Многоэтажка

И вот они у цели. Это было не окно. Это было огромное, в полстены, зеркало в тяжелой деревянной раме. Потускневшее, покрытое сеткой трещин и слоем пыли. Их отражения в дрожащем свете фонарика были призрачными, искаженными, как утопленники.

А на стене над зеркалом, написанное прямо по штукатурке чем-то темным, светилось в ультрафиолете их же фонарика:

«ИСПЫТАНИЕ: ЗЕРКАЛА. ЦЕЛЬ: ПРОЙТИ НАСКВОЗЬ. ПРАВИЛО: НЕ СМОТРИ В ГЛАЗА ОТРАЖЕНИЮ».

– Пройти насквозь? – переспросил Марк. – Это стекло. Мы его разобьем.

Он поднял болторез, чтобы ударить по зеркалу. Но в этот момент свет фонарика дрогнул и погас на секунду. Валентина Степановна устало вздохнула, снова начав крутить ручку. Когда свет вернулся, они все ахнули.

В зеркале они были не одни.

Позади каждого из их отражений стояли другие фигуры. Тени. У Анны за спиной виднелся силуэт мужчины в рабочей робе – отец. У Полины – расплывчатые тени двух ссорящихся людей, родителей. У Давида – женщина, отворачивающаяся в презрении. У Марка – толпа каких-то неясных, агрессивных лиц. И только за отражением Валентины Степановны стояла… пустота. Глухая, черная, бездонная пустота.

И эти отражения-тени шевелились. Они не повторяли движений живых. Они медленно поворачивали головы, смотря прямо на своих двойников. Их глаза в темноте светились тусклым, болотным светом.

«Не смотри в глаза…» – пронеслось в голове у Анны.

Но было уже поздно. Давид, завороженный, уставился на отражение жены. И его зеркальный двойник улыбнулся. Улыбнулся так жестоко и безжалостно, как не улыбалась никогда настоящая женщина. Давид издал странный, сдавленный звук и замер, словно окаменев. Его глаза стали стеклянными, пустыми.

– Давид! – крикнула Анна, но он не реагировал. Он просто смотрел в зеркало, и по его щеке медленно скатилась слеза.

– Он попался, – с горечью сказал Марк. – Его забрали.

В этот момент его собственное отражение подняло руку и указало пальцем прямо на него. А потом провело пальцем по горлу. Марк вздрогнул, но не отвел взгляд. – Ты – не я, – прохрипел он зеркалу. – Ты – просто страх.

И тогда его отражение расхохоталось. Беззвучно, но так выразительно, что смех был слышен внутри черепа. Тени за его спиной сделали шаг вперед.

– Нам нужно уходить! – закричала Полина. – Сейчас!

Она бросилась к зеркалу, решив, видимо, просто проломить его головой. Но ее отражение резко метнулось навстречу. И когда Полина врезалась в стекло, оно не разбилось. Оно поглотило ее. Словно поверхность была не твердой, а жидкой, тягучей и холодной. Полина исчезла по плечи, затянутая внутрь зеркального мира, и только ее отчаянные, глухие крики доносились оттуда.

– Держите ее! – заревел Марк.

Он и Анна ухватились за торчащий из зеркала рюкзак Полины и изо всех сил потянули на себя. Это было как вытаскивать кого-то из густой, вязкой смолы. Из зеркала на них смотрело лицо Полины, но искаженное гримасой чужого ужаса, а из-за ее плеча уже выглядывали те самые тени-родители, протягивая к ней костлявые руки.

С последним рывком они вытянули девушку. Она упала на пол, рыдая, вся покрытая липкой, холодной слизью, которой, казалось, было наполнено зеркало.

– Насквозь… – вдруг сказала Валентина Степановна. Она не отводила взгляда от своего отражения, смотрящего на нее из пустоты. – Оно сказало «пройти насквозь». Не разбить. Пройти. Как Полина попыталась. Но нужно не бояться. Нужно… принять.

– Принять что? – с трудом выговорила Анна, все еще держа за руку дрожащую Полину.

– То, что там. Свое отражение. Свой страх. Он – часть тебя. Если бежать – он догонит и поглотит, как почти поглотил девочку. Если смотреть в глаза – он загипнотизирует и заберет душу, как этого мужчину, – она кивнула на застывшего Давида. – Остается одно. Пройти сквозь него. Признать, что он есть. И идти дальше.

Старушка сделала шаг к зеркалу. Ее отражение повторило движение. Между ними оставалось лишь несколько сантиметров.

– Я помню тебя, – тихо сказала Валентина Степановна своему двойнику. – Я помню весь страх. Весь ужас. Я живу с ним каждый день. Ты – моя память. И ты не властен надо мной, потому что я уже пережила то, чего ты хочешь меня снова напугать.

И она спокойно, без тени сомнения, шагнула внутрь зеркала.

Зеркальная поверхность сомкнулось вокруг нее, как вода. И… исчезла. Там, где только что было тусклое стекло, зиял черный, пустой проем. Тоннель. А с другой стороны, из темноты, донесся ее голос, немного приглушенный, но твердый:

– Идите. По одному. Смотрите не на них, а сквозь них. Они – тень. Вы – свет.

Марк и Анна переглянулись. Это было безумием. Но иного выхода не было. Давид был потерян. Его нужно было тащить.

– Я первый, – сказал Марк. Он подошел к проему, где было зеркало. Внутри, в темноте, маячили те самые враждебные лица. Он глубоко вдохнул. – Вы всего лишь мои страхи. А я уже не тот, кто вас боится. Я тот, кто выживает.

Он шагнул в черноту и исчез.

Анна обняла за плечи Полину. – Слышала? Смотри сквозь. Держись за меня.

Она подтащила к проему остолбеневшего Давида, сунула его руки себе на плечи, как вешалку, и, взяв за руку Полину, сделала шаг.

Холод. Абсолютный, пронизывающий до костей. Ощущение, как будто тонкие, липкие пальцы облепили лицо, пытаясь залезть в глаза, в уши, в рот. И шепот. Теперь он был внутри головы, визгливый, торжествующий.

«Ты не справишься! Ты всех погубишь! Отец бы разочаровался! Ты слабая!»

Анна зажмурилась, но это не помогало. Она шла сквозь густую, движущуюся тьму, таща на себе груз почти безвольного тела и держа за руку другого, почти сломленного человека. Она сосредоточилась на одном: «Я тот, кто строит. Я построю выход. Я построю нашу победу».

И холод отступил. Липкие пальцы разжались. Она сделала последний шаг и вывалилась из темноты, споткнувшись и упав на холодный кафельный пол. Рядом с ней оказались Марк и Валентина Степановна. Потом выползла, рыдая, Полина. И наконец, как мешок, выпал Давид. Он лежал неподвижно, с открытыми, пустыми глазами.

Марк наклонился над ним, пощупал пульс. – Жив. Но… не здесь.

Они огляделись. Они были в маленькой, квадратной комнатке без окон – может, ванной, может, лифтовом холле. В стене напротив была единственная дверь с цифрой «4». Испытание, казалось, пройдено.

Но в углу комнаты, там, откуда они вышли, стояло то самое зеркало. Теперь оно было целым, чистым и ясным. И в нем отражались они все. Но Давид в отражении стоял на своих ногах. Он смотрел на них с ужасом и умоляюще протягивал руку. Его губы беззвучно шептали: «Помогите».

– Его душа… она там, – прошептала Полина. – Мы вытащили тело, но не его.

Валентина Степановна подошла к зеркалу и положила ладонь на холодное стекло. Отражение Давида прижало свою ладонь к ее с обратной стороны.

– Его забрал его собственный, непрожитый страх, – сказала старушка. – Он не смог пройти сквозь него. Он остался там. Теперь он – часть этого этажа. Навсегда.

Она отвернулась от зеркала. В ее глазах была не скорбь, а знакомая, старая боль. Боль того, кто помнит слишком много потерь.

– Мы не можем его оставить! – воскликнула Анна.

– Мы должны, – жестко сказал Марк. – Иначе останемся тут все. Правила, помнишь? Идем дальше.

Он поднял тело Давида, перекинул через плечо, как тюк. – Но тело мы заберем. На всякий случай.

С последним взглядом на отражение в зеркале, которое теперь плакало кровавыми слезами, они открыли дверь на четвертый этаж.

Оттуда пахло озоном, металлом и чем-то жженым. И доносилось ровное, мощное гудение высоковольтных трансформаторов.

А на пороге лежал новый клочок бумаги, похожий на страницу из той же записной книжки. Анна подняла его.

«Этаж 4. Ток не любит одиночек. Держитесь за руки. Следите за ритмом. Один неверный шаг – и вы станете частью схемы».

Четвертый этаж ждал. И они вошли в него, оставив за спиной темноту, шепот и часть самих себя в треснувшем зеркале. Их было уже не пятеро. Их было четверо и одно пустое тело. А Многоэтажка, казалось, лишь удовлетворенно вздохнула, принимая новую жертву.

Игра продолжалась.

Глава 4. Частота страха

Гул встретил их задолго до того, как они полностью переступили порог. Это был низкочастотный, вибрационный звук, исходящий не из ушей, а из костей. Воздух четвертого этажа был сухим, наэлектризованным, пахло озоном, как после грозы, и жженым металлом.

Они оставили тело Давида прямо у двери, прислонив к стене – странная, безвольная кукла в дорогом пальто. Оставлять его в зеркальной комнате казалось еще кощунственнее. Марк перекинул его на плечо с лестницы, но здесь, в царстве тока, нести мертвый груз было непосильной задачей.

Комната, в которую они вошли, была огромным, пустым технологическим залом. Высокий потолок терялся в темноте, по нему тянулись толстые жгуты изоляционных кабелей, сходящиеся к массивной трансформаторной будке в центре. Стены были покрыты металлическими панелями, от которых веяло холодом. Но самое жуткое было под ногами.

Пол представлял собой гигантскую схему – как на материнской плате компьютера, только в человеческий рост. Он был составлен из чередующихся плиток: одни – из темного, непроводящего пластика, другие – из блестящего, полированного металла, который слабо светился изнутри синеватым свечением. Схема образовывала лабиринт единственного пути от входа до выхода – тяжелой бронированной двери с цифрой «5» на противоположной стороне зала. Путь был не прямым. Он зигзагами обходил несколько возвышающихся над полом изоляционных колонн, от которых исходило особенно сильное гудение и потрескивание.

Над схемой, прямо по центру, висел огромный, старомодный метроном. Его маятник мерно качался, издавая громкий, чистый щелчок. Щелк. Щелк. Щелк. Он задавал не темп музыке, а темп смерти.

Над дверью, через которую они вошли, зажглось табло с бегущей строкой:

«ИСПЫТАНИЕ: ЦЕПЬ. ЦЕЛЬ: ЗАМКНУТЬ КОНТУР БЕЗПРЕРЫВНОСТИ. ПРАВИЛО: НЕ РАЗОМКНУТЬ ЦЕПЬ. РИТМ – ВАШ СПАСИТЕЛЬ ИЛИ ПАЛАЧ. НАЧИНАЕТСЯ С ПЕРВОГО ШАГА».

Слова «замкнуть контур» заставили Анну оглядеться. На стене у входа висели четыре толстых, гибких кабеля с металлическими зажимами на концах. Они напоминали провода для «крокодилов» из школьной физической лаборатории, только размером с руку.

– «Держитесь за руки» из записки, – сказала Валентина Степановна, первая поняв. – Но в буквальном, электрическом смысле. Мы должны создать непрерывную электрическую цепь. Если цепь разомкнется, пока кто-то стоит на проводящей плитке…

Она не стала договаривать. Треск искр у основания одной из колонн был красноречивее любых слов.

– Значит, берём провода. Цепляемся друг за другом, – быстро сообразил Марк. – Встаем на плитки и идем в ритм метронома. Потому что если встать на проводящую плитку, когда в цепи разрыв – тебя жарят.

– А если на непроводящую? – спросила Полина, всё ещё бледная после зеркал, но собранная. Инстинкт выживания брал верх.

– Тогда, возможно, ничего. Но нам нужно идти. И цепь должна быть замкнута всегда, – сказала Анна, уже снимая с крючка кабель. Он был тяжелым и холодным. – Значит, мы должны шагать синхронно. Всегда кто-то должен стоять на проводящей плитке, чтобы ток имел путь. Мы – живые проводники.

Они быстро соединились кабелями: Марк к Анне, Анна к Полине, Полина к Валентине Степановне. Зажимы плотно обхватили запястья, вызывая неприятное ощущение связанности и уязвимости. Они стояли у начала пути – перед первой парой плиток: слева матовая черная пластиковая, справа – сияющая металлическая.

Метроном щелкал. Щелк. Щелк.

– На «щелк» шаг, – скомандовал Марк. – Все вместе. Первая плитка – пластик. Вторая – металл. Я первый. За мной, не сбиваясь!

Щелк.

Марк шагнул на черную плитку. Ничего.

Щелк.

Он шагнул на сияющую металлическую. В тот же миг Анна, следующая за ним, должна была встать на черную, чтобы цепь через Марка и кабель оставалась замкнутой на непроводящей поверхности.

Она шагнула. Плитка была просто плиткой.

Щелк.

Марк шагнул вперед, на следующую черную. Анна – на металлическую, на которой только что стоял Марк.

И тут она это почувствовала.

Легкое, едва уловимое покалывание прошло от зажима на запястье по всему телу. Волоски на руке встали дыбом. Ток был слабым, почти безопасным, но он был. Они были частью цепи. Живой, дышащей, пульсирующей в такт метроному.

Щелк. Щелк. Щелк.

Метроном вдруг ускорился. Ритм участился почти вдвое. Марк, уже перенесший вес, чтобы шагнуть, споткнулся. Он чудом удержал равновесие, но Полина, которая должна была шагнуть следом, запаниковала. Она замерла, нарушив последовательность.

– Полина, шаг! – закричала Анна.

Но было поздно. Анна стояла на металле. Марк уже перешел на следующий пластик. Цепь: металл (Анна) – кабель – пластик (Марк). Разрыв. Полина, стоящая на пластике позади Анны, не была частью проводящего пути.

Из металлической плитки под ногами Анны вырвался сноп синих, злых искр. Её пронзила сухая, жгучая боль, будто все мышцы разом свело судорогой. Она вскрикнула, но её ноги словно приросли к месту, сжатые невидимой силой. Через кабель боль рванула к Марку. Он сдавленно охнул, но устоял – он был на непроводящей плитке, принимая на себя лишь часть заряда.

– Держись! – прохрипел он.

Валентина Степановна, последняя в цепи, действовала мгновенно. Она резко, изо всех сил, дернула за кабель, соединявший ее с Полиной. Девушка, потеряв равновесие, шлепнулась на колени, но ее нога по инерции ступила на следующую плитку – металлическую, которая как раз была следующей в цепочке.

Цепь снова замкнулась. Искры погасли. Боль отпустила Анну, оставив после себя тошнотворную слабость и запах горелой кожи. Рука под зажимом пылала.

Метроном, будто насытившись, снова замедлился до первоначального ритма.

– Вставай! – скомандовала старушка, помогая подняться Полине. – Думай о ритме, а не о страхе. Ритм – это всё.

Они двинулись дальше, теперь уже зная цену ошибки. Зал казался бесконечным. Путь петлял, заставляя их выполнять сложные «па»: три шага по пластику, два по металлу, поворот на месте, шаг назад. Метроном то замедлялся, почти заставляя их замирать в неудобных позах, то ускорялся до бешеного темпа, превращая их движение в сумасшедший, синхронный танец на краю пропасти.

Анна вела внутренний счет, стиснув зубы, игнорируя боль в руке и подергивающиеся мышцы. Она была звеном. Важным, незаменимым. Если она собьется, ток ударит не только по ней, но и по Марку, и дальше по цепочке. Эта мысль, ответственность за других, была страшнее собственного страха.

Они прошли уже больше половины пути, когда столкнулись с новой ловушкой.

Одна из изоляционных колонн в центре пути начала мигать красным светом. И с каждым щелчком метронома из ее решетки вырывался не искрящий разряд, а сгусток какого-то эфирного, бледного пламени, которое плясало в воздухе, явно тяготея к металлическим плиткам.

– Что это? – испуганно спросила Полина.

– Плазменная дуга, – скрипуче ответила Валентина Степановна. Ее лицо в синеватом свете казалось восковым. – Температура – тысячи градусов. Если коснется – не только убьет, но и испарит. Идем быстрее, пока она не набрала силу.