Сон на продажу

Он увидел то, чего не видел никогда за десять лет работы с черным рынком снов. Поток данных от покупателя к донору был строго однонаправленным по условиям протокола «Сновидец». Но сейчас на экране отчетливо различался второй поток, идущий в обратную сторону. И он был шире, мощнее, насыщеннее первого. Донор не просто воспринимал сигнал. Донор транслировал себя в сознание покупателя.

— Твою мать, — выдохнул Павел, хватая коммуникатор. — Разумовский, ответь! Прерви сеанс!

Ответа не было. Канал связи с имплантом Аркадия Сергеевича был занят. Точнее, перенаправлен. На том конце провода кто-то слушал, но отвечать не собирался.

Павел вскочил и бросился к лифту.

Тем временем донор вышел на поверхность. Хрущевский Треугольник — район, получивший свое название из-за обилия панельных пятиэтажек, построенных еще до Эпохи Нейросетей, — встретил его привычной картиной. Серый рассвет, неотличимый от вечерних сумерек. Морось, оседающая на плечах холодным потом. Редкие прохожие, кутающиеся в ветхие плащи из синтетического волокна. Никто не обращал на него внимания. Он был частью этого пейзажа, таким же незаметным, как трещина в асфальте.

Но внутри себя он нес пассажира. И пассажир этот, Аркадий Сергеевич Разумовский, с ужасом разглядывал мир, в который его окунули без спросу. Он видел не просто убогую архитектуру и унылых людей. Он видел отношение донора ко всему этому. Каждая грязная лужа, каждый облупленный фасад, каждый хриплый кашель старика на скамейке вызывали в сознании донора не отвращение, а спокойное, почти любовное узнавание. Это был его мир. Мир, где он родился хищником и где чувствовал себя хозяином. И сейчас этот хозяин вез гостя в свой дом.

— Смотри, — сказал донор, и перед мысленным взором Разумовского возник образ. Не просто картинка, а целый комплекс ощущений: вкус ржавой воды из-под крана, запах мокрой штукатурки, холод сквозняка, пробирающего до костей. — Вот где я живу. Вот что ты купил. Нравится?

Аркадий Сергеевич хотел ответить, но не мог. Его рот, его голосовые связки остались там, в парализованном теле на Верхнем Ярусе. Здесь, в чужом сознании, он был немым и беспомощным наблюдателем. Но донор каким-то образом улавливал его эмоции. Он чувствовал отвращение Разумовского, его брезгливый ужас перед грязью и нищетой. И это чувство доставляло донору удовольствие, сродни тому, что он испытывал, когда арматурный прут входил в плоть жертвы.

— Там, наверху, вы думаете, что мы — грязь, — продолжал донор, сворачивая в узкий проулок между двумя покосившимися домами. — Вы покупаете наши сны, чтобы почувствовать себя живыми. Вы презираете нас, но без нас вы — пустые оболочки. Ты знаешь, почему ваши симуляции такие плоские? Потому что у вас нет боли. Нет настоящей боли. Вы слишком долго жили в стерильном вакууме, и ваша душа усохла. А у меня боли — через край. И я с радостью поделюсь.

В проулке было темно. Единственный источник света — тусклая лампочка над ржавой дверью, ведущей в подвальное помещение. Донор толкнул дверь плечом и вошел внутрь. Лестница вниз. Пятнадцать ступеней, на каждой — засохшая грязь и окурки. Запах усилился: к привычной плесени добавился тяжелый дух гниющего мусора и немытых тел.

Это был его дом. Комната, которую он снимал у местного скупщика краденого, представляла собой бетонный пенал площадью девять квадратных метров. Из мебели — матрас на полу, покосившийся стол, стул без одной ножки, прислоненный к стене, и ржавая раковина. На столе стоял старый нейротерминал — устройство, с помощью которого он, собственно, и продавал свои сны на черном рынке. Устройство было подключено к его шунту кустарным способом, проводами, зачищенными зубами.

Донор сел на матрас и закрыл глаза. Но это не означало, что он собирался спать. Напротив, он собирался бодрствовать активнее, чем когда-либо.

— Теперь, когда мы познакомились, — произнес он мысленно, и голос его стал вкрадчивым, почти интимным, — я покажу тебе кое-что. То, что не купишь за все твои миллиарды. Я покажу тебе свою коллекцию.

И перед внутренним взором Аркадия Разумовского начали разворачиваться картины. Не сны. Воспоминания.

Он увидел женщину в сером плаще, идущую по пустому переходу метро. Увидел мужчину, спящего на лавке под газетой. Увидел подростка, забравшегося в чужой гараж. И в каждом случае — один и тот же финал. Стремительный бросок. Удар. Хруст. И волна эйфории, заливающая сознание донора, словно наркотик.

Это были не просто убийства. Это были ритуалы. Донор не просто убивал. Он поглощал страх своих жертв. Их последний, самый концентрированный ужас становился его пищей. Он коллекционировал моменты перехода от жизни к смерти, смаковал их, как гурман смакует редкое вино. И теперь он заставлял Разумовского смотреть это кино. Кино, снятое с позиции убийцы.

Аркадий Сергеевич почувствовал, как его собственное сознание начинает давать трещины. Он видел смерть глазами того, кто ее причиняет. И самое страшное — он начинал понимать логику этого безумия. Не оправдывать, нет. Но видеть мир так, как видит его хищник. Видеть в прохожих не людей, а «дичь». Оценивать их походку, уровень страха, доступность. Его собственное, привыкшее к холодному расчету бизнесмена мышление, находило в этом извращенном порядке нечто знакомое. Конкуренция. Захват. Поглощение. Только вместо акций и патентов — человеческие жизни.

— Чувствуешь? — спросил донор. — Это вкус настоящей власти. Не той, что дает тебе твое кресло директора. А той, что дает право решать, жить человеку или умереть. Прямо сейчас, здесь, в этом подвале. Я решаю, и никто не может мне помешать.

Разумовский попытался отгородиться, выстроить ментальный барьер. В своей прошлой жизни, в мире бизнеса, он умел абстрагироваться от неприятных эмоций. Но здесь это не работало. Потому что барьер нужно было строить в чужом сознании, а он даже не знал, где проходят его границы. Он был растворен в чужом «я», как капля чернил в стакане воды.

Внезапно донор замер. Его веки дрогнули. Сквозь пелену воспоминаний Разумовский почувствовал, как изменился ритм дыхания хозяина тела.

— Ты привел с собой гостей, — произнес донор уже вслух, хриплым, невыразительным голосом. — Они уже близко.

Он встал с матраса и подошел к столу. С нижней полки, из-под груды тряпья, он достал небольшой армейский нож с зазубренным лезвием. Взвесил в руке. Привычным движением сунул за пояс.

— Это меняет планы, — сказал он, и в его мысленном голосе послышалось не разочарование, а скорее азарт. — Я хотел поиграть с тобой подольше. Но раз они спешат, придется ускориться.

Аркадий Сергеевич не сразу понял, о ком речь. Но через мгновение догадался: Павел. Его помощник, наверняка, заметил неладное и вызвал группу безопасности. Они будут здесь с минуты на минуту. И это была единственная надежда Разумовского на спасение. Если они успеют вырубить донора или отключить его от нейросети, связь прервется.

Но донор, казалось, читал его мысли быстрее, чем они успевали сформироваться.

— Не надейся, — усмехнулся он. — Они не успеют. А даже если успеют… думаешь, твоя ниточка ко мне оборвется? Ошибаешься. Ты уже не просто зритель. Ты — часть меня. И я — часть тебя. Мы повязаны крепче, чем брачными узами.

Он покинул каморку и быстрым шагом направился вглубь технического уровня. Он знал эти лабиринты как свои пять пальцев. Знал каждый проход, каждый люк, каждый закуток, где можно устроить засаду. Здесь, в царстве труб, кабелей и вечной сырости, он был у себя дома. А люди Павла, привыкшие к стерильным коридорам Верхних Ярусов, будут здесь слепы и беспомощны.

Тем временем в спальне Разумовского творилось нечто, чему не было объяснения в рамках известной физики. Пространство комнаты начало искажаться. Углы перестали быть прямыми. Стены пошли легкой рябью, словно поверхность воды. Мебель — дорогая, ручной работы, из настоящего дерева — стала менять очертания, приобретая грубые, угловатые формы, свойственные обстановке Нижнего Сектора. Шелковое покрывало на кровати превратилось в грязное, рваное одеяло. Паркетный пол покрылся трещинами, сквозь которые пробивалась ржавчина.

Дом Разумовского медленно, но неотвратимо становился продолжением жилища донора. И не только в материальном смысле. В воздухе появился тот самый запах — запах плесени, пота и ржавой воды. Система климат-контроля надрывно гудела, пытаясь очистить воздух, но безуспешно. Ароматы Нижнего Сектора проникали сквозь любые фильтры, потому что их источник находился не снаружи, а внутри самого хозяина дома.

Павел в сопровождении двух сотрудников службы безопасности — крепких ребят с военной выправкой и имплантами усиления — спустился на лифте в Нижний Сектор. Они вышли на станции метро «Хрущевская» и двинулись по указанным координатам. Павел непрерывно отслеживал сигнал нейрошунта донора на своем портативном сканере. Сигнал был сильным и стабильным. Слишком стабильным для человека, который должен был находиться в фазе быстрого сна.

— Он не спит, — сказал Павел, хмурясь. — Шунт показывает полное бодрствование. Но сеанс «Сновидца» продолжается. Этого не может быть. Протокол не позволяет бодрствовать во время передачи сна.

— Может, оборудование глючит? — предположил один из охранников, здоровяк с квадратной челюстью по имени Виктор.

— У Разумовского оборудование не «глючит», — отрезал Павел. — Там стоит лучшее, что есть в этом секторе галактики. Дело в доноре. Он… особенный.

Они вошли в тот самый проулок, где десять минут назад проходил донор. Павел остановился и принюхался. Ему показалось, или в воздухе действительно пахнет гарью и металлом? Он огляделся. Облупленные стены, лужи, мусор. Обычный пейзаж. Но сканер показывал, что донор совсем рядом. Буквально в пятидесяти метрах, за поворотом.

— Он нас ждет, — тихо произнес Павел, и по спине его пробежал холодок. — Будьте готовы. Неизвестно, на что он способен. Возможно, у него оружие. Возможно, он неадекватен. Берем живым, но если что — разрешаю применять силу на поражение.

Они двинулись вперед, держась ближе к стенам и стараясь не шуметь. Но в гулкой тишине технического тоннеля каждый шаг отдавался гулким эхом, выдавая их приближение. Донор, укрывшийся за поворотом у старого распределительного щита, слышал их прекрасно. Он улыбался. Его рука сжимала рукоять ножа.

Через сознание донора Аркадий Разумовский тоже слышал шаги своих спасителей. И испытывал двойственное чувство. С одной стороны, он отчаянно хотел, чтобы Павел и его люди поскорее добрались до этого монстра, вырубили его, перерезали провода, разорвали проклятую связь. С другой стороны, он вдруг осознал, что… не хочет этого. Маленькая, подленькая часть его сознания, успевшая пропитаться азартом хищника, хотела увидеть, что будет дальше. Хотела почувствовать вкус новой крови.

Эта мысль ужаснула его больше, чем все предыдущие кошмары. Донор был прав. Они становились единым целым. И это «целое» жаждало охоты.

Виктор, шедший первым, поравнялся с поворотом. Он сделал знак рукой, чтобы остальные прикрывали его, и резко выглянул из-за угла, держа наготове парализатор.

Тоннель был пуст.

— Чисто, — шепнул он в микрофон. — Продолжаем движение.

Он сделал шаг вперед. И в этот момент тень на потолке шевельнулась.

Донор не стоял за углом. Он висел на трубе парового отопления над головой, уцепившись ногами и одной рукой, словно паук. Его тело было напряжено, как сжатая пружина. Когда Виктор прошел под ним, донор бесшумно спрыгнул.

Он приземлился точно на плечи охранника, опрокидывая его на землю. Нож вошел в основание черепа Виктора с отвратительным чавкающим звуком. Охранник даже не успел вскрикнуть. Его тело обмякло, пальцы разжались, выпуская парализатор.

Разумовский пережил этот момент во всей его чудовищной полноте. Он почувствовал сопротивление шейных позвонков. Почувствовал, как теплая кровь потекла по руке донора. И самое страшное — он почувствовал удовлетворение. Чистое, животное удовлетворение от идеально проведенного удара.

— Виктор! — заорал второй охранник, бросаясь вперед.

Донор уже перекатился в сторону, уходя от линии огня. Парализаторный заряд просвистел мимо, ударив в бетонную стену. Донор метнул нож. Не целясь, почти интуитивно, как бросают камень в воду. Лезвие вошло второму охраннику в горло. Тот захрипел, схватился за рану и рухнул на колени.

Павел остался один. Он стоял в десяти метрах, бледный как полотно, и держал в руке пистолет с боевыми патронами. Но его руки дрожали. Он был аналитиком, а не боевиком. Он привык работать с цифрами и графиками, а не с живыми, вернее, мертвыми людьми.

Донор медленно выпрямился. Его лицо было перепачкано кровью. В тусклом свете аварийных ламп оно казалось маской демона. Он посмотрел на Павла. Не просто посмотрел — узнал.

— А, это ты, — произнес донор хрипло. — Ищейка. Ты нашел меня тогда. Нашел и продал, как вещь. Ты думал, я просто биомасса? Просто файл со страхом?

Павел попятился. Он узнал этот взгляд. Это был не взгляд безумца. Это был взгляд существа, осознающего себя и свои действия. И существо это затаило злобу.

— Я просто выполнял заказ, — прошептал Павел, поднимая пистолет. — Не подходи.

— Заказ, — усмехнулся донор. — Ты продал меня. Мои сны. Мою суть. А теперь ты пришел спасать того, кто купил? Поздно.

Он сделал шаг вперед. Павел выстрелил. Пуля ударила донора в плечо. Тело дернулось, но не остановилось. Донор даже не поморщился. Боль для него была не помехой, а дополнительным стимулом. Он привык к боли с детства. Она была его постоянным спутником.

Второй выстрел. Мимо.

Третий. Донор упал на одно колено. Кровь текла из раны в плече и из ссадины на голове, полученной при падении с трубы. Но он продолжал двигаться. Ползком. Рывками. Как зверь, загнавший добычу в угол.

Павел судорожно нажал на спусковой крючок. Осечка. Магазин был пуст. Он бросил пистолет и попытался бежать, но поскользнулся на луже крови Виктора. Упал.

Донор настиг его в три прыжка. Он навалился сверху, придавив к грязному бетону. Его руки сомкнулись на горле Павла.

Аркадий Разумовский переживал удушение вместе с Павлом. Он чувствовал, как напрягаются мышцы предплечий донора. Как хрустят хрящи гортани под его пальцами. Как бьется в агонии тело жертвы. И самое ужасное — он не мог отвести взгляд. Донор заставлял его смотреть в глаза умирающего Павла.

— Видишь? — шептал донор, и его мысленный голос звучал в голове Разумовского, перекрывая хрипы Павла. — Вот она, цена твоего развлечения. Ты хотел настоящих эмоций? Получай. Это — страх. Это — боль. Это — смерть. Чувствуешь, как сладко?

Глаза Павла закатились. Тело обмякло. Донор разжал руки и тяжело поднялся. Его плечо кровоточило, но он, казалось, не замечал этого. Он стоял над тремя трупами в гулком техническом тоннеле, и выражение его лица было странно умиротворенным. Сытым.

Он повернулся и побрел обратно в свою каморку. Ему нужно было обработать рану и отдохнуть. Но перед этим он снова обратился к своему пассажиру.

— Первый раунд за мной, — сказал он. — Но игра только начинается. Твои люди будут искать тебя. Пришлют еще. Я буду ждать. А пока… отдыхай. Набирайся сил. Ты мне еще понадобишься.

Он сел на матрас, прислонившись спиной к холодной стене. Закрыл глаза. И Аркадий Разумовский вдруг почувствовал, как его собственное сознание затягивает в темную, вязкую пустоту. Это не было сном. Это было что-то вроде вынужденного бездействия, паузы, которую взял хозяин тела.

В этой паузе, в этой кромешной тьме, Разумовский остался наедине с самим собой. Но он уже не был прежним Аркадием Сергеевичем. В нем поселилось нечто чужое. Тень донора. Отпечаток его личности, его желаний, его жестокости. И хуже всего было то, что эта тень не вызывала у него отторжения. Она вызывала… любопытство.

Он вспомнил, как донор говорил о «коллекции». О моментах перехода. О вкусе чужого страха. И поймал себя на мысли, что хочет попробовать это снова. Не просто увидеть, а почувствовать самому. Стать не наблюдателем, а участником.

Эта мысль напугала его. Но страх быстро прошел. Вместо него пришло смирение. А затем — предвкушение.

В особняке на Верхнем Ярусе аварийные огни погасли. Дом погрузился в тишину и мрак. Лишь в спальне, где лежало тело Аркадия Разумовского, мерцал экран монитора жизненных показателей. Линия энцефалограммы, прежде хаотичная, стала упорядоченной. Она приобрела ритм, характерный для глубокого, спокойного сна. Но с одним отличием. Альфа-ритмы были не его. Они принадлежали Мусорщику-17/В.

Тело на кровати улыбнулось. Уголки губ, прежде опущенные в гримасе ужаса, поползли вверх. Улыбка была чужой, хищной, не свойственной лицу пресыщенного миллиардера.

Где-то в недрах Нижнего Сектора донор тоже улыбался во сне. Ему снился светлый, просторный дом на Верхнем Ярусе. И охота, которая там начнется, когда придет время.

Дождь за окнами обоих миров усилился, превратившись в ливень. Он хлестал по стеклам бронированных пентхаусов и заливал ржавые крыши трущоб. Вода не различала сословий. Она соединяла верх и низ в единую грязную лужу, где отражалось серое, беззвездное небо.

Глава 3. Зеркало с той стороны

Время в пустоте текло иначе. Оно не имело ни меры, ни направления — лишь вязкое, бесконечное «сейчас», в котором сознание Аркадия Сергеевича Разумовского болталось, словно щепка в болотной жиже. Он не спал и не бодрствовал. Он был лишен тела, лишен зрения, слуха, осязания, но при этом мучительно, невыносимо осознавал собственное существование. Это было похоже на погружение в сенсорную депривационную камеру, только лишенную спасительной кнопки выхода. Тишина давила на барабанные перепонки, которых больше не было. Темнота жгла сетчатку, оставшуюся где-то там, в мире материи.

В этой пустоте не было даже мыслей в привычном понимании. Скорее, обрывки образов, всплывающие из глубин памяти и тут же растворяющиеся без следа. Детство в родовом поместье, давно снесенном под строительство нейроцентра. Лицо матери — строгое, лишенное тепла, каким оно было при жизни. Первый миллион, заработанный на перепродаже патентов на устаревшие нейрошунты. Вкус настоящего апельсина, съеденного двадцать лет назад, когда фрукты еще можно было купить не в синтезированном виде. Все это проносилось перед внутренним взором, не задерживаясь, не вызывая эмоций.

А затем из этой пустоты начало проступать нечто иное. Не его воспоминания. Чужие.

Сперва — запах. Тот самый, что преследовал его с момента подключения: плесень, ржавчина, застарелый пот. Затем — звуки. Гул далеких генераторов, капанье воды, скрежет ржавых петель. И наконец — свет. Тусклый, болезненно-желтый свет единственной лампочки, свисающей на скрученном проводе с низкого потолка.

Аркадий Сергеевич «открыл глаза» и снова оказался в теле донора.

Мусорщик-17/В сидел на своем матрасе, привалившись спиной к холодной бетонной стене. Он не спал. Он просто сидел с закрытыми глазами, погруженный в себя, и ждал. Чего? Этого Разумовский пока не понимал. Но он чувствовал состояние донора так же отчетливо, как свое собственное. И состояние это было… умиротворенным. Сытым. Так хищник отдыхает после удачной охоты, переваривая добычу.

Плечо, в которое попала пуля, тупо ныло. Донор обработал рану кое-как: залил техническим спиртом, наложил тугую повязку из обрывков старой простыни. Боль его не беспокоила. Он привык. Его тело было покрыто шрамами — следами прошлых стычек, падений, драк. Каждый шрам имел свою историю, и Разумовский вдруг осознал, что может «прочитать» эти истории, если захочет. Память тела донора была открыта для него.

Но он не хотел. Он боялся того, что может там увидеть. Боялся, что чужие воспоминания окончательно размоют границы его собственной личности.

— Проснулся, — произнес донор мысленно, и в этом беззвучном голосе послышалось нечто вроде удовлетворения. — Долго же ты приходил в себя. Я уж думал, твой разум не выдержал и рассыпался. Такое бывает. Слабые умы ломаются, как сухие ветки.

Разумовский попытался ответить. Сформулировать мысль, облечь ее в слова и «произнести» так, чтобы донор услышал. Это потребовало невероятного усилия. Словно он пытался кричать в подушку, набитую ватой.

— Что… тебе… нужно? — выдавил он наконец.

Донор усмехнулся. Усмешка вышла кривой, однобокой — видимо, сказывалась усталость.

— Мне? — переспросил он с издевкой. — Ты сам пришел ко мне. Сам заплатил. Сам открыл дверь. А теперь спрашиваешь, что мне нужно? Забавный ты, богач. У вас там, наверху, все такие? Покупаете билет в ад, а потом удивляетесь, что там жарко.

Он пошевелился, устраиваясь поудобнее. Повязка на плече натянулась, причиняя боль, но он лишь поморщился.

— Мне нужно то же, что и тебе, — продолжил он после паузы. — Чувствовать. Жить по-настоящему. Только я делаю это сам, своими руками. А ты — через других. Ты — паразит, богач. Ты присосался к моим снам, к моей боли, к моей ярости, потому что сам — пустой. В тебе нет ничего своего. Ты даже бояться по-настоящему не умеешь, пока тебе не покажут как.

Эти слова хлестнули Разумовского сильнее, чем любое физическое воздействие. Потому что в них была правда. Вся его жизнь — коллекционирование чужих эмоций через нейросеть, через покупку снов, через симуляции. Он был богатейшим человеком в этом секторе, но его душа была нищей. И вот теперь эта душа оказалась в плену у того, кто умел чувствовать слишком сильно, слишком ярко, слишком жестоко.

— Я не паразит, — попытался возразить он, но голос его мысли звучал слабо и неубедительно. — Я… я просто хотел…

— Что? — перебил донор. — Острых ощущений? Щекотки нервов? Ты получил. Теперь наслаждайся. Мы с тобой надолго. Пока я не решу иначе.

Он снова закрыл глаза, но на этот раз Разумовский почувствовал, что донор не отключается. Он что-то замышляет. Его сознание работало, как хорошо смазанный механизм, прокручивая варианты, строя планы. И Разумовский, связанный с ним неразрывной нитью, мог улавливать обрывки этих планов.

Они были чудовищны.

Донор не собирался останавливаться на убийстве Павла и охранников. Он рассматривал их как досадную помеху, которую пришлось устранить. Его настоящая цель была там, наверху. В мире, где дождь пахнет озоном, а не гарью. В мире, который он видел через глаза Разумовского. Особняк, картины, мягкие ковры, чистые простыни. Все это казалось ему не соблазном, нет. Он не завидовал богатству. Он презирал его обладателей. Они были для него не людьми, а… скотом. Ухоженным, откормленным, лишенным инстинкта самосохранения скотом, который сам просится на бойню.

— Ты хочешь попасть наверх? — спросил Разумовский, уже зная ответ.

— Я уже там, — ответил донор. — Через тебя. Твои глаза — мои глаза. Твои уши — мои уши. Я вижу твой дом. Я чувствую его запах. Я знаю его планировку. Осталось немного: научиться управлять твоим телом. И тогда…

Он не договорил. Но Разумовский и так понял. Тогда донор сможет не только видеть и слышать, но и действовать. Его руки будут двигать руками покупателя. Его ноги понесут тело миллиардера по коридорам особняка. И горе тому, кто встретится на пути.

Эта мысль привела Разумовского в ужас. Но ужас этот был странно… притупленным. Словно часть его сознания, та самая, что уже пропиталась жестокостью донора, находила эту перспективу… заманчивой. Он тряхнул головой (мысленно, конечно), пытаясь отогнать наваждение. Нет. Он не должен поддаваться. Он — Аркадий Разумовский, а не безродный мусорщик-убийца. Он должен найти способ разорвать связь. Должен вернуть контроль.

— Этого не будет, — сказал он твердо, вкладывая в мысль всю свою волю. — Я не позволю тебе.

Донор рассмеялся. Смех его был похож на карканье вороны.

— «Не позволю», — передразнил он. — Ты даже моргнуть сам не можешь, богач. Твое тело лежит в твоей хрустальной колыбельке, подключенное к машине, которая думает, что ты спишь. А на самом деле ты здесь. Со мной. И будешь со мной столько, сколько я захочу. Ты — моя игрушка. Моя новая забава. И ты будешь смотреть. Смотреть на все, что я делаю. А потом… потом ты захочешь делать это сам. Я знаю. Я чувствую это в тебе. Ты уже начал меняться.

Последние слова были произнесены с такой уверенностью, что Разумовскому стало по-настоящему страшно. Он и сам ощущал эти изменения. Что-то чужое прорастало в нем, как ядовитый гриб. Его собственные мысли становились жестче, циничнее. Мир вокруг — даже тот, что он видел глазами донора, — переставал вызывать брезгливость. Он начинал видеть в нем свою, особую красоту. Красоту разложения, красоту борьбы за выживание, красоту насилия.