Матиас и завтра я родилась

Алла Бабак-Эрдман

Матиас и завтра я родилась

Я боюсь поцелуя:

Он пчелиный укус,

Днем и ночью влачу я

Страха тягостный груз.

П. Верлен

1

«Его лицо никогда не выражает эмоций, а внешность привлекает роли злодеев и самых отъявленных мерзавцев. Обладателя такой утонченной фигуры в сочетании с высоким ростом всегда желают отхватить лучшие хореографические заведения. Но в этот раз повезло не им! Повезло режиссерам миниатюрной Дании, а потом и всего мира! Видеть в кадре эти широкие плечи, стройные ноги и грозный взгляд, которому на самом деле мог позавидовать самый опасный викинг – большое везение. А какая актерская игра?! Видимо именно по этой причине его «Таежник» претендует на статуэтки всех номинаций премии «Бодиль» и готовится предстать перед судейским обществом Канн. Произведет ли он эффект взорвавшейся бомбы, или пройдет тихой поступью нового героя – время покажет!» – нарочито громко прочитал я в газете, сделав глоток утреннего кофе.

– Ты считаешь это очередной больной фантазией какого-то журналиста? – спросил Ларс.

– Конечно. И замечу наверняка женщины-журналиста. Женщинам свойственны преувеличения, а их воображение иногда может зайти в такие непролазные дебри мыслей, что мы, мужчины, кажемся на их фоне жалким подобием разумного существа, – ответил я, покорно смерившись с участью безмозглой медузы. – И потом, какой новый герой? Мне пятьдесят один, и половину этого срока я снимаюсь. Немного поздно для восхождения на пьедестал обожания.

– Почему так обреченно? – засмеялся Ларс, надевая на себя черного цвета пиджак. – Они тебя любят! А те, кто еще не успел, очень хотят полюбить! Я говорю сейчас не как твой друг, а как режиссер, который очень пристально следит за судьбой своих кинолент.

– При этом ты прекрасно знаешь, что это все не про меня. И еще ты знаешь, что я люблю неделями не мыть голову, отъедать на диване живот и ходить в магазин в домашней одежде. – Я в очередной раз пытался понять, почему Ларс выбрал меня для этой роли. Конечно, мне было лестно, но больше мной руководил интерес узнать, что в его голове. Снимаясь в его фильмах, дубль за дублем я каждый раз мучил его вопросами о том, что он хочет видеть в конце. А он при этом мучил меня отсутствием каких-либо ответов. Постановка задач, обсуждение эмоций и апофеоза последней сцены. Нет, это было не про Ларса. Иногда мне казалось, что, начиная новый проект, он не всегда видел результат, которым проект должен был закончиться. Я никогда об этом ему не говорил, поскольку, судя по наградам, в том числе и моим, это было совсем не важно. Ларс делал свою работу хорошо, как и полагается профессионалу.

– При этом при всем, я знаю, что для съемок ты будешь по пять часов пахать в зале, чтобы убрать этот живот. А твоя голова меня не волнует. Пусть об этом думают гримеры. Нам пора. Одевайся.

Несмотря на известное название отеля и большое, просто огромное количество звезд, мой номер был похож на тысячи предыдущих, ничем не примечательных, номеров. Плотная ткань штор закрывала большие окна так, что день становился безжизненным. Нескончаемое число комнат, зеркала в золоченых обрамлениях, аляповатая мебель, которой, в действительности никто никогда не пользовался, придавала номеру уныние и тоску.

– Зачем они опять сняли такой номер? – сказал я Ларсу, надевая до блеска начищенные ботинки.

– Не знаю, – равнодушно ответил он, – наверное хотят оправдать стоимость тура.

Пока мы поднимались на крышу, чтобы ответить на вопросы журналистов, я вспомнил Мексику. Как организаторы забыли сказать съемочной группе про речного паразита, который проникает внутрь тебя, пока ты писаешь в воду. Как, спасаясь от дикой жары, и актеры, и техническая команда остужались в реке, не подозревая, что ждет нас впереди. Как пришлось отложить на две недели съемки, потому что мы все, включая даже нашего повара, лежали пластом, делая в живот уколы. Я, пожалуй, один из немногих был доволен такими условиями. Дома, в которых мы жили, имели незамысловатую конструкцию из столбов и крышной фанеры. Кухней служили деревянные лавки, а местом для мытья все также река, только мы уже знали, что справлять нужду в воду нельзя. И я вернулся бы туда снова, потому что вместо журналистов там были местные жители, которые не знали, что такое телевизор, и искренне недоумевали почему мы игнорируем лесных клопов в качестве пищи.

2

– Как вы относитесь к одиночеству?

– Непосредственно, – улыбаясь, ответил я журналисту. Такое мое поведение на пресс-конференциях особенно нравилось Люку, моему агенту. Он часто спрашивал меня, когда я успел придумать ту или иную шутку, чтобы повеселить публику. По мнению Люка, успех был гарантирован только в случае скрупулёзно продуманного сценария, написание которого, в том числе, и было его работой. Я никогда не просил писать для меня, поэтому, если что-то получалось без четко выстроенного плана, он не верил и считал, что я веду двойную игру. Конечно, я всякий раз убеждал его в том, что просто остаюсь собой. Но он не верил.

По правде говоря, Люк был напыщенным петухом, который без мыла влезет в задницу, когда ему что-то нужно. В киношной тусовке его многие любили за такое вот умение. Но также многих он раздражал, поскольку все, за что он брался имело ошеломительный успех. Но работал я с ним по причине, которая вряд ли кого-нибудь могла заинтересовать. Еще тогда, когда мы теряли время на скучных лекциях профессора Моллера, изучая при этом гениальную систему Станиславского, он сказал, что будет успешнее меня. Совершенно очевидно, что дело закончилось пари. И Люк, легко справляясь со всей этой коммерческой тягомотиной, стал очень востребованным агентом. Но тогда, давно, в одном мы были солидарны – как нужно было Моллеру не любить свое ремесло, чтобы так неумело давать учения великого педагога?!

– Быть одиноким и быть в одиночестве – это совершенно разные вещи. Если говорить про моего героя, то он совершенно осознанно выбрал одиночество, лишив себя всякого рода контактов и связей. Опустошил свою жизнь, чтобы наполнить ее чем-то для себя значимым. И мне кажется, у него неплохо получилось. Вы как считаете? – произнес я, отзеркалив вопрос на ту сторону баррикад.

В зале прошла волна шепота, после которой Ларс стал отвечать на вопросы по трейлеру и благодарить всю команду, которая работала над картиной. Дальше шла автограф-сессия и несколько традиционных встреч с представителями всего и сразу. В отличие от Люка, который считал, что совсем не премьерный показ, а именно пресс-конференция является кульминацией всего съемочного процесса и возносит актера на олимп, я не любил всю эту болтовню. Конечно, я знал, что это важно, и, конечно, Ларс просил меня потерпеть и быть приветливее. Я надевал костюм, иногда даже шутил, но искренне недоумевал зачем что-то говорить людям, которые пишут девяносто пять процентов отсебятины?! Для чего?! У зрителя все равно сложится свое мнение. Его не обманешь.

3

– Они написали, что ты редко улыбаешься, потому что делаешь это, как Бог! – сказал Люк, подойдя сзади.

– На этом можешь закончить, – ответил я, продолжая смотреть на картину Зинаиды Серебряковой «Баня». Она была такой огромной, что я стоял, задрав голову, и пытался рассмотреть каждую деталь полотна. Эти тучные молодые женщины были настолько нелепыми, насколько невероятно красивыми.

– Матиас, почему ты так не любишь внимание? – спросил Люк. Он подошел ближе к картине и прищурил глаза, потом скорчил гримасу отвращения и отошел. Лицо его при этом выражало искреннее недоумение. – Слава – неотъемлемая часть твоей работы. И как можно хорошо играть, никогда не купаясь в ее лучах?

– Не верь тому актеру, который говорит тебе, что не любит внимание. Ты сам прекрасно знаешь, что без него, мы, актеры, никто. И, конечно, я люблю купаться в славе! Только дома, за занавеской своего окна, с банкой пива, находясь в окружении друзей. А вот, что я действительно не люблю, так это то, каким меня придумывают. Рано или поздно устаешь от чуши, которую пишут незнающие тебя люди. Почему у тебя такое лицо?

– Потому что это совсем некрасиво, – сказал Люк, махнув в сторону «Бани».

– Разве? – засмеялся я в ответ, – а вот там написано, – продолжил я, указывая рукой в сторону автопортрета художницы с описанием хронологии ее творчества, – что талант ее был признан еще при жизни, в начале двадцатого века.

– Ты это серьезно?

– Согласен, дамы не совсем в моем вкусе, но если серьезно, то женщины не могут быть некрасивыми. Такими их делаем мы. Своим безразличием либо требовательным, настойчивым вниманием. Также, как и они делают нас несчастными, или жалкими, или очень значимыми. Смотри, какая! – сказал я, когда мы подошли к полотну «На пляже». Что увидел Люк, не знаю, а я – расслабленную привлекательную фигуру девушки. Она лежала, безмятежно развалившись под солнцем, окруженная большими каменными глыбами. Я мало, что понимал в изобразительном искусстве, но эти картины вызвали у меня неподдельный интерес.

– Тут не видно ее лица. Почему ты так думаешь? – спросил Люк, пальцем блуждая по экрану своего телефона. Он совсем меня не слушал, явно скучал и был не прочь скорее закончить нашу культурную программу.

– Потому что некрасивы не они, а глаза, которые на них смотрят, – сказал я, но Люк уже разговаривал с кем-то по телефону. Когда я прошел все залы и вернулся в самое начало экспозиции, он с умоляющим лицом страдальца сидел на стуле музейного смотрителя и ждал, пока мы заберем его. Ну как мы?! Я заберу. Ларс, который и был инициатором посещения этой выставки, присоединился к нам позже.

«Мы должны туда пойти, понимаешь? – сказал он скорее мне, чем Люку, – координаторы пригласили, отказать я не мог»!

«И именно поэтому ты нас отправил в эту цитадель огромных женщин, а сам остался разгонятся!?» – возмущался Люк такой несправедливости. Уговаривать его участвовать в такого рода пост-премьерных мероприятиях не приходилось. Лечь в кровать, упустив возможность обзавестись новыми связями? Да еще и международными! Никогда!

4

Я стоял, прислонившись плечом к стене, и думал о том, как же все-таки она писала их? Сквозь пар и пену, и темноту, сидя среди мыла и голых женских тел, которые при всем своем размере, казались такими изящными.

– Что с тобой? Не веселый ты какой-то, – сказал Ларс и протянул мне рюмку.

– Впечатлился просто, – ответил я, сделав глоток холодного напитка. Мы сидели в полумраке за большим столом какого-то ресторана и наблюдали, как Люк общается с Костей, организатором тура в этом городе. Разговаривали они также оживленно, как опустошали графины с водкой и ведра со льдом. Еще очень громко пел какой-то певец.

– Красивыми женщинами? – спросил Ларс, рассекая рукой воздух и указывая в сторону большого пространства, наполненного искусственным дымом и человеческим теплом. Туда-сюда сновали официанты, одетые так же, как и мы, в черные костюмы-тройки.

– Нет, друг! – покачал я головой. – Это без меня. Слишком непросто дался развод с Анной.

– Как она?

– Наверное хорошо, – произнес я, пожав плечами. Я действительно не знал, как у Анны дела, но искренне надеялся, что она в порядке.

– А ты как? – спросил Ларс серьезно.

– Работаю, – ответил я и, опрокинув рюмку, залпом допил ее содержимое.

Личное всегда оставалось за кадром нашей деятельности, и, создавая кино бок о бок, мы никогда не обсуждали подобного рода вопросы в такие моменты. Так получилось и в этот раз. Ларс был сосредоточен на картине, а я немногословен, поскольку не мог позволить, чтобы развод каким-либо образом отразился на съемочном процессе, а уж тем более, чтобы Ларс видел его отголоски в кадре. Конечно, он удивился, когда в Нью-Йорке я появился один, без Анны, как и Люк, который тоже ничего не знал, и сначала даже запаниковал немного, потому что американская пресса была слишком ядовитой. Потом, правда, он увидел в этой ситуации больше плюсов, чем минусов. Для себя, для нас, для всей рекламной компании. И успокоился. Понятия не имею, что он там придумал, но в тех многочисленных интервью, которые я давал и продолжаю давать, нет ни единого вопроса про брак. Пожалуй, Люк и команда больше меня думали, как выйти из сложившейся ситуации в такой важный для картины период, потому как я об этом не думал совсем. Как и не думал ни о чем другом. Голова моя была пуста от мыслей. Как и наш дом, в который я приехал в перерыве между съемками.

Я не знаю, почему все так сложилось. Наверное, просто не хочу признать свою вину во всей этой ситуации. Признать ошибочность своего убеждения в том, что проекты, они здесь и сейчас, они важны и безотлагательны. В том, что Анна все понимает и совсем не сердится, когда я месяцами пропадаю, лазая то по заснеженным горам, то в непроходимых лесах. Я привык, что дома все в полном порядке, и думал, что так будет всегда. А еще я думал, что Анна довольна нашим браком. И так действительно, возможно, было все шесть лет совместной жизни.

Все стало меняться, когда брак фактически свелся к тому, что меня постоянно не было в то время, как она была предоставлена самой себе. Моей действительной ошибкой было то, что я слишком часто оставлял ее одну. А она просто взяла и заполнила это одиночество другим мужчиной. Рано или поздно это должно было произойти. Но тогда мне казалось, что я попал в какой-то сюрреалистический, совсем искусственный мир, в котором этой ситуации априори не может быть. Нам, мужчинам, свойственно думать, что мы короли, правители всего мира. Что является еще одной, очень большой ошибкой. В действительности, всем правят женщины. В тени, покорно приклонив перед нами головы и спрятав руки в широких рукавах, они управляют нами, как марионетками. А мы, болтаясь на веревках, считаем, что сами все придумали, спланировали и реализовали. Не тут-то было! И правда в том, что они настолько умны, что никогда не признаются в этом. Простил ли я Анну? А мог ли я винить ее? Ослепленный любовью, я не заметил сразу, насколько мы разные. И даже разглядев, долго не хотел себе в этом признаваться. И злиться я мог только на себя. Хотя и этому предпочел работу.

Чем больше в ресторан прибывало гостей, тем громче становился звук. Музыкальные инструменты были убраны в чехлы, и заведение каким-то невероятным образом забилось артерией с ее пульсирующими в такт движениями. Единый ритм создавал удивительную атмосферу. Сквозь мерцающие огни света, я посмотрел в темную гущу зала и попытался вспомнить, когда в последний раз танцевал. Видимо очень давно, потому что вспомнить я не смог. В отличие от меня, Анна танцевать не любила, и поэтому мы никогда не ходили на танцы. Как и не делали многое другое, что могло бы нас сблизить.

– Я поеду, – сказал я Люку.

– Куда? Веселье же только начинается, – будучи уже изрядно захмелевшим, ответил он.

– Не беспокойся, такси вызову через хостеса, – не слушая его возражений, продолжил я и начал пробираться к выходу сквозь толпу. Мои фразы становились такими же ворчливыми, как и мысли. Я был уставшим и практически трезвым. Такого рода веселье скорее было прерогативой Люка. Потому что, будучи с головы до ног прагматиком, он, даже отдыхая, умудрялся делать свою работу. Каждое питейное заведение, в котором он появлялся, давало ему свою порцию славы и зрелищ. «Какая мне выгода от твоего велосипеда? Кто в твоем лесу сможет предложить мне хорошую роль для тебя?» – спрашивал он, когда я тащил его на горные холмы. Ну и потом, покинуть ресторан, будучи никем не узнанным, было скорее преимуществом для меня, чем недостатком этого вечера.

Шел я медленно, стараясь не задевать плечом танцующих. Но когда все-таки это происходило, мои извинения никто не слушал. Люди как будто меня не замечали. «Кому в конце концов нужна эта аккуратность?!» – подумал я, когда сильный рывок заставил меня боком отшатнуться в сторону. Чья-то ладонь тянула мое запястье вправо, а тело едва успевало за рукой. «Какого черта?!» – громко произнес я вслух.

– Извините, пожалуйста! Я вас звала, но вы меня не слышали, – огромные серые глаза растерянно смотрели на меня. За столом сидели трое. Две девушки и парень. Мой недовольный вид и, видимо, весьма злобное выражение лица сильно напугали ту из них, которая тянула меня за руку.

– Не злись, – сказал парень, – мы давно тут, и к нам до сих пор никто из ваших не подошел.

– Из наших? – спросил я и посмотрел по сторонам. Никого из моих рядом не было.

– Ну да, все официанты как сквозь землю провалились, – произнесла вторая девушка. Передо мной сидела одна из тех рыжеволосых барышень, изображения которых я видел днем, на «Бане» или на любой другой картине той художницы. Пышные формы, белая кожа, мягкие, добрые черты лица придавали ей тот уютной вид, который совсем не вписывался в антураж ресторана. Даже ее зеленое платье и блестящие туфли на высоком каблуке не исправляли положения. Совсем не замечая моего вопросительного выражения лица и получив одобрительный кивок от парня, она продолжила: «Принесите нам, пожалуйста, ром и воду».

– И вино белое сухое, – нерешительно добавила первая. И тут до меня стало доходить, что они приняли меня за другого.

– Конечно! – выпалил я и быстро отошел. Сказать, что я смеялся, не сказать ничего. Я, как конь, ржал в голос, понимая весь абсурд происходящего. Эта ситуация действительно меня веселила, и, купив в баре алкоголь, я вернулся обратно.

– Взял еще водку, – пояснил я и сел рядом с парнем. – Не возражаете? А лед мы сейчас попросим. Ничего не понимая, все трое переглянулись, после чего синхронно посмотрели на меня.

– Матиас, что ты тут делаешь? – появившись из темноты, Ларс подошел к столу и также вопросительно на меня уставился.

– Вживаюсь в роль! – даже при всем моем драматическом таланте, я больше не мог сдерживать смех. – Не беспокойся, я скоро поеду. Не оставляй Люка, он уже прилично надрался, – закончил я и, похлопав Ларса по спине, практически отпихнул его от стола.

– Мужчина, вы кто? – в недоумении спросила рыжеволосая девушка.

– Видимо, произошло недоразумение, – сказал я неуклюже, пытаясь объяснить мою, возможно неудачную, шутку, – мы тут с друзьями отдыхаем, и вы, – потом, повернув голову, посмотрел на вторую девушку, – должно быть решили, что я тут работаю, – и показал на стоящего возле соседнего стола официанта.

– Как неловко получилось…, – произнесла она и опустила взгляд в пол. Парень засмеялся, а следом и все мы.

5

– Честно говоря, даже не знаю почему эти картины произвели на меня такое сильное впечатление. Но факты таковы, что я весь день всем рассказываю про них. Прежде я никогда не видел такого рода живопись. Они очень реальные, и кажется, что сейчас заговорят с тобой, – сказал я, думая о том, что эти ребята не узнали меня. Или они слишком хорошо это скрывали. Впервые за долгие годы, будучи на публике, я был тем, кем я был. Тем, кто одновременно любит много курить и много заниматься спортом. Тем, кто любит шутить и любит, чтобы шутили над ним. Тем, кто может на спор сделать какую-нибудь глупость. Они считали меня случайным прохожим, который наглым образом оказался в их компанию. И это все был я, Матиас, простой парень из рабочего района Копенгагена, который ненавидит давать интервью, но очень ценит своих поклонников и обожает свою работу.

Водка пришлась весьма кстати, и Федор, так звали парня, поддержал меня, оставив ром рыжеволосой Анфисе, которая была на высоте, поскольку рюмки с ромом опрокидывались с той же скоростью, с какой лилась водка. Вторую девушку звали Инга. Она, как будто, встала с белого покрывала, отряхнула с себя пляжный песок и пришла в ресторан с той картины «На пляже». Подстриженные горшком темно-коричневые волосы и круглые очки в роговой оправе придавали ей тот невероятный шарм, которым обладали многие американские девушки двадцатых годов прошлого столетия. Однако, в отличие от этих девушек, она не была смертельно-худой и бледной. Ее имя, такое грубое и тяжелое, подходило исключительно ее высокому росту, но не выражению лица, а тем более глазам. Когда она, возможно пытаясь понять казус всей ситуации, пристально на меня смотрела, казалось, что я голый. Да, именно так. Голый с головы до ног. Даже без права на фиговый лист. Ее взгляд был одновременно и пронзительным, и глубоким, и я какое-то время не понимал, то ли она видит меня насквозь, то ли я погряз в пучине этого холодного цвета. В отличие от Анфисы, Инга молчала, много смеялась и продолжала пристально на меня смотреть. Неловкость моего положения прошла.

Вечер постепенно шел к своему апогею. Танцующие гости заполнили каждый пустующий метр пола, их руки и ноги ритмично бились в конвульсиях. Были правда и те, кто плавно рисовал в воздухе несуществующие замки либо стоял в стороне, скептически наблюдая вокруг, но таких было меньше. После того, как я отпихнул Ларса от стола, за которым мы сидели, я больше не видел ни его, ни Люка этим вечером. Сейчас они, скорее всего, уже наслаждались женским обществом, расправив плечи и распустив павлиньи хвосты. Разменяв шестой десяток, Люку и Ларсу казалось, что они все так же молоды, как лет тридцать тому назад. Красивые, решительные, свободные! Хотя последнее определение едва ли можно было применить в их случае. Седину и кожу на шее спрятать, конечно, можно, но рано или поздно водолазку придется снять. А свободными они были ровно до момента возвращения из тура домой.

Супругу Люка звали Катарина, она была спутницей его жизни более двадцати лет. Спокойная милая женщина со взглядом убийцы. Когда они приходили куда-то вместе, Люк виделся мне маленьким щенком с поджатым хвостом, который до смерти боится своей хозяйки. Но самый цимес наступал тогда, когда Катарина звонила ему, а он тем временем, находясь в каком-нибудь питейном заведении, рассказывал каким-нибудь привлекательным девушкам о важности своего вклада в мировую киноиндустрию. Он даже не пытался отойти в сторону для телефонного разговора, брал трубку и голосом певца-кастрата лепетал всякую чушь, боясь ее небесной кары. В такие моменты я, смеясь, говорил ему о том, что ни одна приличная девушка, услышав его манеру разговаривать с женой, не захочет укатить с ним в закат до следующего утра. А он, положив трубку, как ни в чем небывало, возвращался в образ самца-героя, готового подарить прекрасной даме звезды, горы, ну или что там обычно дарят девушке в первую ночь. Замечу, что такое поведение никак не влияло на успех Люка. Он продолжал оставаться успешным, даже иногда будучи щенком своей хозяйки.

Семейная ситуация Ларса была не менее интересной. Агнесс, так звали его девушку, жила с Ларсом какое-то огромное количество лет. И вроде жили, детей родили, но Ларс никак не хотел на ней жениться. Он упорно продолжал считать себя свободным, а свою свободу обосновывал необходимостью создавать гениальное кино. Они ругались. Много и продолжительно долго. Агнесс пугала его тем, что уйдет, забрав детей, а Ларс считал ее слова пустым шантажом и не поддавался на провокацию. Кульминацией их семейной ситуации стал скандал на каком-то фестивале, куда Ларс взял Агнесс. Поскольку такие совместные рабочие поездки были редкостью в их семье, он просто забыл, что приехал не один. Тогда фотографы заработали хорошие деньги, продав снимки Ларса с опрокинутым на его голову томатным супом и Агнесс, которая за волосы тащила из-за стола его собеседницу. Конечно, после такого, ему пришлось потратить кучу денег на антикварное колье какой-то датской коронованной особы, приобретенное им у частного коллекционера. Но Агнесс, забрав коробку с украшением, захлопнула перед его носом дверь и поставила условие – либо свадьба, либо конец отношениям.

«Что еще я мог сделать?» – с грустью в голосе говорил он мне, рассказывая про назначенное на предстоящее лето торжество. Правда Ларс был бы не Ларсом, если бы не продолжал считать себя необремененным обязательствами, надеясь на стихийное бедствие, которое отменит свадьбу. В общем, эти ребята имели весьма бурную личную жизнь, однако, в их оправдание отмечу, что людьми они были отзывчивыми, друзьями верными, а личностями в своей сфере талантливыми.

– Откуда ты приехал? – спросил меня Федор, обратив внимание на мой акцент.

– Из Копенгагена, – ответил я.

– О! Ту селедку я буду помнить, наверное, всю свою жизнь! – ответил Федор, после чего его лицо исказилось в гримасе. – Был я как-то в ваших краях. Друзья с такой гордостью угощали ею. Они так ее хвалили, что я подумал о каком-то вкусном деликатесе. Потом свои мысли пришлось взять обратно. Люди старались для меня. Рыбу эту еле проглотил – не обижать же друзей. Потом еще какой-то кисель молочный дали, сказали надо обязательно запить. Молоко-то я не люблю. А они мне, мол, пей, это вкусно, после селедки так самый смак. Как вспомню эту молочно-вязкую жижу, так мурашки по телу. Ты только на свой счет не принимай. Народ в вашей стране добрый, хотя и странный.