Почта мёртвых

Она отпустила его и, пятясь, скрылась за дверью. Засов лязгнул. Глеб остался стоять, чувствуя, как сердце снова даёт сбой. Серый конверт. Пятница. Она говорила о письмах из той самой стопки. Но как она могла о них знать, если Северьяныч не разносил их при нём?

Остальные дома по улице прошёл почти на автомате. Где-то двери не открывали вовсе, где-то выходили такие же молчаливые, отрешённые жители. Он насчитал ещё четверых: сгорбленного старика с бельмами на глазах, который, не сказав ни слова, вырвал газету у него из рук и захлопнул дверь; молодую женщину с исхудавшим лицом, качавшую на руках завёрнутый в тряпьё свёрток (Глеб не был уверен, ребёнок ли это, — из свёртка не доносилось ни звука); сутулого мужика, который принял конверт, понюхал его и, кивнув, скрылся в сарае. Все они двигались замедленно, говорили невпопад, а их глаза избегали прямого контакта.

Улица заканчивалась покосившимся домом с заколоченными окнами. На нём тоже висели два ящика. Глеб, сверившись с картой, убедился, что дом значится пустым. Но что-то заставило его задержаться. Зелёный ящик был забит рекламными листками, пожелтевшими и покоробившимися от сырости. А медный, наоборот, был девственно чист, только из щели торчал уголок бумаги.

Он не удержался. Подошёл ближе. Из прорези выглядывал краешек конверта — не серого, а обычного белого. Конверт был запечатан сургучом, на котором виднелся оттиск — всё та же буква «М» в овале, что и на серых конвертах. Глеб потянул за уголок. Бумага поддалась с лёгким шорохом.

На конверте не было ни марки, ни адреса — только одно слово, выведенное знакомым нервным почерком: «НЕ ВСКРЫВАТЬ». По спине пробежал мороз. Почерк принадлежал предыдущему почтальону, Гнедину. Тому самому, что «съехал».

Глеб сунул конверт в карман, сам не зная зачем. Словно какая-то сила велела ему это сделать. И поспешил прочь от пустого дома.

За околицей тропа уходила в поле, а затем — в пологий подъём к невысокому холму, за которым, по словам Северьяныча, располагались бывшие хутора. Дождь перестал, но небо оставалось низким, брюхатым, цепляющим серыми космами верхушки сосен. Идти было тяжело: глина налипала на ботинки, ноги скользили. Чем дальше он уходил от деревни, тем сильнее ощущал давящую тишину. Птицы замолкли. Даже ветер стих. Мир замер, словно перед грозой.

На полпути, возле покосившегося столба с обрывками проводов, он увидел человека. Тот стоял на краю тропы, вжимаясь в кусты, и смотрел на Глеба. Это был мальчик лет десяти, одетый в не по размеру большой ватник и шапку-ушанку, надвинутую на самые брови. Лицо у него было бледное, обветренное, с ярким румянцем на щеках — единственным живым пятном.

— Здравствуй, — Глеб остановился перевести дух. — Ты с хуторов?

Мальчик не ответил. Он рассматривал Глеба с тем же странным, оценивающим выражением, что и старуха накануне.

— Я почтальон, — продолжил Глеб, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Несу почту. Мне нужны дома за холмом. Подскажешь, кто там живёт?

Мальчик медленно, почти механически, поднял руку и указал вперёд. Движение было плавным, заученным.

— Там тётя Дарья живёт. И дядя Егор. Только они не говорят. Не любят говорить.

— Понятно, — Глеб натянуто улыбнулся. — А ты чей?

— Я ничей, — ответил мальчик, и в его голосе прозвучала такая бесконечная, недетская тоска, что у Глеба перехватило дыхание. — Я здесь жду. Мне обещали письмо. Пятьдесят лет обещают. А письма всё нет.

— Какое письмо?

— От мамы. Она уехала. Сказала: напишу. А потом пожар был. Все сгорели. Но мама обещала. Я жду.

Глеб сглотнул. Пятьдесят лет. Мальчику на вид было не больше десяти. Очередной плод его расшатанных нервов или очередная деревенская загадка.

— А как тебя зовут?

— Митей звали. Теперь никак. Письмо принеси. Я в логу жду, где верба кривая.

Мальчик попятился в кусты и исчез с тихим шорохом, словно его и не было. Глеб стоял, вцепившись в лямку сумки, и чувствовал, как живые, понятные объяснения тают одно за другим. Деревня больна. Не только домами, не только землёй — она больна временем, застрявшим в той самой точке пятьдесят лет назад, когда случился пожар. И все эти люди — и старуха, и тётя Дарья, и мальчик Митя — они не вполне живы. И не вполне мертвы.

Он заставил себя идти дальше. Хутора оказались тремя почерневшими избами, прилепившимися к склону оврага. Две из них выглядели заброшенными — окна без стёкол, провалившиеся крыши. Третья дышала жизнью: из трубы вился дымок, в огороде аккуратными грядками зеленели озимые, на верёвке сушилось бельё. Глеб постучал.

Дверь отворила женщина — сухая, прямая, с седыми волосами, заплетёнными в тугую косу. На ней было тёмное платье с глухим воротом, в руках — вязание. Глаза её, ясные и внимательные, изучали гостя без страха.

— Здравствуйте. Вы, должно быть, новый почтальон, — произнесла она низким, спокойным голосом. — Проходите. Я Дарья.

В доме было чисто, светло, пахло сушёными травами и топлёным молоком. На окнах — кружевные занавески, на стенах — пожелтевшие фотографии в деревянных рамках. У печи, вытянув ноги в валенках, сидел старик с лицом, изрезанным глубокими морщинами. При появлении гостя он приподнял голову, но тотчас уронил её обратно, словно движение отняло слишком много сил.

— Это брат мой, Егор, — пояснила Дарья. — Он уж не говорит. Да и слышит плохо. Но почту уважает.

Глеб вынул из сумки конверт — тот самый, с квитанцией, единственное, что предназначалось хутору. Дарья приняла его, поблагодарила и, к его удивлению, не отослала сразу, а жестом пригласила за стол.

— Садитесь, Глеб… простите, не знаю отчества.

— Можно без отчества.

— Садитесь, Глеб. Устали с дороги. Чайку горячего?

Он не отказался. Дарья хлопотала у печи, позвякивая посудой, а он сидел, оглядываясь. В доме было удивительно уютно, и от этого обыденного уюта становилось почти страшно — он так контрастировал с холодной отчуждённостью деревни. Фотографии на стене привлекли внимание. На одной из них был запечатлён мужчина в форме почтового служащего старого образца — с погонами, фуражкой с кокардой. Он стоял на фоне того самого отделения, в котором теперь жил Глеб, и улыбался.

— Кто это? — спросил он, указывая на снимок.

Дарья обернулась, и по её лицу пробежала тень.

— Это прежний почтальон. Семён Ильич. Работал здесь давно, ещё до войны. Хороший был человек. Жалел всех. Потому и сгинул.

— Сгинул?

— Пропал без вести. В пятидесятом году. В самый пожар. Говорят, он и был первым, кто начал разносить… те письма. Серые.

Глеб почувствовал, как кровь приливает к вискам. Дарья поставила перед ним кружку с дымящимся чаем и села напротив. Тени под её глазами стали глубже.

— Вы ведь уже видели ящики? Медные? И письма серые? — спросила она тихо.

— Видел, — выдавил Глеб.

— Северьяныч вам, небось, страху нагнал. А вы не верьте всему подряд. Он-то знает, да не всё говорит. Старая история это. Ещё до пожара тут люди жили неспокойно. В логу, что за деревней, в старину было капище. Нехорошее место. Земля там не принимает мёртвых. Кого ни закопают — возвращается. Семён Ильич это понял первый. Стал письма писать тем, кто ушёл. Думал, успокоит. А вышло наоборот.

— Что вышло? — Глеб сам не заметил, как подался вперёд, сжимая кружку до боли в пальцах.

Дарья долго на него смотрела, потом вздохнула.

— Те, кому он писал, стали отвечать. Сначала одно письмо. Потом два. Потом десятки. И каждое требовало ответа. Он не справлялся. Начал просить помощи. Почтальоны менялись, а письма всё шли. Это как… как долг, который нельзя выплатить. Как цепь, которую не разорвать. Тот, кто становится почтальоном Мёртвого Лога, берёт на себя и эту ношу. Доставлять не только живым, но и мёртвым. А если откажешься…

Она замолчала. Егор, сидевший у печи, издал горловой звук — не то кашель, не то стон.

— Что тогда? — голос Глеба прозвучал глухо.

— Тогда мёртвые приходят за ответом сами. Они ждут. Они очень терпеливы. Но иногда их терпение кончается, и тогда… тогда почтальон становится отправителем. Пишет своё письмо. И уходит.

Глеб вспомнил смятое послание под кроватью, слова Гнедина о том, что «рука сама тянется». Вспомнил мальчика Митю, ждущего письма пятьдесят лет. Вспомнил стук в дверь минувшей ночью.

— Зачем вы мне это рассказываете? — спросил он хрипло. — Пугаете?

— Предупреждаю, — Дарья пододвинула к нему плетёную корзинку с сухарями. — Вы не первый, Глеб. И, боюсь, не последний. Но вы, по крайней мере, должны знать правду. Северьяныч молчит, потому что боится. Он уж старый. Сам ни одного письма не отнёс — всё на молодых перекладывал. А вы уедете — ему придётся самому. Не хочет он этого. Вот и давит на вас, чтоб остались.

— Вы сказали, почтальон пишет письмо и уходит. Куда уходит?

Дарья ответила не сразу. Она поднялась, подошла к окну, отдёрнула занавеску. За стеклом серел унылый пейзаж: мокрый склон, голые кусты, далёкая кромка леса.

— В Лог. Все уходят в Лог. Там, говорят, теперь целое собрание писем. Гора. Каждый конверт — чья-то душа. И если вы откроете хоть одно, вы отдадите часть своей. А потом и сами напишете. Не сможете удержаться. Такая уж служба.

В комнате повисло молчание. Егор у печи завозился, протянул дрожащую руку и принялся что-то чертить пальцем на запотевшем стекле. Глеб присмотрелся. Старик выводил буквы — корявые, угловатые, но разборчивые. «У-Е-З-Ж-А-Й».

— Вот видите, — Дарья слабо улыбнулась. — Даже он говорит. Уезжайте, Глеб. Прямо сегодня. Соберите вещи и уходите через лес, на станцию. Километров двадцать — к утру доберётесь. Не ждите пятницы. Пятница — день доставки. Сегодня они особенно голодны.

Глеб допил чай, чувствуя, как по телу расходится предательское тепло, и поднялся.

— Спасибо за совет. Но я, пожалуй, останусь. Должен же кто-то работать.

Дарья проводила его до порога. На прощание она тронула его за плечо и прошептала:

— Тогда вот что запомните. В ящиках серых писем никогда не будет меньше. Не пытайтесь их считать. Не пытайтесь их уничтожить. И главное — никогда, ни при каких обстоятельствах не читайте, что в них. Даже если будет казаться, что конверт адресован лично вам. Даже если он сам откроется у вас в руках. Слышите? Ни-ко-гда.

Он кивнул и шагнул за порог, в промозглую сырость.

Обратная дорога тянулась бесконечно. Глеб преодолел половину пути, когда сгустились сумерки — ранние, осенние, крадущие свет исподтишка. Лес на склоне холма превратился в частокол теней. Он шёл, спотыкаясь о корни, чувствуя, как в рюкзаке за спиной тяжелеет неотправленный белый конверт, найденный в пустом доме. Надо было выбросить его, забыть, но рука не поднималась. Словно конверт сам держал его, прирастая к карману.

Почтовое отделение встретило тёмными окнами. Северьяныча внутри не было. На столе, рядом с остывшей лампой, высилась та же стопка серых конвертов, только теперь Глебу показалось, что их стало больше — не семь, а девять. Он пригляделся. Да, девять. Два новых. И на одном из них, на том, что лежал сверху, в графе получателя значилось: «Мёртвый Лог, Почтовое отделение №14, Велесову Г. А.». Лично ему.

Глеб отшатнулся от стола. Сердце бешено колотилось о рёбра. Этого не могло быть. Он не мёртв. Он жив. Он дышит, ходит, думает. Тогда почему ему? И, главное, от кого?

Дрожащими пальцами он взял конверт. Бумага была холоднее льда. Сургучная печать с буквой «М» казалась чёрной дырой, всасывающей свет. Он поднёс конверт к уху и, не дыша, прислушался.

Сначала ничего. Потом — тихий, едва различимый звук. Не шёпот. Скорее, шуршание, словно внутри перекатывается сухой песок. И в этом шуршании ему почудились слова — обрывки, слоги, сложенные в ритм его собственного имени. «Глеб… Глеб… при-ми…»

Он отбросил конверт на стол. Руки тряслись. За окнами сгустилась непроглядная тьма, и в этой тьме что-то двигалось. Медленно, неуверенно, словно слепые существа шарили по стенам дома. Стук в дверь повторился — теперь он был частым, нетерпеливым. Ящик на крыльце принимал новую почту.

Глеб бросился наверх, в свою комнатушку, запер дверь на щеколду. Сел на кровать, обхватил голову руками. Ему нужно было успокоиться. Дарья сказала — уходить. Но куда? В город, где его никто не ждёт? К долгам, к презрению, к пустоте? Или остаться здесь, где разверзлась какая-то немыслимая бездна, но где, по крайней мере, он кому-то нужен? Пусть даже и мёртвым.

В кармане куртки, согревая грудь, лежал белый конверт с надписью «НЕ ВСКРЫВАТЬ». И вместе с теплом от него исходило смутное, тёмное любопытство. Он вспомнил слова Дарьи: «конверт сам откроется у вас в руках». Может быть, уже открылся? Может быть, он давно нарушил запрет, просто не осознал этого?

Внизу хлопнула дверь. Вернулся Северьяныч. Послышались его шаркающие шаги, звон кружки, бормотание. Потом шаги стали приближаться к лестнице, и старик постучал в дверь Глеба.

— Эй, Велесов. Ты как, живой?

— Живой, — отозвался Глеб.

— Ну-ну. Почту-то разнёс?

— Разнёс.

— А серые не трогал?

— Нет… не трогал.

Враньё. Он трогал. Он взял конверт, адресованный ему. Он должен был положить его обратно и забыть, но вместо этого сейчас смотрел на дверь и представлял, как спустится вниз, зажжёт лампу и вскроет его. Что там будет? Ответы? Угрозы? Приглашение в Лог? От одной мысли колотило в висках.

Северьяныч помолчал за дверью и добавил уже тише:

— А письмо, что тебе пришло… это бывает. Не боись. Утром разберёмся. Главное — не читай. Услышишь голоса — не слушай. К утру пройдёт.

Шаги удалились. Глеб остался один в темноте. Ночь была длинной, и та, первая ночь, казалась теперь спокойной прелюдией. Сегодня тишина была полна жизни — той жизни, которую он не мог признать, но которая властно заявляла о себе. В подполе что-то скреблось. На чердаке перекатывались невидимые шары. А внизу, на столе в пустой комнате, два серых конверта — один адресованный ему, другой ещё неизвестно кому — терпеливо ждали доставки.

Перед рассветом Глеб забылся тревожным сном. Ему снилась кривая верба в Логу, и сотни писем, развешанных на её ветвях, словно плоды. Среди них висел один конверт, белый, с его собственным именем, и ветер трепал его край, открывая и закрывая, как рот, пытающийся что-то сказать. Он потянулся к конверту, но чьи-то холодные пальцы легли на его плечи и голос мальчика Мити прошептал: «Не спеши. Ещё не время. Но скоро. Очень скоро».

Он проснулся в холодном поту. За окном занимался серый, безрадостный рассвет. Внизу Северьяныч гремел посудой. Наступала суббота — день стирки, день отдыха, день, когда почту не доставляют. Но где-то в деревне уже просыпались жители, живые и мёртвые, и тянулись к своим ящикам, чтобы проверить — не пришёл ли ответ.

А ответов не было. Пока не было.

Глеб оделся, спустился вниз, стараясь не смотреть на стол с серыми конвертами. Но те словно притягивали взгляд, магнитным полем искажая пространство. Их было уже одиннадцать. За ночь прибыло ещё два.

И все они дышали. Медленно, размеренно, в такт биению его сердца.

Глава 3. Тот, кто ждёт за холмом

Суббота прошла, как проходит болезнь: медленно, липко, оставляя после себя слабость и глухое раздражение. Глеб проснулся поздно, разбитый ночными кошмарами, которые не желали отпускать даже при свете дня. Ему снилась всё та же кривая верба, увешанная конвертами, снился мальчик Митя с пустыми глазами, снился собственный голос, произносящий слова, которых он не понимал. Проснувшись, он долго лежал, глядя в низкий потолок, по которому от печной трубы расползались ржавые разводы, и пытался отделить сон от яви.

Явь была немногим лучше.

За окнами стоял серый, безветренный день. Морось висела в воздухе, не падая и не поднимаясь, — просто наполняла пространство влажной взвесью, от которой одежда становилась тяжёлой, а мысли вязли, как муха в патоке. Глеб оделся, спустился вниз и застал Северьяныча за странным занятием: старик сидел за столом и пересчитывал серые конверты, беззвучно шевеля губами. Увидев квартиранта, он тотчас смёл конверты в ящик стола и захлопнул его с громким стуком.

— Выспался? — спросил он, не оборачиваясь.

— Более-менее, — соврал Глеб.

— Ну и ладно. Сегодня работы нет. Можешь погулять, осмотреться. Только за околицу не ходи. Там места глухие, заблудишься.

Глеб кивнул, хотя в голове уже зрело иное решение. За околицу он как раз собирался. Но прежде нужно было понять кое-что ещё.

Он дождался, пока Северьяныч уйдёт в сарай колоть дрова, и осторожно выдвинул ящик стола. Тот поддался неохотно, со скрежетом, явив взгляду ворох серой бумаги. Конвертов было много — не меньше трёх десятков. Все с сургучными печатями, все надписанные тем же угловатым почерком, что и адресованный ему. Глеб перебрал верхние: «Кривцовым», «Гореловой А.», «Безродному Е.», «Дарье с хутора»… Отдельно, стянутые чёрной бечёвкой, лежали конверты с надписью «ДО ВОСТРЕБОВАНИЯ. БЕЗ АДРЕСА». И под ними — ещё один, без имени, но с короткой строчкой: «Тому, кто откроет».

Он отдёрнул руку, словно обжёгшись. Ящик задвинул. Сердце колотилось где-то в горле. Значит, Северьяныч хранил письма у себя. Не разносил, но и не уничтожал. Почему? Ждал чего-то? Или просто не мог заставить себя выбросить? А может, письма сами не позволяли от себя избавиться?

Дрова во дворе стучали размеренно, с хрустом раскалываясь под топором. Глеб накинул куртку и тихо вышел через заднее крыльцо.

Деревня в субботу казалась ещё более сонной, чем в будни. Никто не работал в огородах, не таскал воду от колодцев, не перекликался через заборы. Только дымы из труб указывали на то, что в домах теплилась жизнь. Глеб брёл по улице, разглядывая закрытые ставни, и чем дольше шёл, тем отчётливее ощущал, что деревня не просто спит — она дышит в каком-то ином ритме, не совпадающем с человеческим. Слишком медленно. Слишком глубоко. Как зверь в зимней спячке, который никогда не проснётся.

У колодца он остановился. Тот самый сруб, что служил ориентиром. Вчера он прошёл мимо, не заметив деталей, а теперь разглядывал долго, словно впервые. Сруб был старый, потемневший, но кем-то заботливо подновлённый: свежие доски вперемешку со старыми, новый ворот, крепкая цепь. На срубе висела жестяная табличка, выцветшая до белизны, но надпись ещё читалась: «Помяните. Пятьдесят лет. Не забывайте».

Пятьдесят лет. Вся деревня, казалось, жила с этим числом. Оно пульсировало в разговорах, выглядывало из записей, звучало в шёпоте ветра. Пожар. Пятьдесят лет назад. И именно тогда началась почта мёртвых.

Глеб оперся о край сруба и заглянул в колодец. Оттуда пахнуло холодом и сырой глиной. Где-то далеко внизу поблескивала чёрная вода, и в ней отражалось маленькое, искажённое пятно его лица. Он долго смотрел на своё отражение, пока не заметил, что оно не повторяет его движений. Глеб моргнул. Отражение моргнуло с опозданием. Он отдёрнулся от сруба, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

— Не любит колодец живых, — раздался голос за спиной.

Глеб резко обернулся. Рядом стояла давешняя старуха с крайнего дома. Та же тёмная шаль, тот же драный тулуп, те же глаза — выцветшие, бесстрастные, устремлённые в вечность. Она подошла совершенно неслышно, словно материализовалась из воздуха.

— Почему не любит? — спросил Глеб, борясь с желанием отступить на шаг.

— Потому что из него брали воду тушить пожар. Всю вычерпали, а не помогло. А потом этой же водой обмывали мертвецов. Много мертвецов. Сорок семь душ. Всех, кого нашли. Остальные в логу лежат до сих пор. Так и не отыскали.

— Сорок семь, — повторил Глеб. — Но деревня и сейчас невелика. Неужели после пожара кто-то вернулся?

Старуха пожевала губами, и ему почудилось, что в глубине её рта шевельнулась тьма.

— Вернулись, — проскрипела она. — Только не все по своей воле. Иных позвали. Письмами позвали. Семён Ильич постарался. Он ведь первый начал тем, кто сгорел, послания писать. Думал — утешит. А они возьми да ответь. И пошло-поехало. Кто письмо получит, тот и сам не заметит, как сюда приедет. Как ты приехал. Тоже ведь неспроста. Было тебе письмо?

— Нет, — ответил Глеб, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Я по объявлению. Вакансия была.

— Ва-кан-си-я… — старуха словно пробовала слово на вкус. — Чудное слово. Нерусское. А письма наши всякому найдут дорогу. Хоть по объявлению, хоть так. Ты, милок, главное помни: к тебе придут. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через неделю. Постучат. Ты уж открой.

Она развернулась и медленно побрела прочь, опираясь на клюку, которую Глеб до того не заметил. Клюка выбивала по мёрзлой земле глухой ритм: тук… тук… тук… И этот звук ещё долго стоял в ушах, даже когда фигура старухи растворилась в тумане у крайних домов.

Оставаться у колодца больше не хотелось. Глеб пошёл в противоположную сторону, к околице. Мимо проплывали молчаливые избы с синими ставнями, мимо тянулись покосившиеся заборы, мимо чернели голые сады. На одном из домов он заметил движение: медленно, сама собой, отворилась ставня, и из тёмного проёма высунулась бледная детская рука. Она поманила его — раз, другой — и скрылась. Глеб ускорил шаг.

За околицей тропа раздваивалась. Одна ветка вела к хуторам, туда, где жила рассудительная Дарья. Другая, заросшая, едва различимая среди бурьяна, уходила в низину, в тёмную полосу кустарника, за которой, он знал, и находился тот самый лог. Мёртвый Лог. Место, где лежали несожжённые останки и, если верить слухам, целая гора неотправленных писем.

Идти туда сейчас, в одиночку, без фонаря, было чистым безумием. Глеб понимал это разумом, но ноги уже несли его по едва заметной стёжке вниз, туда, где кустарник смыкался над головой, образуя колючий туннель. Ветки цеплялись за одежду, под ногами хлюпала вода; воздух становился всё холоднее, и вместе с холодом приходил запах — уже знакомый, сладковатый, лилейный. Запах тления, притворяющегося благочестием.

Спуск занял около получаса. Внезапно кустарник расступился, и Глеб вышел на край обширной балки. Лог оказался глубже, чем он предполагал, — настоящий овраг с крутыми, осыпающимися склонами, поросшими ольхой и осиной. На дне, среди пожухлой травы, чернели проплешины голой земли, и даже отсюда, с высоты, было видно, что земля там необычная: слишком тёмная, словно пропитанная чем-то жирным и древним. Возможно, золой. Возможно, не только.

Он начал осторожно спускаться по склону, хватаясь за корни деревьев. Ветви над головой смыкались всё плотнее, и в какой-то момент Глеб осознал, что света стало меньше — намного меньше, чем должно было быть даже в такой пасмурный день. Лог жил собственной тенью.

На дне оврага стояла тишина. Не просто отсутствие звуков — звуковая яма, в которой исчезало всё: и дыхание ветра, и шорох осыпающейся глины, и даже биение собственного сердца. Глеб сделал несколько шагов. Под ногами что-то хрустнуло. Он опустил глаза. Земля здесь была усыпана мелкими белыми осколками — рыбьими костями? Птичьими? Он предпочёл не вглядываться.

А потом он увидел вербу.

Та самая. Кривая, расщеплённая, с корой, покрытой лишайником и рубцами. Ветви её, голые и узловатые, свисали до самой земли, образуя подобие шатра. И на этих ветвях… висели конверты. Не десятки — сотни. Серые, белые, жёлтые от времени, залитые сургучом, перетянутые гнилыми нитками. Они свисали гроздьями, как странные плоды, и тихо покачивались, хотя ветра не было вовсе.