Простые элементы

– Что-то знакомое, но я не очень увлекаюсь такой музыкой.

– И дружите с Ингольдом?

– Одно другому не мешает. А второй вариант?

– Ещё более от вас далёкий. Помните, существовала эпоха итальянского Возрождения?

– Конечно! Как же не помнить, была свидетельницей, – мрачно отозвалась Лу.

– О. Тогда, должно быть, вам известна фамилия Монтанья и прекрасный художник, её носивший. Бартоломео. Монтанья. Пятнадцатый век, между прочим. Нужно видеть, как он изображал Мадонну… Если бывали в Лувре или Берлинской картинной галерее, то наверняка видели. Изображение рук – лучшее, что я когда-либо встречал. Утончённость, изящество… Кхм. В общем-то, он связан с ещё одним созвучным именем… Вижу, вам это не так интересно. Но будьте уверены, знатоки обязательно найдут общее в вашей фамилии, чуть переиначенной, и образами Монтаньи.

– Да мне как-то всё равно. Фамилия-то ненастоящая.

– А имя?

– Не знаю. Я так давно его ношу, что, наверное, оно уже должно быть вписано в паспорт.

Взглянув на Лу, я подумал, как всё изменилось с того дня в Дании: милашка стала мрачнее, прозрачнее и почему-то оказалась здесь, в Москве, да ещё и говорила по-русски так, будто бы родилась и выросла в России. Может, так оно и было. Я тоже стал другим: возьмём во внимание лечение и жизнь, ограниченную родительскими правилами. Но вам я могу не врать – родителям плевать, где я и что делаю, лишь бы не совершал больше ничего страшного. А под «страшным» они имеют в виду совершенно глупое, пусть и не обыденное. Как-нибудь позже расскажу, и вы убедитесь сами.

– Когда вы зашли в дом, я не так представлял себе наше знакомство.

– А как?

– Может, таким же тёплым, вроде приветствий, которые удалось рассмотреть сквозь сетку. Сижу тут, как комар, дымлю вот… И никто не подумал согреть, скрасить вечер.

– Лёд сказал, что вы сегодня только познакомились.

– И? Разве это лишает человека права на…

– На случайные объятия? Не сюда надо было за этим идти.

– Знаю.

– А ваш взгляд странно мне знаком, – Лу наконец-то повернулась, бегло осмотрела мою физиономию и тут же осела взглядом в сигаретном дыму. Увязла в нём и пропала.

– В ночи не только все кошки серы, – хмыкнул я, утопая в бесплотных воспоминаниях, призраками вырастающих перед верандой. – Но и люди.

– Поэтично, – эхом отозвалась малышка.

– Ага! Весь вечер только этим и занимаюсь – складываю нудные, тошнотворно правильные фразы, слушаю, как начинающие интеллигенты поют всякую дрянь и не имею никакого шанса на весёлую ночь.

– У всех разные понятия о веселье.

– И что же, будете меня убеждать, что вам не скучно с этими…

– Не-а. Мы с Ингольдом познакомились в совершенно противоположной обстановке, и я действительно рада, что тот день был исключением. Люди взрослеют, находят своё. На том и стоят.

– И как же вы познакомились?

– Я после долгого отсутствия вернулась в Москву, жила тогда на полном самообеспечении. Свобода! – Лу ухмыльнулась, протянула ко мне ладонь в просьбе поделиться сигаретами. Загорелся приятный огонёк, и губы малышки пыхнули дымом, совсем как маленький вулкан. – Крышесносительная свобода! Дело было в каком-то клубе, название не помню, да и он уже канул в Лету, наверное. Лёд играл, я танцевала в зале. Напилась в хлам и пыталась прорваться в гримёрки… Или, как их там? В общем, на задворки. Хотела предложить свою кандидатуру на подтанцовку.

– Наивно.

– Для пьяной девушки? Скорее глупо. Но тогда мне так не казалось. И я прорвалась. Отыскала Ингольда, схватила его гитару, стала наигрывать всякую дворовую белиберду и пританцовывать. Со стороны, наверное, выглядела психичкой в приступе. А он стоял шокированный, тоже неплохо так поддатый. И футболка в руках. Мне так смешно стало от этой ситуации… Вот мы оба и ржали, пока не додумались познакомиться. Поехали вместе дальше тусить. С тех пор дружим.

– Ничего особенного.

– Считаешь?

Лу щелчком выкинула окурок и снова упёрлась взглядом в темноту. Что тогда, в Дании, что сейчас – я понимал её и вместе с тем – нет. Кто она? Какова её суть? Если бы удалось разгадать, то вышло бы перенести на холст. И эта неустроенность, отсутствие точных ответов и понятных элементов, тяжким, бередящим душу илом, осаждались на дно. Сердце билось тревожно, предвкушая очередные метания, может, даже бессонные ночи, беспричинную агрессию к самому себе, неизбывную тоску и злость! Злость на руки, что не могли изобразить то, что не в состоянии оказался постигнуть разум. Мне нужна была суть Лу! И я знал, со всей болью последних нескольких лет знал, что эта ночь запустила очередной виток мучений.

– Считаю.

– А вдруг я, правда, отлично танцую?

Я только плечами пожал: разочарование уже заполнило сосуд до предела, и любое колебание грозило пролить его наружу.

– Тебе когда-нибудь втыкали нож в спину?

– Что? – вопрос её несколько меня озадачил, и я уж было приготовился выслушать очередное откровение. В чём, в общем-то, не совсем ошибся.

– Образно. Нож, или стальную хрень. Что-то вроде заводного ключа. Поворачиваешь его, поворачиваешь. Пружинка сжимается, а потом – бах! Руки-ноги начинают двигаться, и ты, как кукла, пытаешься сделать шаг, второй. Так работает танец. Я коплю в себе, коплю энергию, сжимаю пружину, закручивая ключ… И нужно просто прекратить это делать, чтобы процесс пошёл вспять.

– Так прекрати. Не вижу проблемы.

– Экий ты… Простой.

– Ха.

Простой! Если бы она знала, какой я на самом деле не простой, то давно бы уже или обхаживала, или усвистела за сотню километров. Малышка Лу. Глупенькая, наивная озёрная русалка. Или болотница?

– Всё. Пошли!

– Куда?

– Вытаскивать ключ.

– И каким же образом?

– Сейчас увидишь.

Она вскочила и упорхнула через дверь, чуть запутавшись в сетке. Единственное моё развлечение в эту ночь – так что я последовал за ней, пытаясь разбудить в себе энтузиазм. Лу, полностью игнорируя обстановку, уже грозно вопрошала у Гарсона, куда делось вино, которое она привезла. Тонкая рука её тянулась к холодильнику.

– Да в морозилку я бросил твои бутылки, – увещевал верзила, казавшийся рядом с малышкой настоящим Атлантом. – Чтоб остыли побыстрее.

– И где? Там, – она дёрнула дверцу и кивнула вниз, – только еда!

– Лу! – подоспел на помощь Ингольд. – Для вина другая морозилка.

– Сказать было сложно, конечно.

– Да лан тебе, – улыбнулся Гарсон и достал-таки вино. – Прям как в первый раз!

– А вас хрен поймёшь, – огрызнулась Лу.

Белое сухое – выбор балерин и худеющих – но я принял бутылку с благодарностью, большей частью потому, что вино было прохладным. Жажда, как верный спутник отходняка после таблеток, всегда настигала меня ночью. Пьянеть я не хотел, но не отказался бы от таинственного тумана в голове, чтобы тот скрыл тоску и превратил посиделки в танцы у ритуального костра. Хотя спустя минуту выяснилось, что танцы можно устроить и безо всего этого: малышка Лу, нежно пошептавшись с Ингольдом, неожиданно стянула с себя футболку и взобралась на журнальный столик, попутно смахнув с него абсолютно всё – безобразница.

Я застыл в немом восторге, не донеся бутылки до рта. Безумный взгляд Лу, задорные огоньки в глазах Льдинки, тело, свободное от пут – вот чего не хватало в эту ночь. А дальше случился безудержный и хаотичный танец под такую же музыку. На месте Ингольда, я бы без вопросов взял малышку на подтанцовку: тонкая, хрупкая, струилась она по волнам мелодии, как молоденький ужик сквозь влажные от утренней росы камни. В моё горло лилось вино, а представлялось совсем иное – вкус томных ласк, которые могли бы принадлежать Лу, прикосновения прохладного её, потного тела, солёные капли, срывающиеся с упругой груди, шаловливо подглядывающей сквозь кружавчики девчачьего лифчика. Нет, я не хотел с ней переспать, а поиграть перед тем, как усадить на мятые простыни посреди пыльной, заброшенной мансарды, освещённой только жалким лунным светом, и писать.

Маренго, таусинный, немного кобальта, капля бирюзы. Серый, чёрный. И лунный туман… Руки подскажут, какие краски взять. Я опять видел перед собой её, малышку Лу, тонущей в озере. И больше всего желал сейчас писать. Сию секунду! Пока сквозь движения проглядывает то самое, настоящее, чего я никак не могу найти ни в ней, ни в ком-то другом.

Как? Как взять это?

Руки дрогнули в желании ощутить тяжесть кисти, и даже вино обрело запах краски. Я выпил. И ещё. А Лу бросила на меня смешливый взгляд, как на глуповатого мальчишку, подсматривающего за старшей сестрой. Она всего лишь развлекалась, старалась не для меня, а для самой себя – чтобы провести время весело. Провоцировала друзей, заводила Ингольда и дразнила меня. Вернее, утирала нос – здесь не было скучно, а присутствующие никакие не интеллигенты, и вовсе не пытались их из себя строить. Это мой взгляд делал всё вокруг серым и тоскливым, неприглядным, как осеннее утро за день до начала зимы. Это я нёс мрачность и не мог улыбнуться, хотя сам затеял развлечение.

Надо же – а ведь всего несколько часов назад именно я догнал Ингольда, развязно шокировал его поцелуем и выманил за город. Смешно и удивительно.

И знаете, что я вам скажу? Именно тогда в моей голове родился план. Нет-нет, вовсе не коварный. А гениальный. Я будто бы его уже давно придумал, так давно, что успел позабыть. И теперь… Позже! Всё это позже!

Ну а чем закончилась ночь? Я напился до беспамятства. Что творил – помню смутно, и вовсе не собираюсь вспоминать. К Лу не прикоснулся, терпеливо проверял её нервы и присматривал за Ингольдом: их отношения оказались гораздо более близкими, чем оба они утверждали. Важный пункт в моём плане. И отличная стратегия: утром, ещё не протрезвевший, я укатил на такси вместе с малышкой, завладев телефонами всей компании и заручившись увещеваниями в вечной пьяной дружбе.

Глава 6. Ноа.

Если бы вы знали меня достаточно хорошо, то не поверили бы, что я так жутко напился ночью, а утром ещё и добавил, таким образом отключившись в незнакомом месте. Что есть алкоголь? Яд. Медленный яд для нерешительных самоубийц. Всегда можно передумать и остановить процесс, возобновить его в другое время, когда вдруг станет совсем невмоготу. Но, прошу заметить, яд довольно приятный, даже вкусный, если употреблять его с умом.

Мне же тогда нужно было одно: не самоубиться, а подольше не покидать малышку Лу. Я хотел её исследовать, рассмотреть со всех сторон, разузнать, из чего она сделана, такая ледяная, такая неживая. Художники-натуралисты часто ещё и отличные ботаники, например, рассматривают листочки, часами изучают цветки: смотрят, как на них садятся бабочки, как нащупывают нектарники19 в поисках наисладчайшего удовольствия, и быстрыми движениями делают наброски света и тени в своих блокнотах, а после сидят перед этюдниками и пытаются воссоздать увиденное. Но в моих руках не было ни блокнота, ни карандаша, ни даже захудалого кусочка угля, чтобы бегло изобразить Лу. А ведь изображать-то ещё было нечего.

Да, можно создать обыкновенный портрет, можно заложить сюжет… Но классика, реальность – вызывали отвращение. Что увидит зритель, кроме хрупкого тела и загадочного взгляда? Что почувствует, кроме жалости, вожделения и удивления? Ни-че-го! Но все эти чувства ни капли общего не имеют с малышкой.

Голова, перегруженная идеями и образами, гудела как трансформатор. Я лежал на чём-то мягком среди ароматов женских цветочных духов и навязчивого стирального порошка, коим пахло постельное бельё, и это несколько скрашивало тяжёлое похмелье. Было ли оно?

Я разлепил глаза и осмотрелся: тошнотворно-розовое одеяло, пушистое, как свежая сахарная вата, белый потолок без люстры. Вместо неё – точечные светильники. Сквозь двойные полупрозрачные шторы пробивался нежный солнечный свет, и комната превращалась в обиталище сказочной феи. Однако атмосферу портили тёмно-малиновые стены с неоднозначными надписями в чёрных рамках. Вообще, вся спальня не напоминала привычные русские интерьеры. Чем-то зарубежным, слизанным из простеньких сериалов, веяло ото всего, кроме этих «картин». И даже комод, выкрашенный в тот же противный, нежный розовый цвет, говорил об одном: здесь живёт ненормальная девчонка-подросток.

Приподнявшись в попытках окончательно проснуться и начать соображать здраво, я сел и принялся читать:

– Истина в вине, – дальше, мелкими буквами, – а здоровье – в воде. Но топиться лучше в белом.

Следующая таинственная фраза:

– Цель оправдывает средства, – и приписка, – если цель – спасение души, то цель оправдывает средства20.

И ещё одна:

– Жизнь коротка, искусство вечно, – внизу, тем же мелким шрифтом, – жизнь коротка, путь искусств долог, удобный случай скоропреходящ, опыт обманчив, суждение трудно21.

На другой стене фразы были написаны разными языками, и я не успел в них вчитаться, ибо белая комнатная дверь распахнулась, явив моему взору видение, сколь очаровательное, столь и воинственное: на пороге стояла малышка Лу с чёрным полотенчатым тюрбаном на голове, лицо её было спрятано под тканевой маской, а тощее тело хранил в своей утробе махровый тёмно-фиолетовый халат.

– Проснулся? – глянула она на меня холодно.

– Как видишь, – с превеликим удовольствием я потянулся и понял, что раздет. – Эй, а почему я голый?

– У себя и спроси, – хмыкнула Лу и прошла к зеркалу у стены рядом с комодом, которое я по каким-то причинам проигнорировал при беглом осмотре.

– Не помню ничего.

– Пить надо меньше.

Я наблюдал, как малышка тонкими пальчиками поправляла маску, но лицо её оставалось совершенно безразличным к тому, что она видела в отражении.

– Сам разделся. Бузил тут, что одетым спать не привык, что в уличном негигиенично, и вообще, требовал, чтобы тебя оставили в покое. Дурь и дичь. Так что, принцесса, пришлось уступить место. Ясно? – она повернулась ко мне и исподлобья посмотрела так пристально и строго, что стало смешно.

– Ах это… Ну да. Я не люблю спать в одежде.

– И в гостях?

– Везде. Кстати, а где…

– Вон, пришлось собрать. Ты раскидал своё шмотьё по всей квартире, – она указала на комод. Там, действительно, кое-как валялась моя одежда, а я и внимания не обратил. Такие мелочи…

– Прими мою великодушную благодарность.

– Клоун, – дёрнула плечиками Лу. – Одевайся, я вернусь через пять минут, тогда сообразим, что с тобой делать.

Конечно, я никуда не стал спешить. Да и зачем? Здесь, в этой квартире, можно было найти много всего, что приоткрыло бы завесу тайны. Я даже ухмыльнулся такому типичному сравнению. Первым делом, поднявшись с кровати, я распахнул шторы, за которыми пряталась солнечная, утренняя Москва. Район показался смутно знакомым, но вид из окна – обманчивая штука, – подскажет то, что захочет разум. И вот, находясь у самого МКАД, ты можешь думать, что проснулся в шаге от центра. Но меня не провести: Лу жила где-то между Садовым кольцом и ТТК22. Хотя эта информация мало что могла дать.

И всё же, вспомнив, что надо одеться, я отвлёкся от созерцания окрестностей и добрался до противного розового комода, где кучей лежали вещи. Эло не стала бы так безобразно сваливать одежду, чтобы потом она оказалась мятой и выглядела только что вытащенной из помойки. Но я сам отдался в руки Лу на эту ночь, так что не стоило возмущаться. Лениво я натянул трусы и влез в джинсы, даже не собираясь облачаться в футболку. Обойдусь. Такими пафосными утра бывали только, если я ночевал у родителей, но сегодня мне это чувство было не нужно.

В ванной всё ещё шумела вода, так что я имел возможность обследовать комнату, только делать этого не стал: взгляд зацепился за чуть выдвинутый верхний ящик моего принцессного недруга. Из него кокетливо торчал кружавчик ночной рубашки или чего-то подобного, что в огромных количествах таилось у Эло в гардеробной, что я любил непомерно и жадно. Кружавчик белый, на удивление. Осторожно выдвинув ящик, я вытащил шёлковую маечку на тончайших бретелях, невесомую, такую нежную… Уткнувшись в неё носом, вдыхал девичий, цветочный аромат. Везде они, ненавязчивые, сладковатые… Только вот Лу никак не вязалась с легкомысленностью и радостью цветущего фруктового сада.

Что же ещё пряталось в ящике? Не подумайте, у меня нет привычки копаться в чужих вещах, просто так вышло, что тогда мне захотелось ощутить ещё что-нибудь, найти важное, раскрывающее малышку больше, в том самом противоречии, что делает людей притягательными и вызывающими неподдельный, самый настоящий исследовательский интерес. Я вынул крошечные шёлковые шортики в комплект к топу, коротенькую чёрную ночнушку, наткнулся на чужеродные в этой компании ажурные чулки, под которыми покоилась будто бы столетняя, грубая, хлопковая футболка длиной чуть не до колен. И уже было собрался вернуть всё на место, как заметил в углу коробку. Самую простую, какую можно купить в любом хозяйственном магазине для хранения мелочей. Крышка была сдвинута.

Я не подумал оглянуться, не захлопнул стыдливо ящик, но осторожно отложил вещи и заглянул в удивительное нутро коробки: хотелось рассмеяться в голос от идиотской, придурковатой эйфории. Вот уж не ожидал обнаружить склад взрослых игрушек! Даже моя искушённая Эло не пользовалась заменителями тела человеческого, а у малышки хранилась целая коллекция: вибраторы всех мастей и цветов, наручники и хвосты, как из дешёвого порно, масла, гели и прочая дрянь. До самого дна я не стал докапываться, понимая, что там не найду ничего более ценного, чем лишь отдалённо похожий на живой, член. И не один. Вместо этого, едва сдерживая хохот, рвущийся наружу активнее похмельной тошноты, я вывалил богатство Лу на постель.

Вот это и нужно на холст! В розоватых рассветных облаках, невинных, неприкасаемых собрать всю пошлость и развязность грязными разноцветными пятнами, размытыми плевками на девственном поле. И пусть каждый думает, что хочет. В меру своей морали, испорченности и этики. Да!

– Ты… – начала от двери Лу и застыла. Взгляд её с меня перекинулся на постель и сделался мрачным. – Это что?

– Случайно нашёл сокровища, – хохотнул я, не в силах сдерживаться.

– Кто разрешил рыться в моих вещах? – по нарастающей давила словами малышка, в один шаг оказавшись рядом.

– Никто, – я пожал плечами и снова улыбнулся. Невозможная, глупая драма. – Прелестную маечку хотел поправить, выскользнувшую наружу.

– Гад!

Тонкая, по-русалочьи водянистая ладошка Лу с размаху оставила отметину на моей щеке. Неожиданно, но очень забавно.

– Прости. Но, может, лучше заменить пластиковые игрушки на живую плоть? Она хотя бы тёплая и податливая, неж-на-я…

– Да что б…

И снова удар, к которому я был готов. Увернувшись, схватил малышку и повалил на кровать, крепко прижав своим телом. Страха в её глазах не было, только удивление и капля обиды. Я держал тонкие запястья и тяжело дышал, предвкушая борьбу. Ощущение чужой кожи, чужого запаха – не Эло – будоражило если и не животное, то немного зверское начало, будило азарт и жажду нового.

– Зачем тебе эти штучки? Порнхаб? Онлифанс? Вебкам?23 – шептал я, поводя носом вдоль шеи Лу, отчего воздух втягивал шумно и нетерпеливо, как наркоман.

– Отвали! Не хочу я!

– А разве я тебе что-то предлагал?

– Уйди! – она попыталась меня пихнуть ногой, но силёнок не хватало.

– Дрожащая лань… Так ведь? Мы могли бы неплохо поиграть с тобой, как считаешь?

– Прекрати! Я не хочу! Не хочу! Ты залез в мои личные вещи!

– Если б не залез, оказались бы мы тогда так близко? – чтобы ещё чуть-чуть подразнить её, увериться в том, что все реакции – пустая показуха – я осторожно прикоснулся губами к мягкой коже под ушком.

– Не надо, Натан!

– Вот ты уже и имя моё вспомнила… – я продолжал, Лу сопротивлялась для вида.

– Изнасилование карается по закону!

– А разве я делаю тебе больно? Или подавляю сопротивление?

– Да!

Взгляд её застыл на моих глазах, и в нём мелькнул болотистый огонёк, блуждающий, холодно-лунный. Русалка!

– Да?

Губы наши соприкоснулись на мгновение, прошлись друг по другу взмахом птичьего крыла – игра легализована.

– Не хочу я. Нет, – твёрдо произнесла малышка и вцепилась в меня руками, которые я за секунду до этого отпустил. Но вцепилась не в желании сделать больно, а в стремлении притянуть к себе. Ближе. Ещё ближе.

– Ну, нет так нет, – безразлично бросил я, убегая от прикосновения губ. Резко подхватив неудавшуюся любовницу под спину, я поднял её и поставил прямо перед собой.

– Псих, – выдала Лу, извернулась и легонько цапнула зубками мочку моего многострадального уха.

– Извращенка! – не остался я в долгу.

– Завтрак?

– О! Никогда не откажусь.

– Вперёд!

Она выпихнула меня из комнаты, и я поплёлся по коридору в сторону кухни. Не самая большая, немного вытянутая, с двумя окнами и тёмной мебелью под дуб. Разительное отличие от спальни.

– Держи, – малышка кинула в меня жестяную банку и кивнула на кофемолку. – Вари кофе, если любишь.

– Я бы и чаем обошёлся.

– Вари, говорю. На двоих. Быстрее в себя придёшь и свалишь из моего пристанища.

– Гостеприимная хозяйка!

– Каков гость…

Я повертел в руках банку, открыл и принюхался – аромат не очень яркий, но вполне приличный. Для похмельного утра и такой вариант годился.

– Чего смотришь? Кофемолкой никогда не пользовался? – встряла Лу неожиданно грубо и даже нахально улыбаясь.

– Издеваешься?

– Да.

– У меня дома кофемашина сама всё делает.

– Буржуй?

– Нет. Гораздо приятнее…

– О?..

– Богема, – я сыпанул горсть гладких зёрен в кофемолку, и удивление малышки пропало в шуме. – Сколько ложек?

– На двоих!

– Слушай, давай чай?

– Будешь брыкаться, в два счёта тебя выставлю.

– Малышка Лу? Нет. Ингольд что-то напутал. Ты монстр.

– Очень смешно. Богема.

– Смешно – это твоя розовая комната, – не найдя ничего, кроме небольшой кастрюльки (Лу даже не подумала подсказать), я залил кофе водой и поставил варить, сам облокотившись на рабочий стол рядом с плитой. Малышка же успела нарезать хлеб и смешать в миске творог со сметаной и замороженными ягодами. Спартанский завтрак.

– Она не моя.

– А чья? Вещи-то твои.

– Мои. А комната – нет.

– Ну и? Я жду откровений.

– Да пожалуйста, – Лу со вздохом опустилась на старый деревянный стул, какие я помню ещё по тем временам, когда бабушка и дедушка были живы. Круглая сидушка ненадёжного вида и спинка, упрямо обнимающая гостя. – Это комната сестры моего брата.

– Чего? Разве сестра брата не твоя сестра?

– Нет. Потому что брату она родная, а мне – нет. Да мы и с братом не родственники. Наши родители сошлись, когда нам было уже далеко за восемнадцать. Я одна, а их двое. И где-то далеко, за тёмными морями и глухими лесами, – Лу хмуро рассмеялась, – у нас есть не совсем общая сестрёнка. Но, слава Всевышнему, мы почти не встречаемся и не можем оказывать на неё пагубное влияние.

– Пагубное? Ха. Ещё бы, с таким арсеналом в комоде.

– Если бы только это… – мрачно взглянула на меня малышка. – Кофе бежит.

– Ах ты ж, – я схватил кастрюлю за ручки и с шумом поставил на столешницу, почти бросил. – Горячо!

– Наливай. Может, полегчает.

– По тебе не скажешь, что мучаешься похмельем, – непривычно было возиться на кухне, обычно этим занята Эло, но и она почти ничего серьёзного не готовит. Но дома, там, где живут родители, кухня – место почти святое, место свершения важных разговоров, весёлых празднеств и долгих обиженных вечеров.

– Взаимно.

– Держи, – я протянул ей кружку.

– А живу я с братом, – внезапно продолжила Лу. – Сестра его съехала полгода назад к парню. Комнату отдала донашивать мне. Так что я только картинки повесила, чтоб разбавить…

– Ну… Мне даже понравилось спать в сахарной вате.

– Пошло.

– Кто бы говорил.

– Ага. Ну а ты, Натан. Чем живёшь?

– Ваша ненаглядная Льдинка не говорил? – кофе оказался слишком крепким, и я, оставив чашку на столе, подобрался к окну. Вид почти ничем не отличался от комнатного, только теперь я понял, что день перевалил за полдень. Во всяком случае, солнце стояло слишком высоко и для утра, и для вечера.

– Говорил. Натан – художник. Но кто поверит?

– Ты? Нет? – я не сводил взгляда с улицы. Хотелось убедить малышку в том, что она рулевой и держит вожжи в своих руках.

– И это прямо-таки твоя работа?

– Если так можно сказать.

– Значит, талант?

– Талант.

– И что ты рисуешь? – она подошла и едва ощутимо изобразила что-то на моей голой спине. Мурашки.

– Пишу, – я подождал, пока Лу успокоится и прекратит заниматься ерундой, но ей, похоже, доставляло удовольствие обозначать прикосновения. – Тебе не понравится.

– Почему?

– Современное искусство нравится меньшинству.