Матиас и завтра я родилась

– Да я и сам его не пью. Все больше по пиву, – нисколько не удивившись, улыбаясь, сказал я.

– Матиас, – впервые обратилась ко мне Инга, – а откуда вы так хорошо знаете русский язык?

– Изучал в университете. В смысле не в качестве обязательной дисциплины, а самостоятельно, – ответил я сухо, вовремя сообразив то, что упоминание теории сценического искусства великого русского педагога породит ряд вопросов о моей профессии, обсуждение которой сейчас хотелось бы избежать совсем.

– А кто вы по профессии? – продолжила она, будто прочитав мои мысли.

После ее вопроса я подумал о том, как давно не слышал его в свой адрес. В этой компании действительно не знали кто я и что тут делаю. Когда ты публичная личность, грани приватности размываются, и порой так сильно, что ты перестаешь понимать намерения своего окружения. Множество человеческих лиц мелькают в твоей жизни также быстро, как дует ветер на острове Барроу в Австралии, а насыщенный график просто не позволяет остановиться и осмотреться вокруг. Это может понять только тот, кто несмотря на все плюсы своего положения, сталкивается с таким жирным минусом, как отсутствие частной жизни в прямом смысле данного термина. Журналисты и фотографы, к сожалению, к таковым не относились. Как и те, кто, являясь твоими ярыми фанатами, желал получить в свои руки клок твоих усов. И не важно, что он выдран с твоей кровью во время давки обезумевшей толпы на премьере нового фильма. Я сделал вид, что не расслышал ее вопроса, поскольку музыка становилась все громче, а голоса все тише. Я и правда уже самого себя не слышал, не говоря о собеседниках.

– Мы в кино собираемся, на ночной сеанс. Не хочешь с нами? – прокричала в мою сторону Анфиса. Не смотря на осоловелый взгляд, ее голос звучал весьма бодро.

– Хочу! – ответил я мгновенно, совсем не желая, чтобы это вечер заканчивался.

6

Мы вышли из здания. Город блестел вечерними огнями, а в воздухе чувствовалась прохлада, которая постепенно поглощала тепло летнего дня. От такси моя компания отказалась, чему я был весьма рад.

Во-первых, представляя новый фильм в новой стране, мне не так часто удавалось проводить время отдельно от Ларса или Люка, которые всегда тащили меня на важные и нужные встречи. Вследствие чего, я практически никогда не видел той красоты городов, которую можно увидеть гуляя пешком. Музеи и вставки были не в счет, потому что их посещение практически всегда входило в обязательную программу тура, что однозначно указывало на наличие прессы, которая всегда была весьма требовательна.

Во-вторых, пешая прогулка, в отличие от поездки на машине, растягивала этот вечер, как подсохший клей. Приятное общество незнающих меня людей было редкой удачей, упустить которую я не хотел. Поэтому я покорно склонил голову и направился в кино пешком. Я вдруг вспомнил, как в начале своей карьеры, еще тогда, давным-давно, признание публики было так важно для меня. Будучи еще совсем неизвестным, но уже активно снимающимся актером, я считал каждый автограф, который давал изредка узнающим меня прохожим. А потом, уже через время, моя левая рука перестала функционировать, да так, что я не мог расписаться на плакате или футболке, например. Тело просто отказалось делать то, чего хотели все, кроме меня. С тех пор я полюбил темные шторы и диван. И выкинул из дома все шариковые ручки.

Пока мы шли, начался дождь. Мое предложение все-таки взять такси вызвало у всех смех. После чего Анфиса сняла свои туфли, взяла Федора за руку и, они побежали вперед.

– Со временем я перестал удивляться, – отдаляясь все дальше, крикнул мне Федор.

– Ну лето же! – сказала Инга, торопливо, также взяла меня за руку, и мы побежали следом за ребятами.

Фонари, витрины магазинов, машины – все это быстрой лентой проносилось мимо нас. В тот момент мне казалось, что окружающие предметы безразмерны, а люди безлики. Холодные капли сильного дождя хлестали по лицу, а вода луж, нагретая асфальтом, наполняла ботинки. Иногда мы останавливались. Чтобы покурить промокшие сигареты или еще для чего-то. А потом снова устремлялись вперед, не нарочно заглядывая в светящиеся окна домов. Как долго мы бежали и как близко были к пункту назначения, я не знал, но это приключение мне исключительно нравилось. Хотя бы потому, что оно вернуло меня в далекое прошлое, туда, где впереди еще столько всего.

7

– Не будет кина! – сказал странного вида пожилой мужчина, закрывая ржавую двухстворчатую дверь какого-то сарая.

– Ну, Михалыч, миленький, ну включи! – взмолилась Инга и погладила его по спине.

– Не положено! И не проси! – продолжил он твёрдо, но как-то совсем неуверенно, – дождь смотри какой был. Оборудование старое, чуть что, пиши пропало. Начальство распорядилось. Ой, как люд разбушевался. Приготовились, разместились, а тут эта погода треклятая. Что тут было! А начальству то что?! Их тут нет. А мне разгребай. Еле угомонил. Обещался им на следующей неделе два сеанса подряд. Вроде сладилось.

– Ну, Михалыч! – протянула Инга жалостно, – с нами гость заморский, нам сегодня без кина́ никак нельзя.

– Гость? – сказал Михалыч и пристально на меня посмотрел.

– Да, всего пару дней у нас, на следующей неделе не успеет, – ответила Анфиса весьма правдоподобно.

– Из каких краёв гость будет? – Михалыч зашел в небольшое помещение с тускло горящим желтым светом, которое фактически было пристройкой к веерообразной крыше старой сцены. Высокие железные стеллажи были заставлены какими-то коробками. Краска потолка пожелтела и раскидала свои потрескавшиеся сети по всей его поверхности. В дальнем от входа углу стояла старая кровать с очень продавленным матрасом. Рядом находилась небольшая тумбочка с дверью без ручки. Складные стулья друг за другом выстроились у стены с большой и, видимо, очень древней батареей, которая сбросила с себя практически все покрытие. Казалось, в комнате никто не жил, но, несмотря на её унылую обстановку, было заметно, что в ней поддерживали чистоту.

– Из Дании, – сказал Фёдор.

– И тебя, Федька, девки пристрастили к этой пагубной привычке! Как я экран вам натяну, крыша то протекает?!

– Ну, Михалыч, ну миленький, кому, как не тебе знать. А Анфиска тебе новый свитер свяжет. Да, Анфис? – продолжила заунывно Инга, локтем толкая Анфису в бок.

– Да, – подтвердила Анфиса, – из зелёной пряжи, как ты любишь!

– Нет, нет! Кина не будет. Театр будет. Стулья расставляйте, – проворчал Михалыч себе под нос и скрылся за одним из стеллажей.

Мы с Фёдором взяли стулья и вынесли на сцену, после чего поставили их под крышу, которая, судя по ее виду, могла в любой момент рухнуть. Сцена была деревянной и такой же древней, как те лавочки, которые друг за другом стояли у её начала. Обрамляла всю эту грустную красоту невысокая узорчатая ограда чёрного цвета, которая с противоположной стороны скрывалась за плотно посажёнными деревьями. Когда мы подошли к ней, чтобы войти внутрь, я сначала даже не понял куда привели меня новые знакомые. И как такой тихий сквер может быть в центре такого шумного города тоже не понял. Сначала мы шли по весьма оживленной улице, потом свернули во двор, арка, опять двор, прошли детскую площадку, потом зашли в дверь, которая оказалась проходной, и, выйдя с другой стороны дома, сразу оказались в лесу, что меня очень удивило, однако вопросы я не задавал.

Из помещения вышел старик, держа в руках какие-то полотна. Когда он подошёл ближе, я понял, что нёс он не картины, а квадратную картонную растяжку, с прорезанными внутри фигурами. Он поставил ее на пол и раздвинул в длину. Очертания фигур разобрать я не смог. Следом за ним вышли девочки, которые переоделись в какие-то карнавальные платья. Увидев эти пышные юбки и открытые плечи с рукавами-фонариками, я вспомнил, как снимался в фильме про французского революционера восемнадцатого века. Как от париков жутко чесалась кожа головы, как из-под кюлот постоянно сползали чулки, а в душных корсетах изнемогали актрисы.

– Если не хочешь заболеть, придётся переодеться в сухое. – Инга протянула мне клоунский костюм в красно-белую полоску, который был на пару размеров больше моего.

– Спорить с ними бесполезно, – вздыхая произнес Федор, надевая на себя плюшевый наряд зайца-переростка, – спасибо, что хоть от этого избавили, – и взглядом указал на круглую шапку-цилиндр с длинными, можно сказать огромными, ушами.

Дождь закончился, но в мокрой одежде было действительно холодно и очень некомфортно.

– Делим площадку с детским самодеятельным клубом, – ворчал Михалыч себе под нос. Пока мы переодевались, он поставил на сцену несколько высоких свечей и большого размера железный ящик, который был увеличенной копией моего детского проектора для диафильмов. Этот чудо-ящик был для меня, маленького мальчика, самым дорогим сокровищем, я берег его больше, чем остальные свои игрушки.

– Без актеров театр. Теневой, – объяснил Федор, обратив внимание на мое недоумение. Однако задумчивое выражение моего лица было вызвано всего лишь теплыми воспоминаниями, которые, как оказалось, совсем не забылись, а просто таились где-то глубоко, ожидая любого, пусть даже совсем незначительного повода всплыть на поверхность. Я вспомнил то, как ждал этих вечеров, в которые с помощью бледного луча оживала белая стена нашего гаража. Мое нетерпение было таким тягучим, таким ноющим. Наблюдая за моими мучениями, мама всегда старалась отвлечь меня. И ей превосходно это удавалось. Это зудящее чувство желаемого сейчас, а никогда либо еще, проходило и забывалось. Конечно, она могла позволить мне проводить больше времени за просмотром диафильмов, но тогда пропало бы то волшебство, которым горели мои глаза, пока я сидел рядом с этим чудо-ящиком. Мама знала и это.

– Молодежь, сворачиваем лавочку. Техники на подъезде. Что тут проверять то ночью, в дождь? Количество пленок, если только. Ну вдрызг надоели! Уйду! Все брошу и уйду! Сторожем пойду. В садик. Они меня давно зовут. Ну скоренько, скоренько! – возмущался Михалыч, задувая свечи.

– Михалыч, а костюмы? – расстегивая молнию, сказал Федор.

– Да потом! – ответил Михалыч, – завтра занесете. Анфиса быстро собрала с батареи наши вещи, и мы скрылись за калиткой.

8

Мы опять бежали. Бежали быстро, поскольку совсем не хотелось быть обвиненными в краже сценической одежды детского клуба. Тротуар сузился до возможно-минимальной ширины, а место высоких домов, скалами нависающих над дорогой, заняли старые, отреставрированные на новый лад небольшие особняки.

– Ну, тогда идем слушать оркестр, – сказала Инга, когда мы остановились, убедившись в том, что нас не преследуют внезапно-нагрянувшее техники уличного кино.

– А поесть?! – еле восстановив дыхание, возмутился Федор. Ему было особенно непросто, поскольку тяжелый материал костюма вместе с объемной поролоновой хвостовой частью, во-первых, был весьма жарким, а во-вторых, не позволял ногам маневрировать при беге.

– Обязательно! – ответила Анфиса и ласково посмотрела на Федора.

Переулки были коротким и ломанными. Один, не успев начаться, практически сразу же перетекал в другой. Иногда дорога была такой узкой, что нам приходилось разбиваться на пары, чтобы пройти. Переодеваться мы не стали, потому что, во-первых, было негде, во-вторых, не хотелось тащить в руках эти огромные одеяния. Избавиться от них мы тоже не могли, потому что не могли подвести Михалыча. Так и шел я в костюме клоуна рядом с зайцем и двумя барышнями, которые, казалось, сбежали из бального зала. Прохожих практически не было, а те, которые нам встречались, просто удивленно на нас смотрели. Все происходящее казалось мне каким-то сюром, нереальностью. Думал ли я когда-нибудь о том, как выгляжу со стороны?! Не то, чтобы это меня заботило, однако какие-то внутренние комплексы, в которых я боялся сам себе признаться, иногда заставляли меня сомневаться. Плохо ли быть смешным?! Для меня скорее страшно. Видеть то, что осуждают твой внешний вид, твои мысли, желания. Только теперь это было в прошлом, я на это слишком надеялся. Все страхи остались там, в браке с Анной. А сейчас их нет, потому нет этого, порой, непонимающего взгляда. Мог ли я быть героем для нее? А хотел ли, понимая то, что моя жена совсем не видела во мне интересного привлекательного мужчину?!

Пока я блуждал в своих размышлениях, мы дошли до какой-то летней закусочной, меню которой предлагало одно единственное блюдо – жаренную лепешку с мясом и овощами.

– Я обычно беру овощную, – сказала мне Инга, – и еще очень холодный лимонад. Они его тут сами делают.

– Мужчинам мясо нужно. Много. И пиво, – перебил ее Федор, заказывая две мясные лепешки, одну овощную и еще одну с курицей, для Анфисы.

– Матиас, а что вы с друзьями сегодня отмечали? – спросила меня Анфиса, пока мы ели эту незатейливую, но вкусную еду.

– Мой друг режиссер, и сегодня мы отмечали премьеру его нового фильма, – ответил я растерянно, поскольку не успел придумать ничего более завуалированного.

– Вот это да! – воскликнула Анфиса. – А что за фильм? Когда его будут показывать в кино? А ему актрисы нужны?

– Анфиса! – тихо одёрнул ее Федор.

– Чего я такого страшного спросила? – Анфиса обиженно поджала губы.

– Да нет, – улыбнулся я, – ничего страшного. Кино документальное, историческое. Показывать его будут разным историко-культурным организациям, – соврал я, – а нужны были ему скорее актеры, потому что события военного времени.

– Понятно, – вздохнув, произнесла Анфиса. По краткости ее ответа и скучающему выражению лица, стало ясно, что данная тема совсем ее не заинтересовала. Однако стоило Федору подойти и взять ее за руку, как взгляд ее ожил. Он засверкал мягкостью и какой-то невероятной нежностью. Обычно так смотрят любящие матери на своих детей, или, например, сильно влюбленный человек. Анна никогда на меня так не смотрела. Если только в самом начале наших отношений. Или я просто не замечал. А потом стал видеть только безмолвное осуждение. За то, что не оправдал ее ожиданий, пустив на самотек наш брак и смиренно наблюдая за тем, как он рушится. Понимал ли я это тогда?!

Потом мы прошли еще пару кривых переулков и вышли на главную площадь города. Не смотря на вечернее время, на улице было многолюдно. Сколоченные на скорую руку деревянные домики множеством рядов стояли друг за другом. Разного рода сувениры украшали прилавки и края соломенных крыш. Небольшие толпы людей перемещались от витрины к витрине. Кто-то сидел на асфальте, слушая, как надрывая связки, поет уличный музыкант, кто-то качался на подсвеченных фонарями каруселях, а кто-то просто гулял, рассматривая окружающих и все вокруг. Пожилые пары, молодежь, семьи с детьми. На секунду мне показалось, что я нахожусь на ратушной площади Копенгагена, которая всегда украшалась к какому-нибудь празднику.