Почта мёртвых

Почта мёртвых

Альтер М.

© Альтер М., 2026

ISBN 978-5-0070-1362-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. Дом с синими ставнями

Дорога умерла раньше, чем закончился лес.

Ещё час назад автобус, дребезжащий, пропахший соляркой и кислым потом попутчиков, полз по разбитому асфальту, огибая глубокие ямы, заполненные чёрной водой. За окнами проплывали сосны — высокие, хмурые, с медными стволами в сгущающихся сумерках. Потом асфальт кончился, превратившись в щебёнку, а щебёнка — в глинистую колею, размытую недавними дождями. Водитель, угрюмый мужчина с багровым лицом и вечно дымящейся сигаретой в углу рта, заглушил двигатель и, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Всё. Приехали. Дальше не проедет.

Глеб подхватил рюкзак и вышел в сырой холод. Дверь автобуса с шипением закрылась за его спиной, и машина, взревев двигателем, начала неуклюже разворачиваться, осыпая кусты влажной землёй. Глеб смотрел, как удаляются красные габаритные огни, чувствуя, как вечерняя тишина смыкается вокруг плотным кольцом.

Он не боялся тишины. В городе её просто не существовало. Всегда что-то гудело, звенело, скрежетало, вибрировало. Здесь же тишина была иной — глубокой, словно вода в колодце. В ней слышались шорох капель с мокрых веток, далёкий крик неведомой птицы, собственное дыхание.

Глеб поправил лямку рюкзака и пошёл вперёд по колее, стараясь не скользить по глине. Карта в телефоне давно потеряла сеть, превратившись в бесполезный серый квадрат с бледной надписью «Нет данных». В бумажном конверте, который он носил во внутреннем кармане куртки, лежало направление, написанное выцветшими чернилами, и короткая записка от начальника отделения кадров: «Деревня Мёртвый Лог. Почтовое отделение №14. Явиться к заведующему. Жильё предоставляется».

Мёртвый Лог. Название звучало как плохая шутка. Когда он увидел вакансию на сайте, то сперва решил, что это розыгрыш. Требовался почтальон в отдалённый район с проживанием и скромным, но стабильным жалованьем. Глеб откликнулся без особой надежды, но через день позвонили, сухо расспросили о здоровье, одиночестве (последний пункт его удивил) и велели прибыть. Ему выслали билет на автобус и подъёмные — сумму, достаточную, чтобы покрыть мелкие долги и купить пару тёплых вещей.

Зачем он согласился? Ответ был прост, как сквозняк. Ему нужно было исчезнуть, раствориться в пространстве, где никто не спросит про прошлую жизнь, про уволенную жену, про потерянную работу, про тот глупый проступок, который стоил ему карьеры. Глушь, безлюдье, забытый Богом угол — идеально. Он представлял тихую, скучную работу: разносить газеты, квитанции, редкие посылки старикам, дни напролёт слушать радио и пить чай.

Лес начал редеть. Глеб вышел на открытое пространство и остановился.

Перед ним лежала долина, затянутая вечерним туманом. В глубине, у подножия пологого холма, темнели крыши домов. Их было немного — два десятка, возможно, меньше. Они жались друг к другу, словно ища защиты у единственной улицы, что кривой линией рассекала долину. Ни одного фонаря не горело, и лишь в паре окон угадывался слабый желтоватый свет керосиновых ламп. Электричества, судя по всему, здесь не было, или оно подавалось с перебоями.

Деревня Мёртвый Лог.

Глеб пошёл вниз по склону. Глина сменилась каменистой тропой, мокрой и скользкой. Чем ближе он подходил, тем отчётливее видел дома: старые, бревенчатые, с замшелыми крышами и резными наличниками на окнах. Ставни многих были закрыты, но выцветшая краска некогда была синей — того холодного, глубокого оттенка, какой бывает у предгрозового неба. Синие ставни. Они повторялись почти на каждом доме: распахнутые, притворённые, заколоченные досками, но неизменно синие.

Воздух здесь был другим — неподвижным и сладковатым, с примесью дыма, сырого дерева и чего-то ещё, смутно напоминающего запах увядающих лилий. Глеб замедлил шаг, вглядываясь в окна. Тишина стояла не просто глубокая — неестественная. Не лаяли собаки. Не слышалось скрипа колодезной цепи. Даже ветер не шумел в голых ветвях яблонь, что скрюченными скелетами тянулись из палисадников.

У крайнего дома на скамейке сидела старуха. Она появилась так внезапно, что Глеб невольно вздрогнул. Только что скамейка была пуста, и вот уже на ней скорбная фигура в тёмном платке, закутанная в драный тулуп. Лицо старухи казалось вырезанным из старого дерева — все в глубоких морщинах и тенях. Она смотрела прямо на Глеба, и в её глазах не было ни любопытства, ни привета. Одно лишь тусклое, извечное ожидание.

— Здравствуйте, — Глеб кашлянул, прочищая горло. — Я новый почтальон. Не подскажете, где почтовое отделение?

Старуха долго молчала, шевеля бескровными губами, словно пережёвывая его слова. Потом медленно подняла руку, указывая кривым пальцем вдоль улицы.

— Дальше ступай. Седьмой дом от колодца. Там.

Голос у неё был сухой, как шорох бумаги.

— Спасибо, — Глеб кивнул и двинулся дальше, спиной ощущая немигающий взгляд.

Он насчитал колодец — круглый сруб с покосившимся журавлём — и принялся отсчитывать дома. Первый. Второй. На третьем ставни были распахнуты, обнажая тёмный провал окна, и Глебу почудилось, что оттуда пахнуло ледяной сыростью склепа. Четвёртый. Пятый. У шестого дома калитка была приоткрыта, и на дорожке, ведущей к крыльцу, лежала перевёрнутая детская кукла с оторванной рукой.

Седьмой дом отличался от прочих вывеской — ржавой жестяной табличкой, на которой облупившейся краской было выведено: «Почтовое отделение №14». Ниже висел почтовый ящик, выкрашенный всё в тот же синий цвет. Синие ставни здесь были наглухо затворены.

Глеб толкнул калитку, и она отозвалась долгим, жалобным скрипом. Ступени крыльца прогнили, и одна доска угрожающе прогнулась под его весом. Он постучал в дверь. Тишина. Постучал ещё раз, громче. За дверью послышались шаркающие шаги, лязг засова. Дверь приоткрылась, явив узкую полосу лица.

— Тебе чего? — голос был скрипучий, но не злой.

— Я Глеб. Новый почтальон. Направление у меня.

Дверь распахнулась шире. На пороге стоял старик — сутулый, жилистый, в замызганной фуфайке и старомодных галифе, заправленных в валенки. У него было вытянутое лицо с козлиной бородкой, а глаза — маленькие, цепкие, неестественно бледные, словно выцветшие на солнце.

— Заходи, — буркнул старик, отступая в темноту сеней.

Внутри пахло сургучом, пылью и плесенью — запах старых архивов, знакомый Глебу с детства, когда он забегал к матери на работу в библиотеку. В сенях царил полумрак, разбавленный лишь огоньком керосиновой лампы в соседней комнате.

— Заведующий я, — старик зашаркал впереди, ведя Глеба в помещение, служившее, видимо, и конторой, и жилой комнатой. — Трофимом Северьянычем звать. Можно просто Северьяныч. Раздевайся, садись.

Глеб снял рюкзак, огляделся. Комната была просторной, но загромождённой. У окна стоял массивный дубовый стол, весь в потёртостях и чернильных пятнах. На нём громоздились стопки писем, перевязанные бечёвкой, старинные весы с медными чашками, коробка с сургучом, несколько печатей и подсвечник с оплывшей свечой. Вдоль стен высились стеллажи с ячейками, битком набитыми бумагами, конвертами и какими-то свёртками. В углу, прямо на полу, стоял мешок из мешковины с большими буквами «ПОЧТА».

Северьяныч опустился на скрипучий стул, жестом указал Глебу на табурет напротив. Пальцы у старика были длинные, узловатые, с желтоватыми ногтями. Он сложил их на столешнице.

— Значит, Глеб. Фамилия?

— Велесов. Глеб Велесов.

Северьяныч пожевал губами, вглядываясь в лицо гостя.

— Велесов… Было такое письмо когда-то, ещё в позапрошлом году. Ну да неважно. Покажи направление.

Глеб вынул конверт, протянул. Старик извлёк из кармана очки с одним замотанным синей изолентой заушником, нацепил на нос и долго изучал бумагу, беззвучно шевеля губами. В комнате было холодно, несмотря на зажжённую печь-буржуйку в углу. Огонь в ней гудел еле слышно, облизывая чугунные бока.

— Значит так, — Северьяныч снял очки. — Условия тебе объяснили вкратце. Работа простая. Территория — деревня Мёртвый Лог и семь окрестных домов, что за холмом. Это бывшие хутора, но там ещё живут. Почту доставляем раз в неделю, по пятницам. Газеты, извещения, переводы… — он вдруг осёкся, будто проглотил что-то. — И особую корреспонденцию.

— Особую? — переспросил Глеб.

— До неё тебе пока дела нет. Это я сам. Обживёшься сперва.

Северьяныч тяжело поднялся, подошёл к стеллажу, взял с полки пухлую амбарную книгу в потемневшем кожаном переплёте. Бросил её на стол перед Глебом так, что поднялось облачко пыли.

— Здесь инструкция. И журнал учёта. Читай внимательно. А я пока самовар поставлю.

Старик удалился вглубь дома, и его шаги затихли. Глеб остался один. Тишина давила, лишь огонь в буржуйке потрескивал, да где-то за окном, еле слышно, скрипнула ветка.

Он открыл книгу. Страницы были жёлтыми, ломкими, исписанными разными почерками — от размашистых, чернильных, до бисерных, едва различимых. В начале шёл устав: правила доставки, обращения с корреспонденцией, часы приёма. На полях были чьи-то пометки, иногда беглые рисунки: кресты, схематичные фигурки, странные символы. Одна из записей, сделанных наскоро карандашом, гласила: «Сорок третий не отвечает. Дважды стучал. Передал через порог». Другая, более поздняя: «Ложь. Все они лгут. Конверты тоньше».

Глеб пролистал несколько страниц. Записи становились всё более отрывочными, нервными. Почерки менялись, словно книгу вели много лет разные люди. В одном месте на полях было выведено дрожащей рукой: «Не спрашивай почему. Просто доставляй». И ниже, другими чернилами, с сильным нажимом: «Молчание — единственная защита».

Глеб захлопнул книгу. Ему стало неуютно, по спине пробежал холодок. Глупые суеверия, не более. Заброшенная деревня, старики, скука — вот где корень этих записей. Люди сходят с ума от безделья и начинают видеть то, чего нет.

Вернулся Северьяныч с закопчённым чайником. Поставил на стол две щербатые кружки, жестянку с заваркой, сахар в бумажном кульке.

— Угощайся, — он налил кипяток, и комнату наполнил горьковатый аромат трав. — В доме обживёшься наверху. Комнатка там есть, кровать, печка. Бельё найдёшь в сундуке. Только матрас проветрить надо — прежний жилец долго болел.

— А где он сейчас?

Северьяныч помедлил, помешивая чай щепкой.

— Съехал. Сказал, дела в городе. Письмо прислал потом. Заказное.

Старик поднял свои бледные глаза на Глеба, и на мгновение тому почудилось в них нечто, похожее на насмешку. А может, и нет. Свет от свечи плясал, искажая черты.

— Ты главное запомни устав, Глеб Велесов, — продолжал Северьяныч, выделяя каждое слово. — В ящик «для мёртвых» писем не клади. Не ошибись. Та корреспонденция с пометкой. Если увидишь такой конверт — неси мне. Это не твоя забота. Перепутаешь — беды не оберёшься.

— Что за ящик «для мёртвых»? — Глеб усмехнулся. — Красивое название.

— А ты не смейся. В каждой избе их два. Один для живой почты — газеты, квитанции. Другой, что пониже, с медной щелью, для иной. Видел, у нас на крыльце синий висит? Вот то же и у людей. Только мы на тот ящик давно не смотрим. Просто знай, что он есть.

— Кому же тогда письма? — Глеб всё ещё воспринимал услышанное как часть местного фольклора. — Тем, кто пятьдесят лет как умер?

Он ожидал услышать в ответ смех или раздражение, но Северьяныч лишь молча отхлебнул чаю и аккуратно поставил кружку на стол. Стало слышно, как на чердаке скребётся мышь.

— Ты спросил. Я ответил. — Голос старика сделался жёстким. — А верить или нет — дело твоё. Много вас тут таких было, молодых да борзых. Одни просто сбегали, другие… уходили иначе. Но ты — новый почтальон. Пока не ушёл — работай.

Глеб почувствовал, как внутри поднимается холодная волна. Не страх, скорее предчувствие того, что его план «исчезнуть» завёл его куда-то глубже, чем он рассчитывал.

— А можно вопрос? — осторожно начал он.

— Попробуй.

— Почему деревня так называется? Мёртвый Лог…

Северьяныч долго смотрел на язычок пламени свечи, и лицо его казалось застывшей маской. Наконец он заговорил, и голос его звучал теперь глухо, словно из-за стены.

— Была тут когда-то большая деревня, не то что ныне. Сотни дворов. Жили людно, богато. Речка была, мельница. А потом случился пожар. Страшный, какого никто не упомнит. Ветер поднялся — и в час всё выгорело. Люди не спаслись почти. Те, кто уцелел, ушли отсюда навсегда. Только пепелище осталось да лог — балка такая на закате. Говорят, там тела лежали штабелями, потому что хоронить было некому. Вот и назвали Мёртвый Лог. Со временем деревня отстроилась, но уже другая. Дома возвели заново, а вот покойников не упокоили толком. Так и лежат в той балке, на освящённой земле не захороненные.

Он замолчал. Тишина в комнате стала плотной, как вата. Глеб сглотнул. Рассказ был мрачным, но исторически правдоподобным. Много таких деревень сгорело в прошлом веке.

— А письма? — спросил он тихо. — Они кому? Им?

Северьяныч поднялся рывком, словно разговор утомил его.

— Хватит. Поздно уже. Завтра покажу тебе участок и расскажу про маршрут. А сейчас иди спать. Комната твоя на втором этаже, дверь прямо по лестнице.

Старик взял свечу и пошёл к выходу из комнаты. У порога остановился и, не оборачиваясь, бросил:

— И запомни: не открывай те письма. Никогда. Даже если покажется, что внутри что-то очень важное. Даже если услышишь, как они шепчут. Даже если тебе покажется, что они ждут тебя. Не открывай. Иначе — сам станешь отправителем.

Он вышел, и шаги его стихли в конце коридора. Глеб остался один. Свеча, оставленная на столе, оплывала, роняя восковые слёзы. Слова старика всё ещё висели в воздухе, пропитывая его липкой, иррациональной тревогой. Какая-то часть сознания Глеба по-прежнему улыбалась, убеждая, что всё это — спектакль для запугивания новичка, местная традиция. Но другая, глубинная, первобытная часть вспоминала старуху на скамейке, пустые глазницы окон, перевёрнутую куклу, запах увядших лилий.

Он взял лампу и поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж. Комнатка оказалась маленькой, с низким потолком и одним окном, выходящим на задний двор. Возле окна стояла железная кровать с панцирной сеткой, в изголовье — старый сундук, обитый полосами ржавого железа. В углу печь-голландка, холодная, давно не топленная. На подоконнике — засохшая герань в треснувшем горшке.

Глеб зажёг свечу в найденном на сундуке подсвечнике, застелил кровать свежей простынёй из сундука (ткань пахла затхлостью, но была сухой) и, не раздеваясь, лёг поверх одеяла. Спать не хотелось. В голове шумело после долгой дороги, в висках стучала кровь.

Он пытался думать о чём-то обыденном: о том, как утром затопит печь, найдёт дровяной сарай, попросит у Северьяныча продуктов, наладит более-менее сносный быт. Но мысли раз за разом соскальзывали к странным предостережениям, к амбарной книге, к тому, что ждало его в этих молчаливых домах. Почему никто из жителей не вышел встретить нового почтальона? Почему деревня кажется вымершей, хотя, по словам старика, здесь ещё живут?

Свеча догорела до середины, и он уже потянулся, чтобы задуть её, когда взгляд его упал на что-то белое, выглядывающее из-под кровати. Глеб свесился, пошарил рукой и вытащил сложенный вчетверо лист бумаги. Развернул.

Это был бланк почтового отправления, старый, пожелтевший, с оттиском сургучной печати на месте склейки. Но письмо было вскрыто. Чернила, которыми заполняли адрес, расплылись от влаги, но разобрать было можно: «Мёртвый Лог, Третий дом от колодца, Кривцовым». В графе «отправитель» значилось: «Гнедин Пётр Сергеевич, почтальон».

Глеб поднёс лист ближе к свече. Внутри бланка сохранился обрывок послания. Почерк был торопливым, прыгающим, буквы налезали друг на друга. Текст обрывался на середине фразы:

«…и сказал я Ему: зачем Ты молчишь? Я ведь слышу их по ночам, все пятьдесят голосов. Они просят передать, просят ответа. Тот, что в пятом доме, сказал мне, что я теперь тоже должен отправить письмо. Что адресат уже ждёт. Я не хочу, но рука сама тянется к бумаге. Если ты это читаешь, значит, я не сумел. Значит, конверт заклеен. Не повторяй моей…»

На этом текст обрывался. Ниже шли бессмысленные каракули, нанесённые с такой силой, что перо прорвало бумагу в нескольких местах. Бумага хранила бурые пятна, похожие на следы засохшей крови.

Глеб скомкал письмо и швырнул в угол. Сердце колотилось где-то у горла. Мало ли что пишут сумасшедшие. Предыдущий почтальон явно тронулся умом в этой глуши. Но холодок внутри нарастал, превращался в ледяной ком, который не могли растопить никакие доводы рассудка.

Задув свечу, он остался в полной темноте. За окном стояла глухая ночь, без луны и звёзд. Лишь ветер иногда принимался завывать в трубе, и этот вой походил на далёкий, приглушённый расстоянием многоголосый шёпот.

Он не спал. Лежал с открытыми глазами, вслушиваясь в звуки старого дома. Где-то внизу что-то скрипнуло — то ли половица, то ли дверца шкафа. Потом послышался слабый звук, будто мышь грызёт бумагу. Шорох, возня. Глеб повернулся на бок, накрывая голову подушкой, и сквозь душную ткань услышал, как в уличную дверь почтового отделения что-то стукнуло. Один раз. Второй. Стук был глухим, металлическим — так мог бы звенеть козырёк почтового ящика, когда в него опускают конверт.

Было далеко за полночь. Никто не ходит отправлять письма в такой час. Но стук повторился — чёткий, размеренный, словно кто-то стоял на крыльце и планомерно бросал конверт за конвертом в прорезь синего ящика.

Глеб вскочил, подбежал к окну, отдёрнул занавеску. Двор внизу тонул во мраке. Калитка была закрыта. Никого. Но стук в дверь больше не повторился. Лишь ветер, взвизгнув, пронёсся по улице, хлопнув где-то ставнями.

Утром, когда Глеб спустился вниз, Северьяныч уже сидел за столом и сортировал корреспонденцию. Перед ним лежали стопки газет, рекламных листков и обычных белых конвертов. И отдельно, на левом краю стола, возвышалась горка из тёмно-серых конвертов, перетянутых чёрной тесьмой. Они были необычными — сделаны из плотной, почти картонной бумаги, с неровными краями, без обратного адреса. Только чётко выведенные имена получателей и магическое, холодящее кровь слово: «ДО ВОСТРЕБОВАНИЯ. ПОСМЕРТНО».

— Что это? — тихо спросил Глеб, хотя уже знал ответ.

Северьяныч поднял на него свои бесцветные глаза и спокойно, буднично произнёс:

— А это и есть почта мёртвых. Сегодня пятница. День доставки.

Глеб смотрел на серые конверты, не в силах оторвать взгляд. В утреннем свете, льющемся сквозь пыльное окно, они казались почти материальными сгустками тьмы, и ему почудилось, что от них исходит слабый, едва уловимый запах сырой земли и увядших лилий. Тот самый, что встретил его вчера на въезде в деревню.

Стук, разбудивший его ночью, был реален. Ящик был полон.

И работы у нового почтальона Мёртвого Лога становилось куда больше, чем он рассчитывал.

Глава 2. Серые конверты

Утро начиналось с тишины — глухой, ватной, какая бывает только глубокой осенью, когда даже птицы не поют. Глеб спустился по скрипучей лестнице, кутаясь в свитер. В доме было холодно, пахло остывшей золой и вчерашним чаем. Он ожидал увидеть Северьяныча за столом, но комната оказалась пуста, лишь на столешнице, придавленная кружкой, лежала записка: «Ушёл по делам. Вернусь к обеду. Почту разнесёшь сам. Маршрут на листе. Серые конверты не трогай. С.».

Глеб взял лист. Это была карта, нарисованная от руки, — корявые линии улиц, квадратики домов с номерами. Некоторые номера были обведены кружками, и возле каждого стояла пометка: «жив», «жив», «пуст», «жив». Треть домов значилась как «пуст». Почти все кружки сопровождал крестик — по-видимому, те самые дома, где имелись ящики «для мёртвых». Маршрут пролегал от почтового отделения до околицы и обратно, захватывая тропу, ведущую за холм к бывшим хуторам.

Рядом с картой лежала стопка сегодняшней корреспонденции: местная газета «Уездный вестник» десятидневной давности, два рекламных проспекта удобрений, помятый конверт с квитанцией на имя некой Антонины Гореловой и три обычных письма без обратного адреса. И отдельно, на краю стола, по-прежнему возвышалась горка серых конвертов. Глеб насчитал семь штук. Они лежали неподвижно, но само их присутствие заставляло воздух в комнате казаться тяжелее.

Он наспех выпил чаю, жуя чёрствый хлеб, найденный в буфете. Мысли путались. Ночной стук в дверь, обнаруженное под кроватью письмо безумного почтальона, слова старика — всё это смешалось в тревожный коктейль. Но дневной свет, даже скупой и серый, всегда расставляет вещи по местам. Сейчас, при свете дня, страхи казались надуманными. Мало ли кто мог стучать ночью? Деревенские жители, например. Привыкли с вечера почту сдавать, не зная, что отделение закрыто. А письмо под кроватью? Предыдущий жилец был явно болен душевно. Психоз, развившийся от одиночества. Всё объяснимо.

Глеб надел куртку, взвалил на плечо почтовую сумку — тяжёлую, пахнущую кожей и пылью — и вышел на крыльцо.

Деревня днём выглядела иначе, но не менее странно. Туман, что окутывал низину, рассеялся лишь частично, оставив рваные клочья в кронах яблонь и на крышах сараев. Улица была по-прежнему пуста, но теперь Глеб заметил детали, ускользнувшие вчера: заколоченные колодцы, покосившиеся кресты на воротах, пучки сухих трав, развешанные над дверями. Воздух был сырым и холодным, проникающим под одежду липкой испариной.

Первым домом по маршруту значился дом номер три — тот самый, с перевёрнутой куклой на дорожке. Глеб невольно замедлил шаг. Калитка всё так же была приоткрыта. Кукла лежала на прежнем месте, но теперь ему показалось, что её тряпичное тело слегка изменило позу — одна рука, оторванная, переместилась ближе к голове. Разумеется, ерунда. Ветер, животные… мало ли.

Он толкнул калитку и вошёл во двор. Под ногами захрустел гравий. Сад здесь был запущен, кусты смородины разрослись в непролазную чащу, а старая яблоня протягивала к окнам голые, скрюченные ветви. Ставни дома были не синими, а чёрными — выкрашенными дёгтем или просто почерневшими от времени. Они были плотно закрыты.

На стене у двери висело два почтовых ящика. Один — обычный, жестяной, выкрашенный в зелёный цвет. Другой — пониже, узкий, с медной щелью, потемневшей от патины. Тот самый.

Глеб постоял, разглядывая медную прорезь. Она была широкой, достаточной для плотного конверта. Внутри было темно, и от ящика тянуло холодом, словно тот соединялся с каким-то подземным пространством. Он отвёл взгляд, встряхнул головой и опустил в зелёный ящик газету для семьи Кривцовых (теперь он знал фамилию из ночного письма). Медный ящик он не тронул. Да и незачем — серые конверты Северьяныч велел не разносить.

Едва он отошёл на несколько шагов, как услышал за спиной скрип. Глеб обернулся. Дверь дома номер три медленно, беззвучно приоткрылась. В тёмной щели на мгновение мелькнуло что-то бледное — лицо или рука, — и тотчас исчезло. Он замер, ожидая, что кто-то выйдет, но дверь осталась неподвижной, лишь чёрная щель зияла немым приглашением. «Нервы», — прошептал Глеб себе под нос и пошёл дальше, стараясь не ускорять шага.

Второй дом. В нём, судя по пометкам, жила та самая Антонина Горелова, которой предназначалась квитанция. Калитка была заперта на проволочную петлю. Пришлось звать. Глеб постучал в окно, и через минуту на порог вышла грузная женщина в тёмном платке и засаленном фартуке. Лицо у неё было землистого цвета, с отёками под глазами, а взгляд — отсутствующий, устремлённый куда-то сквозь пришельца.

— Здравствуйте, — Глеб изобразил приветливость. — Я новый почтальон. Вам квитанция.

Женщина молча взяла бумагу, даже не взглянув на неё. Губы её зашевелились беззвучно, а потом она внезапно схватила Глеба за рукав. Пальцы у неё были холодные и цепкие.

— Ты ему скажи, — просипела она, — чтоб больше не писал. Не надо. Не надо больше.

— Кому? — опешил Глеб.

— Ему. Который в сером. Он каждую пятницу шлёт. А у меня ответа нету. Скажи, пусть прекратит.