Запретный рейс

Амалия Лонг

Запретный рейс

Глава 1. Дом

Самолёт коснулся полосы в половине первого ночи.

Толчок, рев реверсов, и Тимур на секунду прикрыл глаза — самый сладкий момент в работе пилота, когда многотонная машина снова подчинилась, снова вернула его на землю целым и невредимым. Он провёл ладонью по лицу — жест, который Таня знала лучше любого его слова. Так он делал всегда, когда напряжение отпускало.

Второй пилот, молодой парень Лёша, что-то весело комментировал про шасси, но Тимур не слушал. Он смотрел на огни аэропорта, размытые ноябрьским дождём, и думал об одном: домой не хочется.

Раньше, лет пять назад, он бы уже мысленно перебирал, как зайдёт, как чмокнет спящих детей в тёплые макушки, как Таня нальёт ему чай с мятой и сядет рядом на кухне, положив голову ему на плечо. Раньше он нёсся в этот дом, как самолёт на посадку — с неизбежностью счастья.

Теперь он тормозил. Всеми силами.

— Командир, сменщик уже подъехал? — спросил Лёша, снимая наушники.

— Да, наверное. — Тимур открыл глаза, потянулся, хрустнув шеей. — Давай быстрее сдадим борт, я хочу успеть на такси, пока дождь не усилился.

Лёша хмыкнул, но промолчал. Командир последние месяцы стал каким-то дёрганым. Списывали на нагрузку.

Через сорок минут Тимур вышел из здания аэровокзала. В лицо ударил сырой ветер, заставив вжать голову в плечи. Он поймал такси, назвал адрес и откинулся на сиденье. За окном мелькали мокрые фонари, витрины круглосуточных магазинов, редкие прохожие, укутанные в капюшоны. Город спал.

Он полез в телефон. Сообщений от Тани не было. Обычно она писала: «Приземлился? Жду». Сегодня — тишина. Он и сам не написал. Провёл пальцем по экрану, увидел её аватарку — семейное фото, где они вчетвером на море, три года назад. Он тогда ещё загорал, дурачился, строил рожицы. Сейчас смотреть на это фото было почти физически больно. Он убрал телефон.

Такси остановилось у знакомой девятиэтажки. Тимур расплатился, вышел. Окна на четвёртом этаже горели. Кухня. Значит, не спит.

В лифте он смотрел на своё отражение в мутном металле. Осунувшееся лицо, тени под глазами, небритость. Седина на висках — появилась в прошлом году, после сложных проверок — теперь бросалась в глаза даже при плохом освещении. Форма лётчика идёт любому, подумал он без особой гордости, но сейчас видел только усталость. И пустоту.

Ключ повернулся в замке с тихим щелчком. В прихожей пахло пирогами — его любимыми, с капустой и яйцом. Тимур поморщился: полночи на ногах, а тут тяжёлая еда. Он повесил куртку, поставил чемодан, разулся. Из кухни доносился негромкий звук телевизора — шла старая комедия.

Она сидела за столом, лицом ко входу, и, когда он вошёл, подняла глаза.

Таня всегда была красивой, даже сейчас — без косметики, в старом махровом халате, который Тимур помнил ещё со времён студенчества. Халат когда-то был синим, а теперь выцвел до серости, но она упрямо носила его, не желая расставаться с прошлым. Волосы — густые, каштановые, которые он когда-то любил распускать, зарываться в них лицом — были собраны в небрежный пучок, выбившаяся прядь касалась щеки.

Она поднялась и подошла к нему. Тимур вдруг заметил, какая она стала худенькая — ключицы острее, чем год назад, движения не порхающие, как раньше, а экономные, будто берегла силы. Раньше он любил целовать её в ложбинку у плеча. Сейчас просто стоял, глядя мимо.

— Прилетел, — сказала она тихо и положила руки ему на плечи, заглянула в лицо. Глаза у неё были карие, тёплые, с золотинками — Тимур помнил, как тонул в них когда-то. Сейчас в них стояла тревога. — Я так переживала. Гроза же была, я новости смотрела. Ты как? Цел?

— Нормально, — буркнул он, уклоняясь от объятия. — Чего не спишь? Поздно уже.

Она не обиделась. Только вздохнула и потянула его за рукав в сторону кухни.

— Пойдём, поешь. Я пирожков напекла, с капустой, как ты любишь. И картошечка с грибами есть. Ты же с рейса голодный, я знаю.

— Не хочу. Тяжёлое на ночь.

— Хотя бы пирожок. Один. — Она уже тащила его к столу, усаживала на стул. — Я старалась, между прочим. Алёнка помогала тесто месить, всю муку на себя перевела, потом отмывала кухню.

Он сел, но к еде не притронулся. Таня суетилась рядом — наливала чай в его любимую кружку с отбитой ручкой (он сто раз предлагал выбросить, она не давала), пододвигала тарелку с пирожками, солёные огурцы — тоже свои, по маминому рецепту.

— Ты опять не написал, — сказала она, садясь напротив. Без упрёка, скорее с грустью. — Я до двенадцати ждала. Думала, может, сел уже, а ты забыл. Потом в новостях про грозу — я чуть с ума не сошла. Звонила — отключён.

— В самолёте нельзя включать.

— После посадки можно. — Она покачала головой, но улыбнулась — устало, но тепло. — Ладно, главное, что ты дома.

Тишина. Телевизор бормотал что-то про любовь. За стеной тикали часы с кукушкой — подарок её мамы, который Тимур всегда ненавидел.

— Дети спят? — спросил он, чтобы сменить тему.

— Спят. — Таня оживилась, подалась вперёд. — Алёнка сегодня стихотворение в садике рассказывала, просила, чтобы папа послушал. Я сказала, что папа поздно приедет и завтра её послушает. Она нарисовала тебе рисунок, на столике в прихожей положила. Там самолёт, папа в окошке и солнце огромное. Ванька двойку по математике исправил, я помогала вечером. Он тоже тебя ждал, спрашивал: «Папа когда приедет? Мы в футбол не поиграем?»

Тимур обернулся — на тумбочке действительно лежал рисунок. Листок, каракули, огромное солнце. Он не встал, не взял.

— Хорошо, — кивнул он. — Завтра посмотрю.

Таня смотрела на него, и в глазах её было столько надежды, что это почти чувствовалось физически. Она ждала, что он встанет, пойдёт в детскую, глянет на детей, порадуется рисунку. Она так явно этого хотела, что воздух между ними, казалось, вибрировал.

Он не встал.

Таня отвела взгляд, поправила выбившуюся прядь за ухо. Рука у неё дрогнула.

— Ты какой-то чужой, — тихо сказала она. — Тимур, что с тобой? Я тебя не узнаю.

— Ничего со мной. Устал просто. Сезон, рейсы.

— А мне кажется, дело не в рейсах. — Она помолчала, собираясь с духом. — Ты перестал быть здесь. Когда ты дома — тебя нет. Сидишь в телефоне, молчишь, смотришь сквозь меня. Я иногда думаю: может, я сделала что-то не так? Может, я перестала быть тебе нужна?

— Тань, перестань.

— Я не могу перестать! — В голосе её вдруг звякнула слеза, но она сдержалась. — Я же люблю тебя, дурака. Я каждый вечер тебя жду. Каждый. Дети спрашивают, когда папа придёт, а я не знаю, что отвечать. Алёнка вчера спросила: «Мама, а папа нас ещё любит?»

Тимур дёрнулся, будто от удара.

— Что за глупости? При чём тут это?

— При том. — Таня смотрела на него в упор, и в её карих глазах блестели слёзы, которые она отчаянно пыталась удержать. — Дети всё чувствуют. Я всё чувствую. Ты с нами, но тебя нет. А я... я не знаю, как тебя вернуть. Я стараюсь, Тимур. Я очень стараюсь. Пирожки эти, уют, чистота, дети сыты, уроки сделаны. Я же для тебя всё это. Чтобы ты приходил и отдыхал. Чтобы тебе было хорошо дома. А ты...

Она замолчала, сцепила пальцы под столом, чтобы не дрожали.

Тимур сидел неподвижно. Смотрел на её руки — тонкие, с коротко подстриженными ногтями, без маникюра (когда ей делать маникюр, с двумя детьми), на обручальное кольцо, которое она никогда не снимала. На морщинки в уголках глаз — появились в последние года два, от бессонных ночей и переживаний.

— Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать, — сказал он наконец.

— Ничего. — Она покачала головой, и слеза всё-таки скатилась по щеке. Таня быстро смахнула её, отвернулась к окну. — Я просто хочу, чтобы ты меня услышал. Чтобы увидел. Я здесь. Я есть. Я тебя люблю. И мне очень больно, Тимур. Очень.

Он молчал.

Снаружи по стеклу хлестал дождь. В детской всхлипнула во сне Алёнка, потом затихла. Таня не встала проверить — привыкла, что сама успокаивается.

Тимур поднялся.

— Я в душ.

Она кивнула, не глядя на него.

В прихожей он задержался у тумбочки. Взял рисунок дочери — кривой самолёт, папа в окошке, солнце с лучами в разные стороны. Посмотрел и положил обратно.

В ванной он долго стоял под горячей водой, пытаясь смыть с себя этот разговор. Но вода не помогала. Он смотрел на свои руки — широкие ладони, коротко подстриженные ногти, обручальное кольцо, которое он уже месяц не снимал даже в душе. Раньше снимал, чтобы не потерять, а теперь будто приросло. Или просто стало всё равно.

Из ванны он вышел в гостиную, лёг на диван. В спальню идти не хотелось — там пахло ею, её духами, её теплом, а это тепло его сейчас почему-то раздражало.

Он лежал и смотрел в потолок. Думал о завтрашнем рейсе. О новом экипаже. Там будет одна бортпроводница, кажется, Настя. Молодая, дерзкая, с короткой стрижкой, белоснежными волосами и глазами цвета моря — он видел её мельком на прошлой неделе. Она не похожа на Таню. Совсем. И от этой мысли почему-то становилось легче.

А Таня сидела на кухне. Смотрела на остывший чай, на нетронутые пирожки. Потом медленно собрала всё, убрала в холодильник. Выключила телевизор. Подошла к детской, приоткрыла дверь. Алёнка раскинулась звёздочкой, заяц валялся на полу. Таня подняла игрушку, поправила одеяло, поцеловала дочь в тёплую макушку. Ванька лежал на спине, строгий даже во сне. Ему она просто поправила одеяло — уже большой, восемь лет, стесняется нежностей.

В спальне она легла одна. Прислушивалась: может, зайдёт? Раньше всегда заходил после душа, обнимал со спины, шептал: «Скучал». Раньше.

С дивана не доносилось ни звука.

Таня закрыла глаза. Из-под ресниц покатились слёзы — тихо, в подушку, чтобы никто не слышал. Она плакала беззвучно, как научилась за последние месяцы. И думала: за что? Чем она не угодила? Что сделала не так?

Она не знала ответа. И не знала, что завтра встанет, соберёт детей, отведёт в сад и школу, приготовит ужин, оставит мужу записку с тёплыми словами и снова будет ждать. Потому что любила. А любовь, настоящая, не умеет сдаваться быстро.

Даже когда её уже не замечают.

Даже когда её предают — пока только в мыслях, но это только начало.

Глава 2. Та, что ждала

Она проснулась от того, что за стеной заплакала Алёнка.

Резко села на кровати, сердце колотится — так бывает всегда, когда просыпаешься от детского плача, даже если ребёнку уже пять и ничего страшного не случилось. Прислушалась. Тишина. Приснилось, наверное.

В комнате было серо — раннее утро, ноябрьское, без солнца. Таня повернула голову на подушку рядом с собой. Пусто. Холодно. Он опять спал на диване.

Она опустилась обратно, уставилась в потолок. Белый, ровный, с трещинкой в углу — давно надо заделать, да всё руки не доходят. Как и до всего остального.

Воспоминания пришли не спросившись. Они всегда приходили по утрам, в эти серые предрассветные часы, когда сознание ещё не включило защиту. Приходили и жгли изнутри.

***

Одиннадцать лет назад.

Она стояла за стойкой в кафе и протирала чашки. Работа дурацкая, деньги копеечные, ноги гудят к концу смены, но Таня не жаловалась. Она вообще не умела жаловаться — мама научила: «Сама выбрала, сама и тащи».

Из провинции она уехала назло. Назло отчиму, который вечно твердил, что девке образование ни к чему, нашла бы мужика нормального и сидела дома. Назло одноклассницам, которые выскакивали замуж сразу после школы и рожали по двое. Назло обстоятельствам, которых вечно не хватало.

Она поступила в педагогический, сняла комнату в коммуналке, устроилась в кафе. Жила впроголодь, донашивала вещи из секонда, но была свободна. И счастлива.

В тот вечер шёл дождь. Посетителей было мало, и она почти задремала за стойкой, когда дверь открылась и вошёл он.

Таня потом сто раз прокручивала этот момент в голове. Дверь открывается, входит парень в дешёвой куртке, мокрый, с каплями на ресницах, и останавливается на пороге. Смотрит на неё. И в этом взгляде было что-то такое... Она не могла объяснить. Будто он увидел не просто официантку в дешёвом фартуке, а что-то большее. Будто она была важной.

Он сел с друзьями. Она подошла принять заказ. И когда спросила «Что будете?», он выдал: «Вы».

Друзья заржали, а она покраснела. Но внутри всё замерло. Потому что он смотрел на неё так, будто она — чудо.

Потом он ждал её у выхода. Провожал до остановки. Отдал свой зонт, хотя сам промок до нитки. И говорил, говорил — про небо, про самолёты, про то, как однажды будет водить большие лайнеры.

Она слушала и влюблялась. Прямо там, под дождём, на грязной остановке, где пахло мокрым асфальтом и проходящим трамваем.

***

Через месяц они уже жили вместе.

Точнее, она переехала к нему в общагу. Серёга, его друг, любезно съехал, и им досталась крошечная комната с одной кроватью и плиткой, на которой можно было разогреть только чайник.

Мать звонила и орала в трубку:

— Ты с ума сошла! К какому-то лётчику переехала! Да он же тебя бросит, наиграется и бросит! Думаешь, таким как он, нужны серьёзные отношения? У них первым делом — самолеты , а девушки уже потом!

Таня слушала молча, а потом сказала:

— Мам, я его люблю. И он другой.

— Все они другие, пока не получат своё.

Таня положила трубку. И пошла готовить ужин на одной конфорке.

Она действительно верила, что он другой. Потому что по ночам, когда он думал, что она спит, он гладил её по волосам и шептал:

— Я всё для тебя сделаю. Вот увидишь.

Она не спала. Слышала каждое слово. И верила.

***

Первый год был самым трудным.

Она вставала в шесть утра, чтобы успеть сбегать в магазин до учёбы, приготовить ему завтрак (он терпеть не мог есть всухомятку), доехать до своего института, отучиться, потом бежать на смену в кафе, отработать до одиннадцати, вернуться в общагу, упасть без сил — и улыбнуться, когда он приходил с ночной подработки и приносил ей шоколадку.

— Ты чего не спишь? — удивлялся он.

— Тебя жду.

— Дурочка. Я же поздно.

— Я знаю.

Она не говорила, что без него уснуть не может. Что его сторона кровати пахнет им, и этот запах — единственное, что ей нужно для счастья. Что она готова ждать хоть до утра, лишь бы увидеть, как он входит, уставший, но с этой своей улыбкой.

Однажды , она заболела. Температура под сорок, горло распухло, сил нет встать. А ему надо было на практику. Он метался по комнате, не зная, что делать.

— Я никуда не пойду. Останусь с тобой.

— С ума сошёл? — прохрипела она. — У тебя же первый вылет с инструктором!

— Да плевать.

— Тимур! — Она села на кровати, закашлялась, но нашла в себе силы посмотреть на него строго. — Иди. Я справлюсь. Ты же пилотом стать хотел? Становись.

Он ушёл. А она провалялась три дня одна, пила чай с мёдом, который чудом оказался в тумбочке, и плакала от слабости. Но когда он вернулся, улыбнулась:

— Ну как? Рассказывай!

И слушала про его первый полёт, про облака, про инструктора, который похвалил. И была счастлива.

Потому что его счастье было её счастьем.

Когда она узнала, что беременна Ваней, испугалась.

Не потому что не хотела ребёнка. А потому что денег не было совсем. Он только начинал, получал копейки. Она заканчивала учёбу, работала в том же кафе. Комната в общаге — не место для младенца.

Он пришёл вечером, она сидела на кровати, сжимая в руках тест с двумя полосками.

— Тимур... — начала и замолчала.

Он увидел тест. Побледнел. Сел рядом.

— Это... серьёзно?

— Серьёзно.

Он молчал долго. Минуту, две. Она уже решила, что сейчас услышит то, чего боялась: «Рано», «Не готов», «Надо подумать».

Он повернулся и посмотрел на неё. В глазах стояли слёзы.

— Тань... мы будем родителями?

— Будем.

— Господи... — Он обхватил голову руками, потом вдруг вскочил, заметался по комнате. — Надо комнату искать, нормальную. И работу вторую. И коляску... Где деньги брать? Я справлюсь, я должен справиться...

Она смотрела на него и улыбалась.

— Тимур.

— Что?

— Иди сюда.

Он подошёл. Она обняла его, прижалась к груди.

— Мы справимся. Вместе.

Он уткнулся лицом в её волосы, и она почувствовала, что он плачет.

— Я люблю тебя, — шепнул он. — Так люблю...

Она гладила его по голове и думала: вот оно. Вот счастье. Вот ради чего можно терпеть любые трудности.

Ваня родился, когда он был в рейсе.

Она не стала ему звонить — зачем? Всё равно не прилетит раньше, только переживать будет. Рожала одна, кричала в подушку, чтобы не слышали соседки по палате. А когда всё кончилось и ей положили на живот маленький тёплый комочек — смешной, сморщенный, с его носом, — она заплакала уже от счастья.

Он примчался через два дня. С цветами, с игрушками, с глазами на мокром месте.

— Прости... прости, что не был рядом... — бормотал, разглядывая сына. — Сын... у меня сын...

— Ваня, — сказала она. — Я назвала Ваней.

— Красиво. — Он смотрел на ребёнка и не мог насмотреться. — Он на меня похож?

— Нос твой. И уши. Бедный ребёнок.

Она пошутила, но он даже не улыбнулся — он плакал. Просто стоял и плакал, глядя на сына.

Таня протянула руку, сжала его ладонь.

— Ты здесь. Главное, что ты здесь.

Она кормила Ваню грудью, не спала ночами, стирала пелёнки руками в холодной воде (стиральной машины не было), но чувствовала себя самой счастливой женщиной на свете. Потому что вечером приходил он, уставший после смены, брал сына на руки и смотрел на него с таким обожанием, что у Тани замирало сердце.

А ночью, когда Ваня засыпал, они лежали обнявшись на узкой кровати и строили планы.

— Вот получу повышение, — говорил он. — Квартиру снимем нормальную. Потом свою купим. Дочку ещё родим.

— Почему дочку?

— Ну, девочку же надо. Красивую, как ты.

— А если опять мальчик?

— Значит, будем третьего пробовать. — Он целовал её в висок. — Я хочу большую семью. С тобой.

Она засыпала под его ровное дыхание и верила. Верила в каждое слово.

***

Через три года родилась Алёнка.

И правда девочка. И правда красивая, как мама. И квартира уже была своя — он всё-таки стал командиром, всё-таки купил. И деньги появились. И машина. И всё, о чём мечтали.

А он начал исчезать.

Сначала незаметно. Просто стал позже приходить. Потом — реже разговаривать. Потом — смотреть сквозь неё.

Она списывала на усталость. На нагрузку. На то, что пилотам тяжело, они отвечают за сотни жизней, им нужно восстанавливаться. Она старалась не грузить его проблемами, брала всё на себя: садик, школу, уроки, болезни, быт.

Ваня пошёл в первый класс — она собирала портфель, делала с ним уроки, ходила на собрания. Алёнка болела — она сидела с ней ночами, меняла компрессы, поила лекарствами. Квартира, уборка, готовка, стирка, глажка — всё на ней.

Она думала: он оценит. Поймёт. Вернётся.

Но он не возвращался.

***

Сегодня, когда он пришёл ночью и даже не взглянул на рисунок Алёнки, она впервые за долгое время позволила себе заплакать.

Не при нём, конечно. При нём она держалась. А ночью, в подушку, выплакала всё.

Она вспоминала, каким он был. Тем парнем, что дарил ей зонтик. Что обещал горы свернуть. Что плакал, узнав о первой беременности. Что смотрел на Ваню в роддоме так, будто тот — центр вселенной.

И не понимала: куда он делся?

Она ли изменилась? Состарилась? Перестала быть интересной?

Она подошла к зеркалу в ванной, вгляделась в своё отражение. Морщинки у глаз. Круги под глазами. Волосы тусклые — когда делать маски, если Ваня просит помочь с уроками, Алёнка требует внимания, ужин готовить, квартиру убирать? Халат старый, застиранный. Фигура уже не та, что в двадцать.

Но внутри — внутри она та же. Та девчонка, что ждала его под дождём. Что верила в каждое его слово. Что готова была на всё, лишь бы он был счастлив.

Разве это не важно?

Разве любовь измеряется свежестью халата?

***

Утром она встала раньше всех. Приготовила завтрак — блины, как он любит, с маслом и сгущёнкой. Собрала детей: Ваню в школу, Алёнку в сад. Оставила ему записку на столе: «Котлеты в холодильнике. Блины на тарелке под салфеткой. Люблю. Таня».

Потом повела Алёнку за руку, Ваня шёл рядом с важным видом — он же старший, должен защищать.

— Мам, а папа сегодня придёт? — спросил Ваня.

— Придёт, сынок. Вечером.

— А в футбол со мной поиграет? Обещал.

— Поиграет. Обязательно.

Она врала. Не знала, поиграет или нет. Но не могла сказать правду.

Вернулась, убрала квартиру. Постирала. Погладила его форму — он забыл приготовить с вечера. Аккуратно повесила в шкаф.

Смотрела на его рубашки, пахнущие им, и думала: за что? За что она так любит? Почему не может разлюбить, плюнуть, уйти?

Потому что помнит.

Помнит каждый его взгляд, каждое слово, каждое обещание.

И верит, что тот Тимур — настоящий — ещё вернётся.

Надо только подождать.

Она умеет ждать. Она всегда умела.

***

Вечером он не пришёл ночевать. Прислал смс: «Задержка, рейс перенесли, буду утром».

Она не спала всю ночь.

Сидела на кухне, пила холодный чай и смотрела в окно на мокрые фонари.

И вспоминала, вспоминала, вспоминала.

Как познакомились. Как он дарил ей зонтик. Как они валялись на узкой кровати в общаге и строили планы. Как она рожала Ваню одна и не обижалась. Как он держал Алёнку на руках в первый раз и улыбался сквозь слёзы.

Где ты, тот мальчик? Куда ушёл?

И есть ли надежда, что вернётся? Она не знала. Но знала одно: она будет ждать. Потому что любовь не умеет сдаваться быстро. Потому что обещала: в горе и в радости. Потому что он — её мужчина. Единственный. Несмотря ни на что. Даже когда уже не верится. Даже когда больно дышать.

В комнате заворочалась Алёнка, позвала:

— Ма-ам...

Таня вытерла глаза, встала. Надела халат — старый, выцветший, но такой родной. Пошла к дочери.

— Что, маленькая?

— Мам, а папа сегодня придёт?

— Придёт, зайка. Обязательно придёт.

— А рисунок мой посмотрит?

— Посмотрит. Обязательно посмотрит.

Она обняла дочь, прижала к себе.

И в который раз за утро подумала: если она перестанет верить — кто тогда?

Она не имела права сдаваться.

Ради детей. Ради него. Ради той любви, которая когда-то была. И которая, может быть, ещё жива. Где-то глубоко. Под слоем усталости и обид. Надо просто докопаться. Просто подождать. Просто верить.

Глава 3. Высота

Утро ворвалось в гостиную холодным серым светом.

Тимур открыл глаза и несколько секунд не мог понять, где он. Потолок, люстра, книжный шкаф — дома. Диван. Опять диван.

Тело затекло, шея болела — неудобно спал. Он сел, потёр лицо ладонями, провёл рукой по небритой щетине. Вчерашний вечер возвращался обрывками: разговор с Таней, её слёзы, рисунок Алёнки на тумбочке. Он даже не посмотрел на него толком.

Из кухни доносились звуки — звон посуды, голоса. Таня собирала детей. Тимур прислушался: Ваня что-то рассказывал про школу, Алёнка смеялась. Обычное утро обычной семьи.

Он должен был встать, пойти к ним, позавтракать вместе, пошутить, как раньше. Но тело не слушалось. Он сидел и смотрел в одну точку, пока не хлопнула входная дверь — Таня увела детей.

Тишина.

Тимур встал, прошёл на кухню. На столе под салфеткой лежали блины, рядом записка: «Котлеты в холодильнике. Блины на тарелке под салфеткой. Люблю. Таня».

Он посмотрел на ровные, аккуратные буквы. Раньше такие записки умиляли. Теперь почему-то раздражали. Будто она напоминала о долге, о том, что он должен быть благодарным.

Он отодвинул тарелку, налил кофе. Сделал глоток — остыл. Вылил в раковину.

В голове уже был сегодняшний рейс. Москва — Сочи — Москва. Экипаж: второй пилот Лёша, три бортпроводницы. Одну из них звали Настя — новая, он видел её мельком на прошлой неделе. Молодая, длинноногая, дерзкая. Не как все.

Тимур поймал себя на том, что думает о ней с каким-то странным оживлением. Встряхнул головой, прогоняя мысли. Собрал форму, чемодан, вышел из дома.

В лифте поймал своё отражение в зеркале. Высокий, подтянутый, форма сидит идеально, седина на висках прибавляет солидности. Только глаза... уставшие, пустые. Он отвернулся.

В аэропорту было привычно шумно. Тимур прошёл предполётный медосмотр, получил документацию, направился в комнату экипажа.

Лёша уже был там — молодой, двадцати пяти лет, вечно с наушниками на шее и улыбкой до ушей.

— Командир, привет! — Лёша вскочил, пожал руку. — Ну что, летим? Погода в Сочи отличная, обещают солнце.

— Посмотрим, — буркнул Тимур, раскладывая карты.