Отец лучшей подруги

Я не стал врать и придумывать другую Юлину подругу, а честно указал на Лею и сказал, что ее донимает какой-то питерский женатый мужик, уже не первый год. Морочит девушке голову, а сам палец о палец не ударил ради нее. А я, как друг семьи, хочу помочь и поговорить с ним по-мужски. Расставить точки над «i».

Сама Лея его сдавать не хочет, но ведь от зоркого ока Оксаны ничего не утаишь. Если кто из мужчин ее круга завел себе молодую любовницу, она ведь наверняка должна знать?

– Что ж, пора и тебе узнать об этом, Платон, – вздохнула Оксана и сочувствующе похлопала меня по руке. – Твой друг, Ростов, зажигает с молодой любовницей. Все поначалу думали, он к ней в Москву мотается, но там у него и правда какие-то дела по работе. В этом плане все чисто. А вот в Питере… Говорят, из-за нее его третий брак и развалился. Он ее скрывает ото всех, но шила в мешке не утаишь. Говорят, даже, что тянутся эти отношения до неприличия долго. Так что тебе не меня надо спрашивать, а друга своего…

Я был бы рад отмахнуться от этих слов. Но чем больше об этом думал, тем неспокойнее мне становилось.

Даже сексу со мной нашлось объяснение. Со стороны Леи эта выходка – чистейшей воды месть. Ведь Никита Ростов мой лучший друг, который столько лет водит ее за нос.

Логично?

Лея уже не была наивной восемнадцатилетней девицей. Ей эта игра в кошки-мышки тоже надоела, вот она и воспользовалась мной. Да и Ростов святым не был, пока она в своем Израиле служила.

Или так, или придется поверить в то, что она как-то вдруг воспылала страстью именно ко мне. Но с чего вдруг?

После встречи с Оксаной я позвонил Саре Львовне. Не стал пока говорить о том, на кого пали мои подозрения. Постарался узнать все, что матери Леи известно об этом мужчине.

Ему больше тридцати, он женат, живет в Питере. Почти ничего, короче. Опять пообещал с ним разобраться и призвать к ответу.

Потом старался работать, но мысли о Лее вместе с Ростовым не давали покоя. Он же козел, каких поискать! Нет, как друг он отличный, но и я не ношу юбки.

А как мужик Ростов кобель-кобелем!

И развелся недавно. А если он сделал это ради Леи, ведь наверняка обещал ей бросить жену и раньше?…

А если он еще и женится теперь на ней? Ведь женитьба для Ростова – раз плюнуть! В холостяках он ходить не умеет!

Что ж, если он добьется ее руки, тогда Лея не вернется в армию, а это же хорошо? Этого же мы и добиваемся? Ее не убьют, не пристрелят, и она не будет подвергать свою жизнь опасности. Отлично же, да?!

Подумаешь, станет четвертой женой самого известного Питерского кобеля. И вряд ли последней!

Лучше, черт возьми, не придумаешь!

А если Ростов ее любит?…

Не так, как остальных, а по-настоящему. Вдруг он понял, что все остальные женщины ей и в подметки не годятся и что все эти годы он искал именно ее? Есть же у него тоже глаза. Видит же он ее внешность, и если раньше, это была другая девушка, то теперь… Теперь перед ней устоять невозможно.

Ведь бывает же и такое, даже Ростов, теоретически, способен влюбиться так же сильно, как я когда-то любил свою жену? Всем сердцем и навсегда?…

Зависаю посреди бассейна, едва двигая ногами. В груди разрастается острая пульсирующая боль. Тру грудь, но боль не проходит.

– Платош, ты чего? Белый весь. А ну вылезай из воды!

Кое-как добираюсь до бортика, кряхтя, как столетний дед. Тру грудь, будто это поможет унять боль. От каждого движения словно что-то впивается в легкие, прошивает ткани насквозь, до рези в глазах.

– Сердце, да? Сердце? А я тебе говорил, хватит убиваться спортом! Врача? Вызвать врача? Может, тебе хоть медсестра отсосет…

Радион помогает мне вылезти, и я наконец-то делаю полный вдох без боли.

Прошло. Отпустило.

– Вали домой, Платоша. И не появляйся в бассейне неделю минимум. Понял меня? Напугал до чертиков, монах хренов. Баба тебе нужна, говорил я тебе? Говорил?!

Говорил. Следуя твоему совету и набросился на одну, так теперь проблем не оберешься.

Сажусь на шезлонг, собираясь с мыслями, как вдруг в бассейн влетает моя Юля.

– Спасибо, что позвонил, Родион!

– Отец в порядке, Юлечка!… Ох, здрасти, мы ведь не знакомы?

Да твою же мать!

Следом за Юлей к бассейну выходит Лея.

Водолазку свою она уже сняла, как и обещала. Я решил, что тогда она была вызывающе одета? Черта с два! Теперь на ней бирюзовая тряпка, обтягивающая грудь. Никакого лифчика, естественно. Это, видимо, и есть тот самый топик.

Юбка такая, что наклонись Лея у дороги – аварии обеспечены. Ее бедра мелькают под юбкой, и это выглядит в сто раз лучше, чем когда она сидела за столиком траттории.

На бесконечно длинных ногах остались те самые сапоги. Макияж стал ярче. Ее алые губы я вижу с другого конца бассейна.

Я вообще ее как-то частями вижу: рот, торчащие соски, голые бедра. И каждый раз задаюсь вопросами, кто она? Откуда взялась эта женщина и как сделать так, чтобы ее ноги снова оказались на моих плечах?

Но после приходит отрезвляющая мысль – это Лея, и трогать ее нельзя.

Да, та самая Лея Розенберг – нескладная курчавая девчонка, с брекетами и очками с широкой оправой, – это вот она.

Но ее яркий образ, прочно засевший в моих мозгах в самых развратных позах, равнодушен к голосу разума. И эти картинки снова и снова превращают меня в неандертальца с дубиной в штанах.

– Пап, тебе плохо? Пап?!

Только сейчас перевожу взгляд на Юлю и вижу, что и она разоделась хоть куда. Грудь выпрыгивает из туго затянутого корсета, а под кожаными штанами длиннющие шпильки.

Хочу заорать, но изо рта вырывается только какой-то хрип:

– Никуда ты в таком виде не пойдешь…

– Пап, давай, не сейчас, тебе нельзя нервничать. Ты можешь встать?

Боль в груди уже прошла, а воркование Радика только добавляет мне сил.

Радик окучивает Лею, которая ко мне даже не подошла. А ведь я, можно сказать, был на пороге смерти. Ну да, ну да. Одолела ее неземная страсть в аэропорту, черта с два! Хотела своему женатику доказать, что взрослая, и отомстить наверняка хотела. Вокруг пальца меня обвела, а я и рад, старый дурак.

– Лея, помоги отцу подняться в квартиру!

При мысли о тесном пространстве и торчащих сосках, которые будут отражаться в зеркальных стенах лифта, перед глазами снова темнеет.

– Я сам… – отвечаю Юле, набрасывая на плечи халат.

– Нет-нет! Посмотри на себя, бледный опять весь. Тебя же без присмотра оставлять нельзя! А я заберу твои вещи, не волнуйся. Радик покажет твой шкафчик.

Глава 9. Платон едет в клуб

Давлю на глазные яблоки так сильно, словно хочу выдавить себе глаза. Пофиг на макияж, все равно ни в какой клуб мы с Юлей после того, как ее отцу стало плохо, не попадем.

Без толку.

Вид полуобнаженного Платона, по торсу которого медленно стекают капли воды, выжжен на моей сетчатке навечно.

Еще в отеле я потеряла дар речи, когда он избавился от рубашки, и я увидела идеальные рельефные плечи, твердый торс без намека на пивной живот и широкую спину, которую спустя четверть часа самозабвенно царапала ногтями.

Видеть его снова голым, рядом, в лифте, который нестерпимо долго поднимается до двадцать первого этажа, оказывается то еще испытание.

А еще в бассейне я чуть не стала второй Карениной. Нет, мне не под поезд захотелось броситься. Как влюбленная Анна на глазах у светского общества не бросилась к Вронскому, свалившемуся с лошади, так и я чуть не устремилась к Платону с громким криком.

То-то Юля удивилась бы, что я так сильно об ее отце пекусь.

Но хватит думать о себе.

Тем более, Платон очень тяжело дышит, вцепившись до побледневших костяшек в поручни лифта.

– Вам плохо? В глазах не темнеет? Хотите на меня опереться?

Я не могу оставаться в стороне, если ему нужна поддержка.

– Стой, где стоишь. И перестань уже выкать, чтоб тебя! Опереться… Во мне же весу в два раза больше!

– Я в армии изучала первую помощь! Знаю, как делать непрямой массаж сердца, искусственное дыхание и даже интубацию!

– Интубацию, говоришь? – медленно и двусмысленно тянет он.

Чувствую, как вспыхивают щеки.

– Это не то, что вы подумали. Это когда в горло…

Платон смотрит на меня в упор, как кот смотрит на воробья за окном, и я окончательно тушуюсь.

– Так что там с горлом?… Я весь во внимании.

Голос у него низкий, охрипший. А грудь вздымается слишком часто. Его шатает, и пусть он издевается надо мной, уж это я отличить могу, но и приступ в бассейне нельзя со счетов сбрасывать.

– Можно я измерю ваш пульс?

Платон протягивает мне руку, и я зажимаю вену на запястье. Но его близость, жар его кожи под моими пальцами мешают сосредоточиться даже на банальном счете. Я только чувствую биение его сердца, и оно частое, рваное, стремительное, будто Платон бежал марафон.

– У вас заболело сердце в бассейне? Что вы почувствовали?

Хочу отпустить его руку, все равно подсчитать ничего не могу, но Платон той же рукой перехватывает мою за кисть и тянет на себя. Кладет мою ладонь себе на грудь, в районе сердца

– Сначала здесь…

Он ведет мои пальцы ниже. Подушечками пальцев я будто пересчитываю ему ребра.

– А потом здесь.

Останавливается, не сводя с меня взгляда.

– Так что со мной, доктор?

Моя рука начинает жить своей жизнью. Явно слетев с катушек, я продолжаю свой «осмотр».

Пальцами обвожу ребра, веду по линии пресса к правой стороне его торса, поднимаюсь к плоскому темному соску. Скольжу подушечками к шее, где вижу, как бьется синяя бугристая жилка. И чуть выше, возле уха, обвожу пожелтевший засос, оставленный там моими же зубами три дня назад.

Попытки убедить себя, что произошедшее в номере отеля было лишь моим сном, разбиваются об этот реальный синяк на его коже.

Воспоминания о его руках, губах и члене обрушиваются лавиной и вытесняют разумные доводы, аргументы и даже обиду за все сказанные сгоряча слова.

В конце концов, оба мы хороши.

– Ты его любишь?… – вдруг шепчет Платон. – Сильно?

Соображаю медленно, как пациент психоневрологического диспансера под тяжелыми транквилизаторами.

– Кого?

– Ты знаешь, о ком я. Как его зовут?

Слишком далеко завела меня моя же собственная ложь. И что теперь делать? Признаться, что все выдумала?

Но как сказать ему, что это без него я жить не могу? Можно подумать, Платона обрадует такая новость.

Убираю руку с его шеи.

– Вы последний, с кем я стала бы обсуждать свои чувства.

Лифт наконец-то останавливается, и я выхожу первой. Платон идет следом, огибает Костю, который выбегает к нам навстречу и, прошествовав по коридору, захлопывает за собой дверь своей спальни.

– Никому не добрый вечер, – кивает Костя. – Я смотрю, Платон в привычном для себя состоянии.

Появившаяся следом Юля спасает меня от необходимости говорить. Эмоционально и взволнованно она рассказывает Косте произошедшее в бассейне, а после требовательно стучит в дверь отцовской спальни.

– Ты не можешь закрываться у себя сейчас, папа! А вдруг с тобой что-то случится? Выходи ужинать!

Платон возникает на пороги спальни. В одних джинсах.

– Я не голоден.

Дверь снова закрывается прямо перед Юлиным носом.

Юля начинает колотить с удвоенной силой.

– Эта песня будет вечной, – закатывает глаза Костя. – Я беру на себя жену, а тебе достается Платон.

– Чего?! Ты о чем?

– Их надо разнять, иначе наговорят друг другу лишнего. Платон не учитывает, что его дочка такая же вспыльчивая, как и он. Любят они друг друга невероятно, но и доводить тоже обожают. Юль! Юль, там Егор плачет. Идем к нему!

Верный своему слову, Костя подхватывает жену за талию и тянет в другую сторону. Уже через секунду в длинном питерском коридоре я остаюсь одна.

И что Костя имел в виду, когда говорил, что мне достается Платон? С ним-то я что должна делать? Если его не трогать, так он сам и успокоится, верно?

Решив, что все логично и ломиться в его спальню я точно не буду, на цыпочках разворачиваюсь к кухне, чтобы переждать бурю там, но тогда же слышу, как Платон снова распахивает дверь.

Он успел одеться полностью.

На нем те темные джинсы, которые я уже видела, только теперь я могу убедиться, как хорошо они обтягивают его крепкие бедра. И наверняка ягодицы, но мне этого не видно, так как Платон стоит ко мне лицом, но мое воображение этот факт не останавливает. На ворот темной футболки капает с влажных волос, которые Платон кое-как ерошит полотенцем.

– Ты мне и нужна, – говорит он. – Пойдем.

Швырнув в спальню мокрое полотенце, Платон идет в противоположную сторону к входной двери.

– Вы куда? – семеню я за ним. – Вам надо лежать! Отдыхать!

В ту же секунду я оказываюсь вжата в стену.

– В последний раз тебя предупреждаю. Хватит выкать. Я старше тебя на каких-то десять лет. И напомню, что три дня назад это ты, Лея, ты и только ты умоляла меня двигаться быстрее, еще быстрее, и вообще не так чтобы стеснялась. Так что не надо сейчас из меня старика делать.

По его виду понятно, что в таком состоянии с ним лучше не шутить, но я все равно не могу сдержаться.

– На тринадцать.

– Что на тринадцать?

– Вы старше меня на тринадцать лет, Платон. Так куда вы… То есть мы идем?

– А куда ты в этом бесстыдном виде собралась? Забыла уже?

– Я собиралась в клуб. Но вместе с Юлей!

– Что ж, у Юли, как видишь, семья и сын, и она страшно занята, а я вот совершенно свободен и готов составить тебе компанию, чтобы как следует повеселиться. Так что накидывай куртку и поехали.

– Но вы… Ты себя плохо чувствуешь, и лучше бы вам… Тебе провести время в постели, а не в накуренном помещении!

– Логично. Тогда выбирай, Лея. Либо мы едем в клуб, либо проводим это время в постели, но тоже вместе.

– Вы шутите, Платон?

Раньше, чем я успеваю опомниться, Платон задирает мою юбку, обнажая ягодицу, и припечатывает ладонью.

– Так на тебе еще и чулки? – удивленно выдыхает он сквозь зубы.

– Вы что делаете?! – начинаю вырываться, но только получаю еще один шлепок, уже по другой ягодице.

Задница теперь горит с обеих сторон одинаково, а в ядовито-зеленых глазах Платона беснуется пламя.

– Я предупреждал тебя, чтобы ты завязывала со своим выканьем? А что делают с плохими девочками? Их наказывают, Лея.

От обиды хватаю ртом воздух. Шлепками по заднице меня не наказывали даже в детстве, не говоря уже о том, что наказание у Платона выходит неоднозначное.

Сразу после он принимается легко поглаживать мои горящие ягодицы, причем явно не осознает, что же он делает. А ведь нас в любой момент могут увидеть. И не только Костя.

Набираю полные легкие, чтобы выпалить:

– Я считаю, что это мог быть сердечный приступ, и самое глупое, чем можно заняться после такого, это уехать из дома черти куда на ночь глядя! Но ради Юли и только ради нее, я отправлюсь вместе с… тобой, потому что я правда учила первую медицинскую помощь. И хоть вы… Ай!…

Третий шлепок оказывается в разы чувствительнее предыдущих. Наверное, еще и из-за контраста: за мгновение до шлепка Платон сжимал мои ягодицы, впившись в них пальцами.

Кожа горит невыносимо, его близость бесит до невообразимости, хочется влепить ему пощечину и поцеловать, причем одновременно.

– И хотя ты совершенно невыносим, я все равно не могу позволить… подвергать свою жизнь опасности! – тяжело дыша все-таки заканчиваю свою тираду. – И хватит меня бить! Отпусти… – слог «те» я вовремя проглатываю.

– Быстро учишься, молодец.

Платон убирает руки и перестает вжимать меня в стену. Вовремя.

В коридоре появляется Юля.

– Пап? Лея? А куда это вы собрались?

– Возможно, ты знаешь – Лея изучала в армии первую медицинскую помощь, – спокойно произносит Платон, и только я знаю, что за каждым его словом немеряно сарказма. – Так вот Лея осмотрела меня и считает, что мне нужно обратиться к врачу. В круглосуточную больницу мы сейчас и поедем.

– О, Лея, спасибо тебе! – Юля бросается ко мне на шею, а я гляжу в смеющиеся глаза Платона, который больше никак не выдает своего состояния. – Зная его характер, я так боялась, что папа откажется показываться врачам!

Ну не козел, а?

Платон раскрывает входную дверь и пропускает меня первой. Мы снова оказываемся в лифте, в котором я занимаю максимально далекий от него угол.

Говорить с ним, пока у меня так горит задница, совершенно не хочется.

Пытаюсь юркнуть на пассажирское место, чтобы не сидеть рядом с ним, но слышу:

– Ага, может, тебе еще детское кресло принести?… Спереди садись! Как взрослая!

Стиснув зубы – и почему-то ноги, – устраиваюсь справа от своего разъяренного водителя.

Глава 10. Потеря трусиков

В клубе не протолкнуться, но для такого, как Платон, даже в забитом зале все равно нашелся столик.

Платон втолкнул меня в огражденную кабинку, куда официанты тут же стали носить то, что по меню полагалось вип-гостям: шампанское, виски, фрукты и даже суши.

– Я пить не буду, а ты угощайся.

Театр одного актера надоел мне еще у Дмитриевых дома, поэтому я просто забиваюсь в угол, откуда и гляжу на него рассерженным вороненком.

Рядом с Платоном я остаюсь ради его здоровья, как я ему и сказала. Если вдруг прихватит сердце, я буду начеку.

Свою слишком короткую юбку я прокляла еще в машине. Теперь в кабинке, с неудобными мягкими диванами, то и дело пытаюсь подтянуть юбку ниже, но это бесполезно. Лишней ткани просто неоткуда взяться.

Платон за стол не сел. Остался стоять у ограждения, оглядывая беснующийся зал сверху вниз.

– Иди сюда.

Встаю и иду к нему. Там музыка громче, басы тут же ударяют по барабанной перепонке, а тело вибрирует в такт музыке.

Чтобы я его услышала, Платон наклоняется и произносит прямо в ухо:

– Видишь знакомых? Кого-то, кто тебе очень дорог?

В изумлении распахнув глаза, смотрю не на гостей клуба, а на него.

– Что ты задумал? – ору в свою очередь в его ухо.

– Ищу тебе жениха, как и просила твоя мама!

Возвращаюсь в кабинку и все-таки опустошаю бокал шампанского. Похоже, вечер будет долгим.

Платон появляется следом. В кабинке можно говорить спокойно, черт его знает, как устроена тут звукоизоляция, но спасибо за нее.

– Значит, твоего обожаемого и единственного в клубе нет?

– Мне не нужен жених.

– Есть будешь?

– Нет.

– Тогда поехали.

– Надеюсь, домой?

Платон не отвечает. Мне ничего не остается, как идти следом, обратно в машину.

Через четверть часа Платон тормозит возле другого ночного клуба. Рядом с ним припаркованы дорогие иномарки, видимо, тут ценник еще выше.

– Выходи.

– С дуба рухнули, Платон? – выпрыгиваю из машины следом. – Собрались меня по клубам Питера всю ночь возить, чтобы найти то, не знаю что?!

Не успеваю даже опомниться, как оказываюсь прижата грудью к капоту. Под щекой у меня холодная сталь, а вдоль голых ягодиц гуляет холодный ноябрьский ветер.

Платон успевает закрыть меня собой от проезжающей мимо машины. Чувствую, как его пах упирается мне в ягодицы, а своими руками он выкручивают мои запястья, прижимая к пояснице.

– Лея, – шепчет он на ухо, как тогда в клубе. Только сейчас темно, тихо и холодно, и ему совсем не нужно наклоняться ко мне так близко. – Я разве плохо объяснил в прошлый раз? Мне казалось, ты поняла, что не надо больше мне выкать.

Он прекрасно удерживает обе моих руки одной ладонью.

Второй – ведет по моей спине, вдоль позвоночника, прямо к ягодице, с которой откинута и без того короткая юбка.

Жмурюсь, но шлепка нет.

Вместо этого Платон поглаживает мою ягодицу. Задумчиво, как водят ручкой по бумаге во время телефонного разговора, вычерчивает пальцами загадочные узоры.

А потом скользит рукой ниже, к внутренней стороне бедра. Кончиками пальцев, едва касаясь кожи, чертит невидимые на моей коже линии, то опускаясь к границе сапог, то поднимаясь выше и выше.

Каждый раз его пальцы замирают в каком-то миллиметре от моих бикини.

Запретные, острые ощущения накрывают меня с головой. Я забываю, как дышать. Распластавшись в этой унизительной позе на капоте, стискиваю зубы, чтобы хотя бы не дать воли стонам.

Но в его руках я больше не принадлежу себе. Теряю власть над телом, и бедра сами отзываются на движения его пальцев, и эта реакция моего тела не остается без внимания Платона.

Его рука тут же оказывается между моих ног. Ласкает, поглаживает, заставляет открываться перед ним еще больше.

Ребром ладони будто невзначай касается моих трусиков, вызывая в позвоночнике мириады искр. А сквозь стиснутые зубы все-таки вырывается стон.

Даже затылком ощущаю его победоносную ухмылку, но мне уже все равно. Я вся горю в ожидании его прикосновений, и он дает мне то, что мне нужно.

Сжимает мое белье в кулаке и тянет, так что ткань сильно впивается в нежную кожу. Я переступаю с ноги на ногу, всем телом умоляя о большем.

Платон цепляет пальцем мои трусики и стягивает их до сапог. От громкого треска я напрягаюсь всем телом, и через мгновение остаюсь стоять без белья. А Платон вместо того, чтобы продолжить, просто убирает руки и отступает на шаг назад.

Я остаюсь лежать в унизительной позе на его капоте, с широко расставленными ногами и наверняка подрагивающими коленками. В чулках и без белья.

– Так понятнее, Лея? Кажется, это работает лучше шлепков?

Чертов самодовольный козел! Только ставит на мне опыты!

Кое-как выпрямляюсь, оттягиваю юбку. Делу помогает мало – под ней теперь гуляет ветер.

Вижу, как Платон прячет трусики в кармане своих джинсов, а после кладет руку мне на поясницу и подталкивает к клубу.

Сердце так громко грохочет в груди, что, когда Платон заводит меня в новый ночной клуб, басы меня уже не впечатляют. Щеки горят, а перед глазами словно туман.

В теле от каждого движения вспыхивают искры.

А Платон, конечно же, специально выбирает самый дальний от входа столик. Он чрезвычайно долго ведет меня через весь зал к этому столику, так что на стул я опускаюсь нервно и очень аккуратно.

Суетливый официант расставляет передо мной тот же набор напитков. Количество роллов на этот раз на тарелках, впрочем, меньше. А виски и шампанское уже марочные.

Впрочем, вкуса шампанского я все равно не чувствую, когда опрокидываю в себя первый бокал. В голове шумит, желудок сжат спазмом, так что второй бокал тоже опустошаю на автомате.

К Платону начинают подходить знакомые. Все с интересом на меня косятся, но никто не задает ни одного вопроса.

Сценарий повторяется. В какой-то момент Платон выталкивает меня на лестницу, с которой обозревается весь ночной клуб, как на ладони. За стеклянной перегородкой есть даже ресторан, где светло как днем и видны лица всех посетителей. По украшениям дам и дорогим часам на руках мужчин становится понятно, что тут собирается бомонд Санкт-Петербурга. Среди них Платон и собирается искать мне жениха.

– Узнаешь кого-нибудь, Лея?

Лица мне и правда не знакомы, а о большем Платон не спрашивает.

Он отводит меня обратно к столу, где мне приносят вторую бутылку шампанского.

Только опустошив еще один бокал, понимаю, что «Цезарь» был моей последней едой за последние двенадцать часов. Роллы, впрочем, оказываются безвкусными, и рис застревает в пересохшем горле. Поэтому я выпиваю еще бокал, раз уж шампанское все равно открыли.

Музыка нравится мне все больше. В теле наконец-то появляется легкость, и отсутствие нижнего белья меня уже смущает не так, как раньше.

Я вдруг оказываюсь на ногах. А потом меня тянет туда, куда-то в толпу, где всем весело и все танцуют. Платон все равно ушел здороваться с очередными знакомыми, так что ничто не мешает мне отдаваться ритму, двигая бедрами в такт музыке. Надеюсь, так мне удастся потушить пламя, которое медленно сжигает меня весь вечер.

Сейчас я не хочу решать, что делать со своей ложью. Не хочу думать, как вырулить из этой тупиковой ситуации, в которой Платон ищет собственную тень.

Рядом оказывается какой-то мужчина. Он ослепительно улыбается во все тридцать два зуба, и на щеках, несмотря на темную щетину, проглядывают ямочки. Красивый, соблазнительный, с подтянутым телом и старше меня – на вид ему около тридцати пяти.

Глаза у него светлые-светлые, почти прозрачные, а зрачки темные, и это сочетание напоминает мне глаза нашей служебной собаки породы хаски.

– Привет, малышка, – выдыхает он мне в ухо.

– Привет, Дружок, – отзываюсь со смехом.

Мужчина принимает мое безудержное веселье за благосклонность и удваивает ухаживания. Он хорошо танцует, его руки скользят по моему телу, но в то же время он сохраняет дистанцию и не переходит черту.

Но стоит мне взглянуть в его глаза, как я вспоминаю ту собаку, и, начинаю истерически хохотать. Но его это не парит, потому что все это время он еще и говорит что-то, только я не слышу из-за музыки. Мой смех он принимает на свой счет.