Сон на продажу

— Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет…

Донор больше не отвечал. Он поднялся с матраса, потянулся, разминая затекшие мышцы. Рана в плече отозвалась болью, но он лишь скривился. Достал из-под тряпья на столе небольшую жестяную коробку, открыл. Внутри лежали какие-то ампулы, шприц, бинты. Он сделал себе укол — судя по ощущениям, что-то стимулирующее и обезболивающее одновременно. Затем натянул поверх повязки старую, выцветшую куртку с капюшоном.

— Пойдем, — сказал он. — Покажу тебе кое-что. Место, где все началось. Может, тогда ты поймешь.

Он вышел из каморки и направился по коридору не к выходу на поверхность, а вглубь технического уровня. Туда, куда не заглядывали даже местные обитатели. Туда, где тьма была настолько густой, что казалась осязаемой.

Спуск занял около получаса. Донор шел уверенно, не пользуясь фонарем — его глаза давно адаптировались к почти полному отсутствию света, а может, он просто знал дорогу наизусть. Разумовский, лишенный возможности управлять взглядом, вынужден был смотреть туда, куда смотрел донор. В тусклом свете редких аварийных ламп проплывали ржавые трубы, оплетенные паутиной, груды строительного мусора, лужи неизвестного происхождения. Воздух становился все тяжелее, пропитываясь запахом сырости и гниющих водорослей.

Наконец они вышли к массивной стальной двери с полустертой надписью: «Коллекторный узел 17-В. Вход воспрещен». Донор надавил на ржавую ручку, и дверь с душераздирающим скрежетом отворилась.

За ней открылось огромное помещение, бывшее когда-то частью городской канализации, а ныне заброшенное и отрезанное от основной системы. Высокий сводчатый потолок терялся во тьме. Вдоль стен тянулись бетонные желоба, по дну которых сочилась черная, маслянистая жидкость. В центре помещения, на небольшом возвышении, стояло странное сооружение: грубо сколоченный из досок и фанеры… алтарь? Трон? Подиум? Разумовский не сразу нашел подходящее слово.

На этом сооружении лежали предметы. С первого взгляда — просто хлам. Старые тряпки, ржавые инструменты, битое стекло. Но, присмотревшись (насколько позволяло зрение донора), Разумовский различил детали, от которых кровь стыла в жилах. Тряпки были частями одежды. Причем разной. Слишком разной, чтобы принадлежать одному человеку. Женский шарф. Мужской ремень с пряжкой. Детская варежка. Все это было бережно разложено, словно экспонаты в музее.

— Моя коллекция, — произнес донор с ноткой гордости в голосе. — То, о чем я тебе говорил. Не сны. Настоящие трофеи. С каждого, кто подарил мне свой страх.

Разумовский почувствовал приступ тошноты. Не физической — ментальной. Он понял, что находится в логове серийного убийцы. В самом настоящем, не киношном, не симулированном. Это место было пропитано болью и смертью так же сильно, как его собственный особняк — озоном и кожей буйвола.

— Зачем ты привел меня сюда? — спросил он, с трудом сдерживая волны отвращения.

— Чтобы ты понял, — ответил донор, подходя к «алтарю». — Понял, что я не просто так. Не просто безумец с арматурой. Я — художник. Мои картины написаны кровью и страхом. Каждая вещь здесь — это законченное произведение. У каждого была своя история, свой финал. Я помню их всех. Хочешь, расскажу?

Он протянул руку и взял с «алтаря» детскую варежку — грязную, с обтрепанной резинкой, когда-то ярко-синюю, а теперь выцветшую до серости.

— Вот, — сказал он, поднося ее ближе к глазам, чтобы Разумовский мог рассмотреть. — Мальчик. Лет семи. Зимой, в сильный мороз, забрел в наш сектор. Потерялся или сбежал из дома, не знаю. Он был такой… хрупкий. Его страх пах морозной свежестью и молоком. Я долго шел за ним, прежде чем решился. Боялся спугнуть. А когда решился… это было прекрасно. Его глаза. В них было столько непонимания. Он не верил, что с ним может случиться что-то плохое. До самого конца не верил.

Разумовский хотел закричать, заткнуть уши, отвернуться. Но он не мог. Он был прикован к восприятию донора, как зритель в зале, где показывают фильм ужасов, только фильм этот был реальностью, а выключатель находился не у него в руках.

— Перестань, — взмолился он. — Пожалуйста, перестань.

— Нет, — жестко ответил донор. — Ты будешь слушать. Ты заплатил за «настоящие эмоции». Вот они. Слушай и чувствуй.

Он положил варежку на место и взял следующий предмет — женский шарф, тонкий, газовый, с остатками вышивки.

— Женщина. Молодая. Работала в столовой для таких, как я. Раздавала баланду. Однажды она мне улыбнулась. Просто так, из вежливости. А я решил, что она будет моей. Не в том смысле, как ты подумал. Я не насильник. Мне нужно другое. Мне нужен был ее страх. И я его получил. Долго выслеживал, выбирал момент. Она возвращалась поздно, через пустырь. Там я ее и встретил. Она кричала. Но кричать там бесполезно. Никто не услышит.

Истории следовали одна за другой. Каждый предмет на «алтаре» имел свою жуткую биографию. Донор рассказывал монотонно, без эмоций, как будто зачитывал список покупок. Но Разумовский чувствовал: внутри у него в этот момент играет музыка. Мрачная, торжественная симфония, слышная только ему одному. Он наслаждался воспоминаниями. Смаковал их, как гурман смакует изысканное блюдо.

Время в коллекторном узле остановилось. Разумовский потерял счет рассказам. Они слились в один бесконечный, кровавый поток. И самое страшное — он начал привыкать. Шок первых откровений сменился тупым оцепенением, а затем — странным, болезненным любопытством. Ему хотелось узнать, что будет дальше. Какой трофей донор возьмет следующим. Чью историю расскажет.

«Я схожу с ума», — подумал он отстраненно. — «Этот монстр прав. Я меняюсь. Его безумие заражает меня».

Когда донор наконец закончил (или просто устал говорить), он аккуратно разложил трофеи по местам и повернулся, чтобы уйти. Но перед этим он подошел к дальней стене коллекторного узла, где на ржавом крюке висело большое, мутное зеркало — осколок какого-то старинного трюмо.

— Посмотри, — сказал он, встав напротив зеркала.

Разумовский увидел отражение. Грязное, исхудавшее лицо донора с ввалившимися глазами и застарелой щетиной. Но в этих глазах, в самой глубине зрачков, он увидел нечто еще. Другое лицо. Свое собственное.

Это было так жутко, что Разумовский на мгновение потерял связь с реальностью. Он увидел себя со стороны — бледного, испуганного, с искаженными чертами. И в то же время донор смотрел на него из зеркала с усмешкой. Их лица накладывались одно на другое, сливаясь в единую химеру.

— Мы становимся одним целым, — произнес донор. — Ты и я. Скоро ты перестанешь бояться. Скоро ты начнешь… понимать.

Он отвернулся от зеркала и быстрым шагом покинул коллекторный узел. Обратный путь показался Разумовскому короче. Он был настолько вымотан ментально, что почти не воспринимал окружающее. Его сознание балансировало на грани между явью и кошмаром, между своей волей и навязанной чужой.

Вернувшись в каморку, донор снова сел на матрас и закрыл глаза. На этот раз он действительно собирался спать. Ему нужно было восстановить силы после ранения и ночной охоты. Но перед тем как провалиться в сон, он послал Разумовскому последнюю мысль:

— А теперь иди. Погуляй по своему дому. Посмотри, что там без тебя делается. Только не забудь вернуться. Ты мне еще понадобишься.

И Разумовский почувствовал, как его сознание, словно отпущенная пружина, выталкивается из тела донора. Он летел сквозь темноту, сквозь километры бетона и стали, обратно в свое тело.

Пробуждение было мучительным.

Аркадий Сергеевич открыл глаза. Настоящие, свои собственные глаза. Он лежал в «Колыбели Морфея», и над ним нависал белый потолок спальни. Система жизнеобеспечения пищала тревожно, но негромко — она уже адаптировалась к его новому, измененному состоянию.

Он попытался пошевелиться. Тело слушалось плохо, словно его набили ватой. Мышцы затекли, суставы ныли. Он провел в неподвижности, судя по внутренним часам, не менее двенадцати часов. А может, и больше. Время в сознании донора текло иначе.

С трудом, превозмогая головокружение и тошноту, он сел. Инжекторный манипулятор, до сих пор торчащий в затылке, причинял тупую боль. Разумовский потянулся к нему рукой, намереваясь выдернуть, но остановился. Что-то внутри — тихий, вкрадчивый голос — прошептал: «Не надо. Оставь. Он может обидеться».

Он замер. Чей это был голос? Его собственный? Или отголосок присутствия донора? Он не мог определить. И это пугало больше всего.

Он огляделся. Спальня выглядела… странно. Не так, как он ее помнил. Картина Куинджи на стене изменилась. Лунный свет на полотне приобрел багровый оттенок, а вода в Днепре казалась не водой, а свернувшейся кровью. Углы комнаты затянула едва заметная паутина, хотя система климат-контроля должна была исключать саму возможность появления пыли, не то что пауков. Воздух был спертым, тяжелым, с едва уловимой примесью плесени.

Разумовский с трудом поднялся на ноги. Его шатало. Он подошел к окну и выглянул наружу. Город Верхнего Яруса лежал перед ним, залитый привычным стерильным светом. Но теперь этот свет казался ему не живительным, а мертвенным, больничным. Он вдруг остро, до боли в груди, захотел обратно. Вниз. В сырость, в грязь, в тесноту каморки донора. Там была жизнь. Настоящая, грубая, пульсирующая жизнь. А здесь — лишь имитация.