса за дверью.
— Рейн? — произнесли вполголоса, с той особенной интонацией, с которой извиняются перед спящей. — Всё в порядке? Прости. Я засиделся за покером на яхте — не заметил, как кончилась ночь. Уже седьмой час, я…
Андреас.
Свет был чистый, серый, утренний. Шторм кончился, и где-то на лестнице кто-то распахнул окно навстречу свежему морскому воздуху.
Он лежал рядом — на спине, закинув руку за голову, — и проснулся от того же голоса. Мы повернулись друг к другу одновременно, ещё наполовину во сне, — и увидели друг друга.
Не Андреас. Не человек с полосы молний — того, другого, я никогда не видела при свете. Его.
Дэмиана Кросса.
Человека, который вчера через весь зал смотрел на свою невесту так, как смотрят на отчёт за третий квартал.
Человека, рядом с которым я проснулась.
Мозг отработал мгновенно, как тренажёр: оценить ситуацию, выстроить версию, выбрать линию поведения. Версия была готова за секунду: сбой замков, чужая карта, чужая дверь, номер, который из-за грозы перепутали. Всё складно. Всё — ложь.
Потому что правда была проще и страшнее: я знала. Я знала уже в темноте, что руки чужие. Я знала это в ту секунду, когда его ладонь легла на мою талию — и не остановилась. Я знала — и не остановилась.
— Рейн? — за дверью постучали ещё раз — вежливо, костяшками пальцев, как стучат коллеги, а не те, кто приходит по ритуалу. — Ты спишь?
Я молчала. Три секунды молчания весили больше, чем вся моя жизнь за последние два года.
— Спишь, — решил Андреас сам. — Уже утро, ритуал кончился. Я у себя, в четырнадцатом. Позавтракаем, когда проснёшься.
Шаги ушли влево, к соседней двери, и стихли.
Мы лежали и смотрели друг на друга — вплотную, на расстоянии одного вдоха. Его лицо было спокойным, только глаза — единственные два места в комнате, где всё ещё гремел шторм.
— Сколько времени? — спросил он. Голос был ровный. Такими голосами обычно управляют странами.
— Без четверти семь.
Он сел — медленно, как поднимаются после операции, проверяя, целы ли швы. Посмотрел на пиджак на чужом кресле, на карту в собственной руке — карту, которая открыла не ту дверь. Пересчитывал, как я понимаю, всё, что сломалось за эту ночь: контракт, свадьбу, репутацию, имя, которое не произносят вслух.
Я сидела рядом и тоже пересчитывала. Правила, которые я нарушила за одну ночь: свет, имя, тень сомнения. По его лицу было видно: он насчитал больше.
— Этого не было, — сказал он наконец. — Так?
— Так. Никогда.
— Здесь никого не было. Ни меня, ни тебя.
— Была гроза, — сказала я. — Гроза всё погасила. Пусть она же всё и включит обратно.
Он кивнул — коротко, по-деловому, как ставят подпись под соглашением, которое не читают. Оба мы растерялись до предела и оба старались выглядеть людьми, которые никогда не теряются. Оба знали, что это ошибка. Оба знали, что это неправда. Оба умели держать лицо — и держали.
Он оделся быстро и молча, как раздевался ночью. У двери он остановился. Я ждала, что он скажет хоть что-нибудь — любое слово, которое можно повесить на стену вместо картины. Он повернулся, посмотрел на меня так, как смотрят на документ, который нельзя ни открыть, ни удалить, и вышел.
Ни имени. Ни номера телефона. Ни обещания вернуться. Я даже не успела понять, хочу ли я, чтобы он вернулся, — а решение уже было принято за нас двоих.
— Ты не знаешь, как меня зовут, — сказала я вслед закрытой двери. — А я знаю, как тебя. Это нечестно.
Дверь не ответила.
Я встала. Моя карта лежала под подушкой — нетронутая. Андреас пришёл только под утро, сам сказал это через дверь. Значит, ночью дверь открыл не он. Значит, замок принял чужую карту. Или сбой, о котором весь вечер шептала вилла. Или вторая карта, проведшая ночь не у своего хозяина. Всё, что я считала ритуалом, оказалось дырой в заборе.
Мне повезло, что вошёл только один.
Он вышел первым. Так я думала тогда: первый выходит с проблемой. Он вышел с намерением её решить.
За окном, чистое и бессовестное, начиналось утро.
* * *
А теперь — то, о чём я не могла знать в то утро.
В своём номере Дэмиан Кросс стоял посреди комнаты, не включая свет, и слушал, как в груди остывает ночь.
Карта лежала у него в руке. Его карта — от номера в западном флигеле, который он снял для Камиллы. Замок гостевого корпуса принял её и открыл чужую дверь. Сбой системы: после грозы замки принимали что попало, консьерж предупреждал его об этом в лицо. Он не слушал.
По расчёту следовало забыть. Немедленно. Свидетелей нет, имён нет, коридор к вечеру растворится вместе со сменой. Классический ноль: сумма, которой нет в отчёте, не существует.
Но он поймал себя на том, что помнит не «что произошло», а мелочи. Как она держала его запястье двумя пальцами — как держат пульс. Как не спросила ни имени, ни объяснений — и ни разу не соврала. Как смотрела на него при свете: без страха, без жалости и без надежды.
И ещё он помнил главное: она знала. С первой вспышки молнии. И не остановилась.
Женщин, умеющих не останавливаться, в его мире не было.
Подписать бумаги о неразглашении он решил не из осторожности — так поступают все, у кого есть юристы. Но пока он диктовал условия, он понимал, что ищет предлог. Настоящая причина была проста и беспощадна: он хотел увидеть её ещё раз. При свете.
Тут он обнаружил, что не знает её имени.
Вообще. Ни имени, ни фамилии, ни должности, ни возраста. Женщина, с которой он провёл самую честную ночь за пять лет, не оставила в его мире ни одной строки, по которой её можно было бы найти. Он привык, что о каждом человеке в его орбите есть папка: имя, история, цена, слабое место. У неё не было ничего. Это разозлило его сильнее, чем сбой замка.
Камеры. Система видеонаблюдения писала каждый коридор и каждый выход к воде. Он поднял записи — и нашёл её по походке раньше, чем по лицу. Бейдж на груди читался. Имя на нём было чужое: М. Верес.
Служба персонала подтвердила: ночную смену на конгрессе выходила девушка по фамилии Верес — на её имя были оформлены допуск, пропуск и страховка. Замена на три дня. Марго не смогла — и вместо неё вышла я: со своим лицом, своим характером и чужим именем на бейдже.
Он поручил проверить, кто такая Марго Верес. Ответ пришёл раньше, чем он допил кофе: на бумаге она существовала, в его мире — нет. По всем документам в ту ночь в двенадцатом номере работала медсестра, которой не существовало.
След, который должен был привести к ней, вёл в туман. Но Дэмиан Кросс не любил туман. Он любил двери — и знал, что любую запертую дверь открывает не ключ, а человек, у которого есть ключ.
* * *
Того же она не знала и про вторую карту.
Всю ночь Андреас Келер просидел за покерным столом на яхте Альтов — проигрывал, отыгрывался, смеялся чужим шуткам, как умеет человек, превращающий проигрыш в часть стратегии. Пиджак с картой от двенадцатого номера он скинул на спинку кресла ещё в полночь и больше о нём не вспомнил. Своя карта, от четырнадцатого, всю ночь пролежала у него в брюках: к соседней двери он вернулся под утро и постучал не потому, что стал вежливее, — просто ритуал кончился вместе с ночью.
Карту от двенадцатого номера он вспомнил только днём — когда он вернулся в кают-компанию за пиджаком, а внутренний карман оказался пуст. Куда она делась за ночь, не знал уже никто.
* * *
В полдень Дэмиан Кросс сидел на кормовой террасе яхты Альтов — она всю ночь простояла на причале у виллы, пережидая шторм вместе с теми, кто не доверял крепости суши, и теперь качалась на спокойной воде, как будто ничего не было.
Стол был накрыт для двоих: кофе, фрукты, ни одного лишнего прибора. Камилла сидела напротив, в белом, и держала лицо так, как держат бокал, — без единой волны. Но за вежливостью уже просыпалось раздражение.
— Ты опять не пришёл, — сказала она наконец. Не спросила — констатировала факт.
— Была гроза, — сказал он. — Замки сбоили.
— Замки сбоили. — Она повторила это так, как повторяют чужую отговорку, чтобы дать понять: слышала её раньше. — Я ждала до четырёх, Дэмиан. Ночь перед объявлением помолвки. Восемь человек из совета ждали тебя к завтраку. Ты понимаешь, как это выглядит?
Он смотрел на неё и слушал — так, как слушал всегда: вежливо, на полпути между уважением и скукой. Перед ним сидела женщина, с которой он прожил пять лет и с которой собирался прожить ещё пятьдесят: по расчёту, по слову, по подписи. Красивая. Выверенная. Безупречная.
И всё, что он мог вспомнить за эту ночь, была не она.
Он вспоминал ладонь, державшую его запястье двумя пальцами, как прибор. Полосу молний на чужом потолке. Впервые за пять лет он лежал рядом не с обязательством, а с человеком — и уже не мог вспомнить, как выглядело её лицо при свете. Только походку. Только линию плеча.
— Прости, — сказал он.
Одно слово. Самое дорогое, что он дал Камилле за пять лет, — и даже оно было отдано не ей.
Камилла приняла извинение так, как принимают дивиденды: без восторга, но с прибылью. Разговор перешёл на фонд, на советы, на список гостей к вечеру. Дэмиан кивал и отвечал вовремя — человек-функция снова вернулся на своё место и застегнул все пуговицы.
И тут он увидел их.
По набережной шли двое. Женщина — светлая рубашка, волосы на затылке, походка человека, никогда не опаздывающего, потому что никогда никого не ждёт. Он узнал её раньше, чем рассмотрел лицо: тело помнит тело. Рядом — высокий мужчина в костюме без логотипов, лицо, которое она видела вспышками молний.
Дэмиан узнал и его — такие лица проходят через переговорные слишком часто. Консультант по корпоративной безопасности. Гость конгресса, соседний номер гостевого корпуса, фамилия в списке приглашённых.
Пара шла вдоль воды и говорила легко, на равных — как говорят люди, между которыми ничего не произошло. Или произошло давно. Он смотрел, как она смеётся чужой шутке — коротко, одними глазами, — и впервые в жизни понял, что такое ревность: не слово, а стрелка, зашкаливающая без причины и не спрашивающая разрешения.
Камилла проследила его взгляд.
— Что там? — спросила она.
— Ничего, — сказал Дэмиан Кросс и впервые за пять лет соврал ей, глядя в глаза.
Пока двое удалялись по набережной, он успел решить всё.
Он не знает имени женщины — но знает, с кем она уходит. Фамилия консультанта стоит в списке гостей и стоит одного звонка. Камеры запишут, куда они пойдут и где расстанутся. Люди из службы безопасности не бывают анонимными — это их единственная слабость. Он найдёт его. А тот приведёт туда, где она.
Он ещё не знал, что искать долго не придётся: через три дня она войдёт в его кабинет сама — по документам, с чужим именем на бейдже и с бумагой о неразглашении в руках, которая начнётся словами «стороны обязуются никогда…».
Но это будет в среду. А пока он отпил кофе и улыбнулся — впервые за неделю по-настоящему.
Охота обещала быть лёгкой. Слишком лёгкой — и именно поэтому правильной.
Конец первой главы.
Глава вторая. Правила игры
Есть два способа пережить ночь, которой официально не было: доказать, что она была, или выстроить вокруг неё правила. Я выбрала правила. Не потому, что они лучше, — потому что правила можно подписать. А признание в тумане под подпись не ставят.
* * *
В понедельник клиника приняла меня обратно, как принимают бетонную стену: без вопросов и без памяти.
Реанимация — единственное место, где прожитые выходные не существуют. Здесь есть только то, что монитор показывает прямо сейчас: давление, сатурация, ритм, который можно поймать рукой. Я вошла в свой график, как в воду, которую сама подогреваю. К девяти я открыла две вены, к одиннадцати — поставила на ноги человека, который неделю считал, что умирать интереснее, чем жить по протоколу. К двум часам дня я была полностью собой.
Почти.
Нина нашла меня у кофемашины, которая за два года так и не научилась варить кофе, хотя претензии ей предъявляли все, кроме неё самой.
— Я весь уик-энд гадала, что с тобой случилось, — сказала она вместо приветствия. — Ты вернулась с конгресса с лицом человека, который подписал не тот контракт.
— Я не подписала ни одного.
— Именно это меня и насторожило. Ты умудрилась не подписать то, что подписывают все. — Она придвинулась ближе и понизила голос до шёпота бариста. — Рейн. Я задам один вопрос. И хочу честный ответ, а не медицинский.
— Задавай.
— Кто-то умер?
— Нет.
— Кто-то родился?
— Хуже. Кто-то остался на плаву.
Нина смотрела на меня ровно десять секунд — я засекла. Потом придвинула телефон.
— Тогда держи. Это пришло в отдел страхования сегодня утром. Запрос: индивидуальный медицинский осмотр, сопровождение реанимационного уровня, к среде. Оплачен не страхователем — обществом с ограниченной ответственностью, у которого я знаю адрес и знаю, чьё имя стоит в графе «бенефициар».
Я посмотрела на экран. Фамилия стояла там. Кросс.
— Он запрашивает осмотр, — сказала Нина. — В его мире так открывают двери: не ключом — процедурой.
— Знает. Просто ещё не знает, что я знаю, что он знает.
Нина отняла у меня телефон и посмотрела так, как смотрят на пациента, который снял с себя кислородную маску, чтобы сказать что-то важное.
— Рейн. Устав.
— Я знаю, что в уставе.
— Повтори хотя бы для себя: никаких связей с клиентами. Никаких.
— Он не клиент. Он — сторона по договору. Разница в том, что клиенту я обязана, а со стороной договора я в равных условиях. Впервые в жизни — в равных.
Нина открыла рот. Закрыла. Потом сделала то, что делают юристы, когда проигрывают доводы, но не проигрывают дело:
— Хорошо. Что тебе нужно?
— Договор о неразглашении. Симметричный: одинаковые обязательства для обеих сторон, равная ответственность. Ты пишешь — я правлю. И ещё одно: имя Марго Верес должно исчезнуть из всех документов, которые он может получить. Официально она не выходила на ту смену. Официально на смену никто не выходил, потому что официальный человек не прилетел. Эта ложь должна стать идеальной — ложь из одного куска лучше правды с трещиной.
— Ты понимаешь, что если Кросс докопается, лететь будет не тебе, а Марго? Её подпись стоит под допуском.
— Именно поэтому мы идём вперёд, а не назад. Он ищет женщину, которой не существует. Когда жертвы не существует, следствие превращается в паранойю. Я отдам ему ту, которая существует, — и назову условия.
— Ты пугаешь меня всё сильнее.
— Меня пугает только одно: что он найдёт её раньше. Люди с деньгами находят всегда.
Надо отдать Нине должное: она не задала ни одного вопроса о том, что случилось в тот уик-энд. Может, не заметила. Может, юрист в ней прочитал между строк и промолчал — она умеет строить версию, не озвучивая её. Нина видела только то, что было на поверхности: подруга с лицом после выходных и чужой запрос в одном конверте. Всё, что было под поверхностью — номер, карта, человек, чьё имя я узнала из бумаг, — осталось за пределами её зрения, и я собиралась держать это там. Договор защищал меня от мира. Нина защищала меня от меня самой.
Вечером Марго прислала мне сообщение — короткое, в её стиле: «Ну как конгресс? Говорят, гроза убила половину рейсов. Прости, что подвела — в пятницу отработаю». Я ответила ровно столько, сколько нужно: «Скучно. Гроза, замки, бухгалтерия». Ложь из одного куска. Она поверила — Марго верит мне всегда, потому что я ни разу не дала ей повода не верить.
Договор Нина принесла на следующий день — во вторник — в конверте без марки, как передают документы, которых официально нет.
— «Стороны обязуются никогда…» — прочитала она вслух и подняла глаза. — Дальше мне писать или тебе?
— Тебе. Ты лучше знаешь, как звучат слова, которые никогда не сдерживают.
— Знаю. Их пишут в самом конце, после подписей.
— Ты поняла, что теперь ты — соучастница?
— Я это сделала не как юрист клиники, а как человек, который десять лет называет тебя подругой. Разница существенная: первая может потерять работу, вторая — репутацию. И учти: я делаю это один раз. В следующий раз я буду вставать на стороне устава — и на стороне устава я сильна.
— Одна ночь на два мира, — сказала я. — Спасибо, что выбрала мой.
— Я не выбирала. Я просто не умею быть на стороне глупости.
Нина собирала сумку неторопливо — так собирают те, кто хочет досидеть до продолжения. На середине она откинулась и подвинула мне телефон.
— Кстати. Смотри, кого город обсуждает уже третий день. — На экране светская колонка: «Леон Ашфорд и Линн Хольт: семь часов на одной яхте в Монако — и ни одной фотографии». — Это, между прочим, сенсация. Он не дал ни одного интервью за всю свою жизнь. Пресса продаёт его тень по цене портрета.
— Тень дороже. Портрет можно оспорить. Тень — нет.
— Ты не человек, ты арифметик. — Она полистала дальше. — Аукцион в Венеции, позавчера. Он ушёл через двадцать минут, не купив ничего. Модель, с которой он туда приехал, сказала в интервью дословно: «Он читает контракты в моём присутствии. Это самое романтичное, что я видела». — Нина посмотрела на меня с надеждой человека, который ищет хоть одну живую эмоцию. — Ну? Хоть что-то?
Эту фразу я уже слышала — от самой модели, на пирсе, слово в слово. Колонки живут на одних словах. Значит, кто-то один раздаёт их всем: прессе и моделям.
— Мне жаль её времени.
— Его?
— Обоим. Люди рядом с ним платят самую дорогую валюту — надежду.
Нина забрала телефон и посмотрела так, как смотрят на пациента, который отказывается от лечения, потому что симптом — его профессия.
— Ты опять куда-то смотришь.
— В договор, — сказала я. — Другого светского романа в моём бюджете нет.
* * *
А теперь — то, о чём я не могла знать в понедельник. На сороковом этаже начальник безопасности докладывал Дэмиану Кроссу: видеонаблюдение гостевого корпуса легло вместе со всей сетью виллы в ноль ноль три, резервное питание запись не вело. Между ноль ноль три и три сорок — дыра.
— Дыра, — повторил Дэмиан. — Длина дыры? — Три часа тридцать семь минут. — Судя по всему, самая дорогая дыра в моей биографии.
Утренние кадры были. На них женщина в форме выходила из номера гостевого корпуса в шесть пятьдесят два утра: ровная спина, собранные волосы, походка человека, который никогда не опаздывает, потому что никогда никого не ждёт. Бейдж на груди читался: М. Верес.
Проверка «М. Верес» заняла меньше часа. Марго Верес существовала: медсестра сети «Меридиан», женевский филиал, оформлена на конгресс с пятницы по воскресенье. Допуск, страховка, пропуск. Рейс из Женевы отменили из-за шторма — но по документам смена была закрыта, и её приняла… служба персонала развела руками: «Нам сказали, что Верес на месте. Не пришло в голову проверять женщину в форме с правильным бейджем».
Тупик на бумаге. Но Дэмиан Кросс тупиков не признавал.
Консьержа виллы интервьюировали трижды. В третий раз худой мальчик, державший на себе вес чужих капризов, вдруг посмотрел куда-то мимо и сказал:
— Лицо я помню — лица я запоминаю, это единственное, что я умею, — сказал консьерж наконец, глядя куда-то мимо. — А имя мне дала система: в ту ночь мы переселяли персонал из служебного крыла, я выдал больше сорока карт. Она заселилась как Верес. Мисс Верес. Другого имени у неё для меня не существовало.
Имя пришло само — туда, где его не искали. Запрос на частный медосмотр клиника подтвердила письмом, и в графе согласования графика стояло: «Специалист реанимационного профиля — С. Рейн, главный филиал». Бумага, которую он запрашивал, чтобы увидеть, как система работает, вернулась к нему с настоящим именем.
База персонала выдала одну Рейн: София Рейн. Реанимация высшего уровня, главный филиал. Биография чистая до неприличия: ни жалоб, ни опозданий, ни одного публичного профиля, ни одной фотографии, где она смотрит в камеру свободнее, чем на пропуск.
И — главное. В ночь конгресса, по дежурному журналу, София Рейн подписала смену в клинике главного филиала. За восемьсот километров от виллы. Смену подписали заранее — в пятницу, ровной разборчивой почерком.
Дэмиан смотрел на скан подписи минуту. Потом сказал без надежды на ответ:
— Ровная подпись в журнале, за который человек не брался. Или за неё подписали, или она подписала заранее, зная, что будет далеко. Или человек в восьмистах километрах умеет быть нигде.
— Запросить клинику? — спросил начальник службы безопасности.
— Нет. Персональные данные персонала «Меридиана» закрыты советом директоров. Половина голосов там у фонда старинного банковского дома. Ашфорды. Я знаю этот дом: менять их правила ради женщины из коридора — плохая сделка. Пока плохая.
— Тогда как?
— Обычно. Клиент имеет право на частный медосмотр. Оформите запрос, назначьте на послезавтра. Приду сам — в клиники приходят сами, когда хочешь увидеть, как система работает, а не как её продают.
Он не знал, что к послезавтра у него уже будет встреча, которую никто не назначал.
— Мисс Верес, — сказала ассистентка в дверях в полдень назначенного дня. — Консультант по медицинским протоколам. Она говорит, что не назначала вам встречу. Но вы её ждали.
* * *
Лифт поднимался сорок секунд — я считала. Не от страха: от привычки считать всё, что имеет числовое выражение. Страх такой счёт не лечит, зато организует.
Сорок седьмой этаж. Приёмная из стекла и высоты; город под ногами лежал как карта, на которой уже всё продано. Девушка на ресепшене приняла мой бейдж «М. Верес» без единого вопроса — бейдж и имя делают с людьми то же, что халат и форма: делают невидимыми.
Он вошёл в кабинет через минуту. Точно такой, каким я запомнила его при свете: человек-функция с одной разницей — теперь функция была моя.
От него пахло кедром и дымкой. При свете я узнала запах окончательно — так узнают в тёмной комнате собственную руку. Тот самый аромат — два года я знала его как запах Андреаса. Это совпадение работало, потому что мир наверху пах одинаково. И вот тогда я поняла, почему темнота обманула меня так безупречно: он был сам похож на себя.
— Мисс Верес, — сказал он.
— Мистер Кросс. Вы ошиблись дверью один раз в жизни. Второй раз, с моей стороны, было бы неуважением не исправить.
Он не улыбнулся. Сел за стол — тяжёлое кресло, трон, который не имеет представления о юморе, — и положил перед собой мой конверт.
— Договор?
— Договор. Симметричный. Равные обязательства, равная ответственность, равный штраф. Если хотите, назовём это нашим уставом.
Он читал дольше, чем я рассчитывала. Я изучала кабинет: ни одной фотографии, ни одной награды, ни одного следа личности. Комната, из которой удалили человека и оставили должность.
— Пункт четыре, — сказал он наконец. — «Ночь не повторяется по расписанию». Это условие написано не как запрет. Это написано как приманка.
— Это написано как правда. Запреты — это то, на чём вы строили всю жизнь. Я предлагаю то, что работает: отсутствие расписания. Если ночь повторится, это будет решением, а не сбоем замка.
Он поднял на меня глаза, и я впервые увидела его заинтригованным — не через зал, не при свете молний: в собственном кабинете, за собственным столом, против собственной логики.
— Вы просчитали меня, — сказал он.
— Я просчитала ситуацию. Вы — человек, привыкший, что о каждом вокруг есть папка. У меня папки нет, и это злит вас сильнее, чем сбой замков, — вы это уже поняли. Поэтому я приношу вам бумагу, которую вы и так написали бы, но с моими условиями. Впервые в жизни вы подписываете чужой протокол. Поздравляю.
Он откинулся на спинку кресла — медленно, как откидываются люди, которые не привыкли проигрывать.
— Мои правки.
— Слушаю.
— Пункт первый. Если кто-то — кто угодно, из мира, о котором вы не знаете, — задаст вам хоть один вопрос о той ночи, вы звоните мне первым. Не адвокату. Мне.
— Это пункт о безопасности или о ревности?
— Это протокол. В моём мире есть люди, которые собирают информацию о женщинах рядом с мужчинами, которые считаются занятыми. Они не спросят вас дважды, но один раз могут — и этого хватит. Вы звоните, дальше — моя работа.
— А если звонить вам нельзя будет?
— Значит, оговорка гласит: звонить можно всегда. Я добавил её специально.
— Принято. Вторая правка?

