Наследницы (не) по плану. Рыжий генофонд для бывшего

– Один мой знакомый, – отвечаю, вздохнув.

Поворачиваюсь обратно.

– Добрый день, Марат, – киваю мужчине.

– Приятно, что вы помните моё имя, – он, кажется, говорит совершенно искренне.

– Знаете, я вот не могу сказать того же, – качаю головой. – Очень надеялась, что меня забыли.

– Ну что вы! Алексей Викторович бы ни за что…

– Марат, давайте без реверансов, – обрываю его. – Что вам нужно? И где ваше начальство? Самому ездить за мной – не барское дело, вас отправил?

– Алиса Игоревна! – мужчина закашливается, но я не поддаюсь на укоризненный тон.

– Верунь, Любаш, пойдёмте на площадку, – решаю, что мою вежливость ещё надо заслужить, а Марату я вообще ничем не обязана, поэтому продолжаю идти с девочками в сторону двора.

Мужчина тут же пристраивается за мной. А вот машина трогается с места и быстро выезжает со двора.

За Вишневским отправилась?

Девочки, к счастью, отвлекаются – на горках встречают свою подружку, тоже вышедшую с бабушкой поймать последние минутки дневного света.

– У вас приказ за мной следить или охранять? – кидаю взгляд на Марата, остановившегося в паре метров от меня.

– Нет никакого приказа, – он качает головой.

– Ну да, конечно, вы по собственной инициативе решили сюда явиться, – смотрю на него скептически, а потом в голове вдруг всплывает смутное, очень смутное воспоминание. – А скажите-ка мне, какой список кандидаток вы составляли для Вишневского?

– Канди-даток? – мужчина запинается на секунду, отводит глаза. – Не понимаю, о чём вы!

Интересные дела…

Задумчиво смотрю на него. Я тогда совершенно случайно подслушала эти слова, даже не была уверена, что услышала правильно. Но, кажется, что-то там всё-таки было. А возможно, и сейчас есть, раз он явно вспомнил, о чём я – ведь столько лет прошло.

Марат отходит чуть подальше, может, чтобы не привлекать внимания, может ещё из-за чего-то. Но я больше не смотрю в его сторону, наблюдаю за дочками, которые носятся по площадке туда-сюда.

– Вера, осторожно! – чуть повышаю голос, когда дочь залезает на невысокий турник и повисает вниз головой.

Они любят так крутиться, Люба чуть осторожничает, а вот за Верой надо следить, и у меня каждый раз сердце замирает. Это всё Глеб Сергеевич, научил девчонок. Правда, я и сама, когда была маленькая, лазила везде, где только можно, всё детство на деревьях провела – таких крутых площадок в наше время не было.

Дочки возвращаются на горку, и я вздыхаю с облегчением. А потом слышу сбоку знакомый голос.

– У тебя что, двойняшки?!

Ну надо же, Капитан Очевидность. Кидаю косой взгляд на вставшего рядом Алексея. Приехал всё-таки…

Смотрит в сторону детей, не отрываясь. А потом переводит взгляд на меня. Просто впивается, словно пытается высмотреть что-то в моём лице.

– Сколько им лет?

– Пять, – отвечаю спокойно, не глядя на мужчину.

Смысл врать? Меня на этом вранье поймать – раз плюнуть.

Правда, я не говорю, что им уже больше пяти с половиной. Пусть ещё посчитает месяцы.

– Алиса, – тон такой напряжённый, что меня даже тянет посмотреть в его сторону, – ты… ты же сделала тогда аборт?

Ярость выплёскивается в кровь жидким огнём. Прикусываю щёку изнутри до боли, чтобы ничего не сказать.

– Сделала?! – Алексей сдвигается, закрывая от меня дочерей.

– Отойдите, вы мне мешаете! – выговариваю с трудом, на язык лезут совсем другие слова, сдвигаюсь, чтобы продолжать видеть девочек.

– Ответь на вопрос!

– Конечно, сделала, – отвечаю небрежно, усмехаюсь, сглатывая горечь, даже не стараясь убедить его в этом вранье.

– Алиса… ты… солгала мне! И лжёшь сейчас!

Заставляю себя перевести взгляд на Вишневского.

– Да неужели? – чуть прищуриваюсь.

– Эти дети… – у него дёргается кадык, словно он судорожно сглатывает. – Они… мои?

– Нет, это жертвы аборта, – в кризисных ситуациях у меня всегда активируется функция «чёрный юмор».

– Ты сдурела… так говорить о детях?! – Вишневский тяжело дышит.

– Какой же ты лицемер, – тяну, глядя на него и переходя на «ты», что уж теперь выкать. – Говорить о детях?! Напомнить тебе, как ты о них говорил?! Тебе ничто не помешало отправить меня избавиться от «эмбриональных дисков». Ну так вот они, эти эмбриональные диски. Как видишь, бегают, прыгают, смеются… живут свою жизнь, которой ты планировал их лишить.

Глава 14

Хоть я и сама зла сейчас до предела, но, приглядевшись, вижу, что мужчину просто колотит. Практически трясёт. Лицо белое, губы почти бесцветные, зрачок расширен до предела…

Ну… так ему и надо. И мне его не жаль.

Меня, честно говоря, тоже трясёт. Сдерживаю дрожь, которая идёт изнутри, что есть силы сжимаю руки в кулаки, глубоко дышу, стараясь успокоиться.

Всё. Теперь уже всё. Теперь он знает. Дальше… что бы ни было дальше, я как-нибудь справлюсь.

– Они… они… – Алексей с трудом пытается произнести что-то и наконец выговаривает: – Они… здоровы?..

– Почему это тебя так беспокоит? – цежу сквозь зубы.

– Алиса… – и такая паника на секунду отражается в его глазах, что мне становится не по себе. – Просто ответь. Здоровы?

– Вполне, – складываю руки на груди.

Впрочем, облегчения не замечаю. Наоборот, он как будто ещё больше напрягается. Перебегает взглядом от одной девочки к другой.

– Они… абсолютно одинаковые… – бормочет себе под нос.

– Нет двух других настолько отличающихся друг от друга детей, – хмыкаю саркастично. – Но это всё тебя абсолютно не касается. Зачем ты сюда пришёл?

– Если бы я сюда не пришёл, ты рассказала бы мне? – отвечает вопросом на вопрос, смотрит теперь на меня.

– Попробуй догадаться сам, – поднимаю одну бровь.

– Не рассказала бы, – выдыхает Вишневский.

– Бинго! Раз уж ты такой догадливый и мы всё прояснили, надеюсь, ты теперь оставишь нас в покое, – отворачиваюсь от него, в очередной раз нахожу взглядом дочерей, потом смотрю на часы.

Пора, наверное, домой идти.

– Вера, Люба! – зову девочек. – Заканчивайте!

– Мам, ещё немножко! – кричит Вера в ответ.

– Давайте, пять минут, и идём домой! – отзываюсь, кивая.

– Алиса…

– Что опять? – поворачиваюсь к Алексею.

– Почему… – у него, кажется, не сразу получается сформулировать вопрос, но он в конце концов всё-таки произносит: – …ты сбежала тогда? Ты понимала, что… останешься одна. Беременная. Без помощи. Зачем?!

– Помощь как раз была. Но у меня встречный вопрос, – прищуриваюсь, глядя на него. – Почему ты так настаивал на аборте?

– Это было… Это выбивалось… Мы не были готовы к детям, – он отводит глаза.

– Кто это «мы»? Говори за себя! – отрезаю, снова начиная злиться.

Решил он, за нас обоих!

Так бы и говорил прямо, что просто боится ответственности.

– Почему ты не сказала мне, что у тебя двойня?

– Это что-то изменило бы? – пожимаю плечами. – Я не знала в тот момент. Кстати. К вопросу о «не готовы к детям». Как насчёт твоей жены?

– Бывшей жены, – поправляет он машинально и тут же, напрягшись, смотрит на меня. – Откуда ты знаешь?

– Господи, нашёл секрет Полишинеля, – закатываю глаза. – Ты владелец единственного частного генетического центра здесь. Естественно, твоя личная жизнь была предметом сплетен в городе.

– А ты интересовалась? – на его лице появляется, но тут же пропадает слабая улыбка.

– Так что насчёт твоей бывшей жены и ребёнка, с ней ты к детям был готов? – игнорирую его вопрос.

– У нас с ней не было детей, – хмурится Алексей, отводя взгляд.

Здрасьте, приехали – я же видела тот сюжет. Или… там была не жена?

Скептически смотрю на него, но тут ко мне подбегает запыхавшаяся Вера.

– Мамочка, можно ещё пять минуток?! Ну, пожа-алуйста! – смотрит на Вишневского, тот на неё. – Здравствуйте, – дочка улыбается и кивает.

Она привыкла, что со мной многие взрослые – родители моих учеников – могут заговорить на улице. Ну и побойчее, чем Люба, та предпочитает молчать.

– Здравствуй… – с запинкой отвечает мужчина. – Как… тебя зовут?

– Вера, – дочь наклоняет голову, смотрит с любопытством, и Алексей сглатывает. – А это моя сестра, Люба.

К нам как раз подходит Любаша.

– Мамочка, – глаза у неё почему-то наполнены слезами.

– Что случилось, малышка?! – дёргаюсь, приседаю перед дочерью на корточки, моментально забывая про Вишневского. – Ты что? Упала? Ушиблась? Где-то больно?!

– Нет, – она мотает головой, – я… нашла тут… можно, ты пойдёшь… посмотришь? Пожалуйста!

– Что такое? – хмурюсь, поднимаясь и беря дочь за руку. – Идём! А где твоя шапка?

Сегодня уже по-осеннему ветрено, и я надевала девочкам тонкие хлопковые шапочки.

– Мамочка, ты только не ругайся! – опять у неё глаза на мокром месте. – Но…

Люба ведёт меня к углу дома, который подходит ближе всего к площадке.

– О, господи… – у меня вырывается стон.

В изодранной коробке, стоящей в углублении стены под одним из балконов, лежит дочкина шапка, а из неё торчит голова… котёнка!

Кажется, совсем мелочь! Только-только глаза открыл.

– Мамочка… – дочь шмыгает носом, вытирает его рукавом. – Он замёрзнет…

С трудом сдерживаю тяжёлый вздох.

Она же весь вечер будет рыдать. Да что там, всю ближайшую неделю. А меня совесть замучает, если оставлю здесь это чудище лохматое… как бы не сдох ещё…