Изола

– Цветы преподают нам урок, – говорила мадам Д’Артуа, высоко ценившая жертвенность, тем паче что розы увядали так благородно. Ясными летними днями учительница рассказывала нам про христианских мучеников – тех, в чье тело пускали стрелы, кого забивали камнями до смерти и жгли на костре, а они все молились, молились до последнего вздоха. Ее взгляд был полон печали, и я тоже старательно изображала скорбь, как самая прилежная из учениц, хоть и не испытывала ее сама.

Мадам Д’Артуа разбирала с нами Писание, и я зазубривала слова молитв, не всегда понимая их смысл. Она горячо превозносила каждую добродетель, ну а мы с Клэр, пока нам читали про умеренность и терпение, иногда перешептывались. Когда я присмирела и взялась за учебу, подруга перестала меня дичиться.

После уроков я делилась с Клэр своими мыслями и вопросами, а она никогда не прерывала разговора.

Однажды днем, пока мы сидели за работой, я спросила:

– А какое твое самое раннее воспоминание?

Клэр задумчиво прикрыла глаза, и я невольно залюбовалась ее длинными ресницами.

Наконец она снова взглянула на меня.

– Смерть отца, – ответила она.

– А как он умер?

– В окружении свечей и с молитвой на устах, – понизив голос, поведала Клэр.

– А что он сказал напоследок?

– Просто выдохнул. И я увидела, как его душа отделилась от тела.

– Увидела? В самом деле?

– Да.

– Откуда ты знаешь, может, это была не душа, а дым от свечей!

– Дым серый, а душа была белая-белая.

– Повезло же тебе, – прошептала я.

Клэр потрясенно уставилась на меня:

– Смерть отца стала для нашей семьи огромным ударом.

– Прости, – смущенно извинилась я. – Я хотела сказать другое: чудесно, что ты его помнишь.

После похорон главы семьи Клэр с матерью покинули свой дом и стали работать в чужих. Какое‐то время мадам Д’Артуа прислуживала в Беарне сестре самого короля Маргарите. Там Клэр довелось увидеть золоченые торты и даже подержать книжку размером с ладонь. Эта самая Маргарита, королева Наваррская, подарила Клэр кольцо, на котором была выгравирована буква «М», ее инициал. Украшение было из чистого золота, и Клэр всегда носила его с собой – на удачу.

Наследства моей подруге не досталось, зато она повидала мир. Клэр бывала на пирах, наблюдала, как дамы играют в шахматы, слышала несравненно прекрасную музыку, гуляла по залам, в которых всю зиму топили камин, спала на простынях, пропитанных ароматом лаванды. Мы любили болтать об этом. Как‐то летом мы даже нарезали немного лаванды в саду, а потом выстелили свои кровати пахучими веточками, но за ночь стебли изломались и раскрошились под простынями, и в итоге мама Клэр попросила слуг вытрясти постели, а нам сказала так:

– Я не святая мученица, чтобы на соломе спать.

– Твоя матушка говорит, что вовсе не святая, но ведет себя именно так, – заметила я подруге во время очередной нашей прогулки в саду.

– В каком смысле?

– Она такая хорошая и спокойная.

– Дело не в святости, – возразила Клэр, – а в воспитании.

– Но при этом она грустная, – продолжала я.

– Возможно, – с ноткой тревоги в голосе согласилась моя подруга.

– Она скучает по двору и королеве?

– Не могу сказать, – нахмурилась Клэр.

– Не можешь или не хочешь?

Она промолчала.

– Назови самое страшное событие в своей жизни, – попросила я.

– Я же тебе уже про него рассказывала. Смерть моего отца.

– Нет, это был ответ на вопрос про самое раннее воспоминание.

– А что, разве нельзя дать один ответ на два разных вопроса?

– Можно, – признала я и остановилась на дорожке, усыпанной гравием. – А почему ты меня никогда ни о чем не спрашиваешь?

Клэр зарделась.

– Я ведь не в том положении, – робко сказала она.

– Очень даже в том, если мне этого хочется, – властно объявила я: в те годы меня еще не покинула дерзость. – Ты ведь должна меня слушаться, правильно?

Клэр замялась, а потом несмело возвратила мне мой же вопрос:

– А у тебя в жизни что было страшнее всего?

– Точно не смерть отца, – ответила я. – Да и матери.

– Почему?

– Я была слишком маленькая и ничего не понимала.

– Что же тогда тебя мучило больше всего?

Я остановилась посреди тропинки и долго молчала, погруженная в задумчивость. Приятно было наконец оказаться в роли того, кто отвечает.

– Что у меня нет сестер, – наконец ответила я.

– Это самое страшное?

Я кивнула.

Клэр молча протянула мне руку. Я сперва застыла, а потом соединила наши ладони.

С того дня мы стали разделять друг с другом всё: одежду, новости, мнения. Мы перешептывались, читали, шили, гуляли вместе – понемногу вычеркивая взрослых из нашей жизни. Теперь мы были неразлучны.

– Смотри-ка, научилась себя вести! – похвалила меня как‐то Дамьен, и в ее взгляде одновременно читались и радость, и гордость, и обида.

А мадам Д’Артуа только молча за нами наблюдала.

– Интересно, что она про нас думает, – сказала я Клэр, пока мы вместе читали учебник.

– Она думает не про нас, а про будущее, – поправила меня подруга. – Как и следует.

Мы не сводили глаз со страницы, а головы склонили так низко, что почти столкнулись лбами.

– И что говорит? – шепотом полюбопытствовала я.

– Пока ничего такого, – ответила Клэр, тоже шепотом.

– А повтори слово в слово!

– Повторила бы, не попроси она никому не рассказывать, – не уступила Клэр. Ее ответ был честным и правильным, но я ощутила укол разочарования.

Я по-прежнему горячо завидовала подруге, ведь у нее была мать. А вот мадам Д’Артуа, знавшую слишком много, я побаивалась. Но в один погожий летний день наша сдержанная учительница позволила Клэр намекнуть мне на то, о чем не могла говорить открыто. Это было своего рода предупреждение.

Случилось все так. Мы с Клэр отправились гулять в сад. Весело светило солнышко, вот только подруга была мрачнее тучи.

– Что такое? – спросила я.

– Не хочу рассказывать.

– Что‐то с матушкой? Она заболела?

– Нет, она здорова.

– А ты? – с тревогой уточнила я.

– Я буду по тебе скучать, – вдруг призналась Клэр.

Все мои страхи как рукой сняло: я решила, что разлуку с Клэр уж точно смогу предотвратить.

– Мы не расстанемся, – пообещала я. – Я никуда тебя не отпущу!

Она нервно вертела золотое кольцо на пальце.

– Так я и не уеду.

Я остановилась посреди тропинки. Она тоже. Тут до меня начал доходить смысл намека.

– Мне еще нет пятнадцати.

– Это неважно. – Клэр понизила голос: – Матушка знает кое-кого из Монпелье. Твоему жениху уже шестнадцать, и ростом он со взрослого мужчину. Его отец написал твоему опекуну – про приданое спрашивал.

– Роберваль уехал, он сейчас в плавании.

Клэр взяла меня под руку и прошептала:

– Уже нет. Он вернулся.

Глава 3

Когда опекун пригласил меня к себе, в душе проснулся страх, не то что в прошлый раз. Я понимала: речь пойдет о моей свадьбе. Сегодня мне сообщат, когда она состоится и дождусь ли я пятнадцатилетия в девицах.

На встречу я надела платье оливкового цвета с квадратным вырезом, отделанное позолотой. Обувь тоже была позолоченной, а на пальце поблескивало кольцо с рубином. Пока мы с Дамьен шли длинными коридорами, я обдумывала, что сказать. Если моя участь решена и меня хотят отослать, нельзя ли хоть немного подождать? А если уехать надо прямо сейчас, можно ли взять с собой мадам Д’Артуа и Клэр? Ну пожалуйста, думала я, велите повременить со свадьбой, не высылайте меня одну. Разум подсказывал, что опекун разозлится, если я начну плакаться и умолять поступить по-моему.

Роберваль работал за столом в огромном зале, украшенном гобеленами. Рядом сидел новый секретарь, юноша со светлыми волосами и карими глазами, но на него я взглянула лишь мельком.

– Кузина! – воскликнул Роберваль, поднявшись с места при виде нас. Я остановилась, и только когда он поманил меня к себе, подошла ближе. – Как ты выросла! Сколько тебе уже?

– Тринадцать, мой господин.

Глаза у него так и бегали, а лицо раскраснелось, точно он сидел на коне, который несся во весь опор.

Я заметила на столе графин с красным вином, две книги и знакомый шкафчик-кабинетец с миниатюрными ящичками, колоннами и украшениями из слоновой кости на фасаде – вот только он утратил для меня былую привлекательность. Пусть лучше опекун подарит мне свободу, думала я.

– Тебя и не узнать! Такая большая, – заметил Роберваль.

Я и правда заметно выросла с нашей прошлой встречи, но в гигантском зале все равно чувствовала себя совсем крошечной. Да и не хотелось лишний раз привлекать к себе внимание, так что я скромно склонила голову.

– Теперь‐то ты умеешь читать?

– Да, мой господин.

– А писать?

Я кивнула.

– А музицировать?

– Немножко.

– Ты не бойся меня, говори погромче. – Роберваль обошел стол и направился ко мне.

Я обернулась на Дамьен, которая ждала меня у дверей. Захотелось тут же побежать к няне, но я справилась с собой.

Роберваль взял мою правую руку. Кожа у него была прохладная и сухая.

– Это что такое? – спросил он, сняв рубиновое кольцо с моего безымянного пальца.

Не успев сообразить, что делаю, я спрятала руки за спиной.

– Мое кольцо.

– Кто тебе его подарил?

– Это матушка мне оставила.

Роберваль поднес кольцо к свету, чтобы получше рассмотреть камень квадратной формы, алый, точно вино, и его золотую оправу.

Я знала, что опекун вправе оставить перстень себе и я никак не смогу этому помешать. Он может сию же секунду спрятать мое украшение к себе в ящичек или даже надеть на мизинец. Все что угодно. Но Роберваль поступил иначе.

– Протяни руку, – велел он, шагнув ко мне.

Я замерла в нерешительности. Что он задумал? Вдруг он сейчас меня схватит или даже ударит? Может, он решил сосватать меня кому‐то другому? Я отшатнулась. Роберваль нахмурился, взял меня за руку, поднял ее ладонью вверх и небрежно уронил на нее матушкино наследие. Я сомкнула пальцы на кольце.

– Она еще слишком юна, – сказал опекун, обращаясь к секретарю. – Напиши им, что моей подопечной рано покидать родной дом.

Я с облегчением выдохнула, а Роберваль тем временем вручил Дамьен увесистый мешочек с деньгами на мои нужды.

– А через пару лет посмотрим, – добавил он, снова взглянув на юного секретаря.

Мы с Клэр снова пошли гулять по тропинкам, усыпанным лепестками роз.

– Я его боюсь, но он очень щедрый, – поделилась я с подругой.

– Чем же он тебя одарил?

– Он дал нам мешочек золота и велел написать письмо отцу жениха и отсрочить свадьбу на два года.

Клэр задумчиво выслушала меня и, выдержав паузу, пробормотала:

– Будет ли у тебя вообще свадьба…

– Почему ты в этом сомневаешься? – удивленно спросила я.

Клэр ответила мне мгновенно. Ее милый, нежный голосок нисколько не изменился, как и кроткое выражение лица.

– Мне кажется, Роберваль не хочет отдавать твое приданое.

Я уставилась на подругу.

– Но это его обязанность!

– Думаю… – несмело начала Клэр.

– Что?

– …Что он авантюрист. Искатель приключений.

– Он верно служит королю!

– И тот еще хитрый делец и спекулянт.

Я нахмурилась.

– Роберваль богат, потому что король щедро платит ему за службу.

– Да будет так во веки вечные.

– Не пойму, к чему ты клонишь?

– Прошу прощения, – тут же извинилась Клэр.

Меня не на шутку встревожили ее речи: из них следовало, что посулам опекуна нельзя доверять. Я привыкла думать, что в один прекрасный день непременно выйду за того, кто будет мне под стать. Торопить события мне не хотелось, но от рассуждений Клэр о том, что свадьба может вообще не состояться, мне стало не по себе.

– С чего бы ему не отдавать мое приданое? – спросила я. – Это ведь мои деньги. Из своего капитала он ничего не потратит.

– Понятия не имею, как рассуждают влиятельные мужи, – отмахнулась Клэр. Ей хотелось поскорее закончить этот разговор, но я‐то знала, что она слушает рассказы матушки, а та черпает новости из пересудов прислуги. Мадам Д’Артуа всегда была в курсе того, что творится при дворе, и следила за перемещениями моего опекуна по Франции.

– Расскажи все, что знаешь, – потребовала я у подруги посреди аккуратно подстриженных деревьев. Мне нужна была правда, а не покорность, хотя рукава Клэр были отделаны обыкновенными ленточками, а мои – золотой тесьмой.

Она склонила голову и тихо сообщила:

– К нам скоро приедут новые жильцы.

– Как это?

– Твой опекун заложил замок.

– Мой замок?!

– Да. Одному большому семейству. И теперь они имеют право тут поселиться.

– Быть такого не может! Что еще за семейство?

– Монфор. Они из купцов.

– Купцов! – воскликнула я. Я знала, чем занимаются купцы, и мне казалось, что они ничем не лучше маляров и штукатуров. – И где же они поселятся?

– В наших комнатах, – прошептала Клэр.

– Не может быть! – возмутилась я. – А мы где будем жить?

– В северной башне.

Я покачала головой: в северной башне, где царят разруха и запустение, бегают пауки и стоит жуткий холод?

– Там нельзя жить! Ерунда какая‐то…

Но Клэр ни в чем не ошиблась. Вскоре мой опекун уехал ко двору, а немного погодя послал к нам гонца с новостью о переселении. Вот так, исподтишка, он изменил всю нашу жизнь.

Когда я услышала страшную новость, мы с няней встретились взглядами.

– Ох, не к добру это, – тихо запричитала она. – Плохо наше дело.

А потом явились служанки и стали собирать наше белье. Их не могли остановить ни моя няня, ни мадам Д’Артуа. Любые знания и освоенные в совершенстве иностранные языки не помогли бы мне сохранить утраченное положение. Да и я сама не вправе была оспаривать решение опекуна. Вся прислуга подчинялась его управляющему. А мы были бессильны. И от мыслей об этом становилось неуютно и одиноко.

Слуги вынесли ящики с вещами, несколько маленьких стульев и наши резные сундуки, но кровати и портьеры оставили новым жильцам, как и образ Девы Марии, но в последний момент я прихватила его с собой на правах хозяйки, так что часть нашего алтаря удалось сохранить.

– Дай боже терпения, – простонала Дамьен, закрывая наш верджинел.

Книги мы слугам не доверили. Мадам Д’Артуа вызвалась помочь их перенести, а я взяла позолоченную клетку, в которой испуганно хлопал крыльями мой домашний зяблик.

– Еще надо забрать подушки для коленопреклоненных молитв, – сказала я Клэр.

– А вдруг нельзя? – засомневалась подруга.

– Возьмите подушки, – невозмутимо приказала я служанкам, и они повиновались – правда, ни одна не осмелилась взглянуть на меня. – Франсуаза! – окликнула я. – Клод! Жанна! – И снова ни одна не ответила и не подняла глаз. Тут‐то я и поняла, что навеки лишилась своих верных помощниц. Теперь они будут искать расположения новых жильцов, потому что принадлежат не мне, а замку, который у меня как раз и забрали.

– Надеюсь, башня – это временная мера, – прошептала Клэр, пока мы поднимались по лестнице. – И когда казна Роберваля пополнится, все изменится.

– Зачем ему пополнять казну?

– У него кое‐какие трудности.

– Откуда ты знаешь? Да и вообще, почему бы не раздобыть денег каким‐нибудь другим способом? Он же с самим королем на охоту ездит!

– Тсс! – перебила меня Дамьен, завидев впереди служанок. – Не позволяй себе таких речей при слугах, – отчитала она меня, когда мы остались наедине.

– Да теперь‐то какая разница? – бросила я. Мы сидели на незаправленной кровати в моей новой комнате. Стены тут были грубые, а полы – голые и холодные. – Он же меня обманул и вон куда засунул!

– Тише, опекун услышит, – предостерегла няня.

– Он же не в замке, а далеко. Наверное, даже за границей.

– У влиятельных людей везде глаза и уши. Он обо всем узнает.

На северной стороне свет был тусклым и холодным. В новом жилище мы маялись от тесноты. Подушки, шитье, инструмент, образ Девы Марии – все это нам удалось забрать, но вот общение со священником стало редким: мы не могли приходить к нему сами, хотя изредка он нас навещал. Моя часовня перешла Монфорам, а нам только и оставалось, что молиться прямо в башне. По ночам мы дрожали от холода в кроватях.

Мы с Клэр устраивали себе долгие прогулки в студеные утренние часы и бродили по башне и окрестностям, точно неприкаянные изгнанницы. Руки у нас так мерзли, что пальцы стали непослушными, и упражняться на верджинеле стало труднее.

– Не могу я так играть! – пожаловалась я.

– Ну тогда иди почитай, – посоветовала Клэр.

– За учебник браться тоже неохота.

– Ну а что, без дела сидеть будешь? – спросила Дамьен, подметавшая полы.

– У меня тут кое-что есть, – сказала мадам Д’Артуа и достала из ящика со своими вещами книгу с надтреснутым переплетом.

– Ты мне ее никогда не показывала, – удивленно заметила Клэр.

– Раньше она была тебе не по возрасту, – ответила ей мать, она же наша учительница. Ветхая, зачитанная книга выглядела скромно, но сколь же диковинным было ее содержание! Написала ее Кристина Пизанская, и рассказывалось там об аристократках, решивших построить собственный город [2]. Три дамы – Разум, Праведность и Правосудие – явились писательнице во сне, чтобы поведать о доблестных женах и доказать, что женщин напрасно считают глупыми, хрупкими и слабыми. Рассказы дам были короткими, но каждый служил кирпичиком в цитадели повествования.

Мы взахлеб читали о покорной Гризельде, которая никогда не жаловалась; о Гипсикратии, которая пошла в битву вместе со своим господином, а потом последовала за ним в дикие безлюдные края; об охотнице Зенобии; о деве Камилле, которую воспитал вдали от людей ее отец-изгнанник; о Деворе, пророчице времен судей Израиля; о царице Дидоне и о Юлии, дочери Цезаря. Об отважных и добродетельных женах. О мудрых и скромных дочерях. О царицах и святых, об изобретательницах и волшебницах. Мы каждый день обсуждали истории достославных дам и построенный ими город, а иногда даже воображали, что наша башня – это и есть крепость, возведенная героинями книги.

– Ты будешь Разумом, – заявила я Клэр. – Твоя мать – Праведностью. А Дамьен – Правосудием.

– А ты? – уточнила Клэр.

– Мне роли не хватило, так что буду самой писательницей, – ответила я, и подруга расплылась в улыбке.

Увы, все эти истории занимали нас лишь на время. Слова никак не помогали согреться, не в силах были вернуть меня в прежние покои, которые пришлось покинуть. А примеру доблестных героинь сочинения трудно было следовать. Ну как жить подобно Цирцее, если ты не колдунья? Как, подобно Томирис, добиться славных побед, если у тебя нет армии? У нас не было ни солдат, ни магического дара, мы всецело зависели от воли моего опекуна.

– Удел мореплавателей жесток, – заметила как‐то Клэр. И это была чистая правда. В море столько опасностей! Тебя могут найти пираты или взять на абордаж англичане. А если и получится избежать такой участи, то от капризов погоды никуда не спрячешься. Часто случаются бури, порой поднимаются такие волны, что не выдержит даже самый прочный корабль. Тогда соленая вода накрывает судно, заполняет его, и оно беспомощно идет ко дну вместе с бочками вина, мешками специй и полными золота сундуками.

Мы с подругой устроились у окна и смотрели на летние поля. На них трудились крестьяне – крохотные, как муравьи, с маленькими, будто желуди, тележками. Вот только эти мирные картины уже не внушали мне той радости, которую я чувствовала раньше.

– Какое Роберваль вообще имел право закладывать мой замок? – проворчала я.

– У него беда с деньгами, – напомнила Клэр приглушенным голосом.

– Из-за чего?

– Матушка говорит, он потерял в море целое состояние.

– Но сам как‐то выжил.

– Да, и очень ждет встречи с королем.

Мой опекун надеялся пересечься с правителем, пока тот путешествует по стране, и попросить королевский патент, который даст право начать все заново. А там уже, если удастся скопить денег и поймать попутный ветер, можно будет и в море вернуться. Вот только мы уже давно не получали о Робервале никаких вестей.

В августе в саду было даже теплее, чем у нас в покоях. Мы гуляли по дорожкам, подставляя лица солнцу, а вокруг нас вились мошки и поденки. До чего они похожи на нас, рассуждала мадам Д’Артуа, и насколько хрупко все живое. Розы осыпаются, крылатые насекомые живут лишь один день. Полагаться можно только на Провидение, наставляла она и рассказывала притчи о смертных добродетелях, как я их называла: терпении, смирении и трудолюбии.

– Никакие они не смертные, – возразила Клэр.

– Ну а как иначе! – парировала я.

– Вообще‐то, это самые нужные качества.

– Вот когда верну замок, тогда и стану терпеливой, – отрезала я.

Позабыв о смирении, я наблюдала, как мой дом наполняют чужаки. Отбросив всякое терпение, следила, как их слуги снуют по нашим коридорам, как лошади набиваются в наши конюшни и расхаживают по мощеному двору. Мадам Монфор оказалась еще совсем юной красавицей, а вот ее супруг был старше и ступал куда тяжелее. У него имелось двое сыновей от первой жены, которая некоторое время назад умерла. Эти самые сыновья, Николя и Дени, обладали высоким ростом и взбалмошным, шумным нравом. Мы не раз видели в окно, как они скачут верхом в дорогих седлах, поднимая облака пыли. Если мы пересекались на какой‐нибудь из садовых тропок, братья провожали нас презрительным взглядом.

Еще у четы Монфор были две маленькие дочери, Сюзанн и Изабо, и две почти взрослые, Луиза и Анна. Мадам Монфор была родной матерью младших девочек, а старших родила первая жена Монфора, но они были близки с мачехой, потому что та опекала их с неизменной нежностью, да и разница в возрасте у них была несущественной. Я нередко видела эту троицу и не раз подмечала, что мадам Монфор одевает падчериц в шелка и жемчуга.

– Может, тебе с ними сдружиться? – предложила Клэр.

– Пока они спят на наших кроватях – ни за что, – гордо отчеканила я.

Новое семейство хозяйничало в моей конюшне, царапало мою мебель и наверняка гнуло серебряные ножи.

– Ну кто они такие! – жаловалась я как‐то Клэр за работой. – Ни титула, ни родословной.

Она оторвала взгляд от шитья.

– Если они пожелают, купят себе и то, и другое. Денег им хватит.

Всё суета сует, как учила мадам Д’Артуа. У всего, что нам дорого, есть цена, и однажды придется попрощаться с милыми сердцу сокровищами. Она говорила, что мы – только пыль, а наша жизнь коротка, как у травинок в поле. Когда мы обретем подлинную мудрость, мы поймем это, – вот только мудрости‐то мне пока и недоставало.

По осени служанки совсем перестали ходить в нашу башню, и каминов уже никто не топил. Вечерами нам даже свечей не хватало. Мы читали в сумерках, а когда становилось слишком темно, закрывали книгу и прощались с жительницами женского Града.

Дни укорачивались. Меня терзала зависть. Из окна башни я наблюдала, как к замку съезжаются на лошадях глашатаи в черно-серебряных ливреях и подвозят телеги, доверху заваленные сундуками. Близилась свадьба Анны, одной из дочерей четы Монфор.

А как‐то я увидела всадника на белой лошади с серебристой сбруей и сразу поняла: это жених Анны. Сверкающие одежды, царственная осанка, аристократичная красота. Как же ей повезло, как он богат и хорош собой! И наверняка щедро одарит свою невесту. Постельное белье, портьеры, столовое серебро – поди, у него все так и усыпано драгоценными камнями.

– Хочу тоже замуж, – сказала я Клэр.

Та удивленно вскинула брови.

– Ты же раньше боялась уезжать из дома.

– Теперь это никакой уже не дом.

– А вдруг у мужа будет еще хуже? – резонно предположила подруга.

– Вряд ли, если выбрать богатого.

– Богачи бывают очень жестоки.

– Можно подумать, мой опекун милосерден, – зло процедила я. К четырнадцати годам я начала понимать, на что намекала Клэр и о чем ее мать не могла предупредить меня прямо. Опекун растратил мое наследство, и, если ему не улыбнется удача, я останусь без приданого, без связей и без дома. И тогда не будет мне места на целом белом свете.

Зимой от нас ушел учитель музыки. Мой ясноглазый зяблик простудился и умер. От роз остались только палочки да колючки.

– У нас теперь ничего нет! И уже ничего не будет, – жаловалась я Клэр. Мне казалось, что теперь‐то я сполна познала всю горечь житейских тягот.

– У нас остались книги и музыка, – напомнила мне подруга. – А еще есть еда и вино, так что мучиться жаждой и голодом не придется.

Тут я, несмотря на всю свою злость, расхохоталась.

– Ну да, ну да! Ты‐то у нас и не такие беды знавала!

– Я вовсе не к тому клоню. Не надо сравнивать.

– Даже тут ты скромности не теряешь.

– Все и впрямь могло сложиться гораздо хуже.

– С нами обращаются как с приживалками! Мы такого не заслужили.

– Можем ли мы судить, кто из нас что заслужил? – задумчиво протянула Клэр.