Гоблин Марат и гамак вечности

– Отпустите! – завопил он, дрыгая ногами.

– Искусство не для тех, кто приходит только разрушать, – спокойно произнесла Мадонна.

Ангелы взмыли вверх, подняв гоблина в воздух, затем развернулись и с силой вышвырнули его из картины.

В зале галереи раздался глухой хлопок. Марат вылетел из полотна, как пробка из бутылки, и рухнул на паркетный пол, прокатившись до самой стены. Посетители вскрикнули, экскурсовод прижала ладонь к груди.

Картина вновь стала неподвижной. Мадонна стояла спокойно, младенец больше не плакал, папа Сикст смиренно склонился, а ангелы задумчиво смотрели вниз, словно ничего и не произошло. Только зелёная занавесь в верхней части полотна казалась чуть более взволнованной, чем прежде.

И грязный след соплей на ткани остался – отвратительный, мутно-зелёный, нелепый мазок на величественной складке занавеси. Он нарушал гармонию, резал глаз, как фальшивая нота в стройном хоре, и казалось, что сама краска полотна брезгливо отстраняется от этого пятна.

Марат вскочил, потирая уши. Они горели и пульсировали, словно в них всё ещё вонзались ангельские пальцы.

– Дураки, – сказал он, отряхиваясь.

И было непонятно, к кому он обращается: к ангелам, папе Сиксту или к посетителям галереи. Возможно, ко всем сразу.

Никто ему не ответил. Люди молча отвернулись. Экскурсовод, побледневшая, но сохранившая внешнее достоинство, быстро собрала группу и повела её дальше, словно старалась увести слушателей от дурного сна. Они остановились у большой, почти во всю стену, картины «Ночной дозор».

Полотно поражало движением и светом. Из темноты выступала группа вооружённых людей – мушкетёров и горожан в чёрных камзолах с белыми воротниками. В центре, залитые золотистым светом, стояли капитан в чёрном с красной перевязью через грудь и его лейтенант в светлом костюме. Лица, жесты, развевающиеся знамена, блеск металла – всё словно находилось в движении. Свет вырывал фигуры из густой тени, создавая ощущение глубины и напряжённого ожидания.

– Это произведение мастера Рембрандта ван Рейна, – начала экскурсовод, голос её постепенно обретал прежнюю уверенность. – Картина написана в XVII веке и официально называется «Выступление стрелковой роты капитана Франса Баннинга Кока». Основная композиция построена на контрасте света и тени. Рембрандт нарушил традицию статичного группового портрета: вместо спокойного позирования мы видим движение, момент выхода отряда на службу. Это не просто изображение людей, это драматургия света, объединяющего персонажей в едином действии.

Посетители внимательно всматривались в лица, в детали одежды, в загадочную девочку с курицей на поясе, сияющую золотым пятном в глубине сцены.

Марат стоял позади всех, слушал и морщился. Он не любил, когда ему что-то объясняли с таким важным видом. «Драматургия света», «композиция», «движение» – всё это звучало для него подозрительно.

– Проверим, – пробормотал он.

Он снова щёлкнул пальцами.

И в тот же миг оказался внутри картины.

Свет, густой и тёплый, ударил ему в глаза. Воздух пах порохом, кожей и влажной древесиной. Вокруг него были люди – высокие, крепкие, вооружённые мушкетами, шпагами, алебардами. Их сапоги стучали по каменной мостовой, знамя колыхалось над головами.

Марат оказался прямо посреди строя.

Рядом с ним щёлкнул курок. Несколько шпаг с металлическим свистом вылетели из ножен и тут же упёрлись в его грудь и горло. Мушкеты поднялись, направленные ему в лицо. Один из стрелков стиснул зубы, другой прищурился, оценивая расстояние.

Капитан дозора – высокий мужчина в чёрном, с алой перевязью и решительным лицом – шагнул вперёд. Его глаза сверкнули в золотистом свете.

– Ты кто такой? – закричал он, и голос его перекрыл гул шагов и звон металла.

Марат медленно оглядел острия шпаг, которые дрожали в нескольких сантиметрах от его живота, и нервно сглотнул.

Впервые за долгое время он почувствовал, что оказался не самым опасным существом в помещении.

– Я? Марат, гоблин! – заикаясь, произнёс он, чувствуя, как острия шпаг неприятно холодят кожу.

Стрелки переглянулись. В их взглядах читалось искреннее недоумение: ни о каких гоблинах они отродясь не слышали.

– Это шпион! – вдруг завопил барабанщик, щуплый юнец с раскрасневшимися щеками, прижимая к боку барабан. – Я узнал его! Он шпионил в пользу врагов Марии Медичи!

Имя прозвучало весомо и страшно. Этого оказалось достаточно.

– Арестовать его! – вскричал капитан.

Солдаты действовали быстро и слаженно. Две пары крепких рук схватили Марата за плечи, третья вывернула ему кисть, четвёртая сдёрнула с пояса кривой нож. Его уши дёрнули так, что он взвизгнул, а шпаги прижались к рёбрам.

– Нет, нет, идиоты! – орал Марат, дрыгая ногами. – Я не шпион! Я гоблин! Отпустите меня!

– В тюрьму его! – отрезал капитан. – А потом передадим его Святой инквизиции!

Слово «инквизиция» прозвучало как приговор. Стрелки одобрительно загудели.

– Да! Да! Наказать шпиона!

Поняв, что дело запахло палёным и что перспектива знакомства с инквизиторскими инструментами ему совсем не улыбается, Марат поспешно пробормотал заклинание. Он щёлкнул пальцами – на этот раз почти без ошибки.

В воздухе вспыхнула зеленоватая искра.

Капитан, барабанщик и ещё двое мушкетёров вдруг съёжились, их лица вытянулись, мундиры затрещали по швам. Кожа покрылась влажной слизью, руки втянулись в туловище, ноги укоротились и раздвинулись в стороны. Через мгновение на мостовой вместо вооружённых людей сидели четыре огромные, пупырчатые жабы в обрывках кружев и перевязей. Одна из них, ещё с красной капитанской лентой, обвисшей через скользкое тело, растерянно моргнула выпуклыми глазами.

– Ква-а-а! – огласило зал.

Жабы заквакали и в панике запрыгали по помещению, оставляя влажные следы на камнях. Барабанщик-жаба попытался ударить по барабану перепончатой лапой, но лишь жалобно хлюпнул.

– Колдовство! – заорал молодой лейтенант, побледнев. Он выхватил шпагу и бросился на Марата, намереваясь проткнуть его насквозь.

Но гоблин извернулся, как уж, и в последний момент снова щёлкнул пальцами.

Мир завертелся, краски растянулись в полосы – и он вылетел из картины, словно выброшенный ядром.

Глухой удар. Марат рухнул на пол галереи и с размаху стукнулся лбом о мраморную колонну. В глазах у него вспыхнули искры – настоящие, золотистые, рассыпающиеся веером. На секунду ему показалось, что они прожгут ковёр, лежавший на холодном мраморе. Он застонал, схватился за голову и перекатился на бок.

В зале воцарилась гробовая тишина. Посетители медленно повернулись к картине. Там, где только что гордо выступала стрелковая рота, теперь красовалась странная сцена: вместо вооружённых людей по освещённому пространству прыгали и квакали крупные жабы. Одна из них стояла на задних лапах, словно всё ещё отдавая приказ, другая держала барабан, третья нелепо пыталась вскарабкаться на пушечное колесо. Знамя свисало над ними, придавая происходящему ещё более абсурдный вид.

– Это фальшивая картина! – возмутился кто-то из посетителей. – Это картина про земноводных, а не «Ночной дозор»! Нам подсунули фальшивку! В этой галерее нет настоящих картин!

Слова подхватили другие.

– Мошенничество!

– Обман!

– Мы требуем объяснений!

В галерее начался скандал. Люди размахивали руками, указывали на полотно, перебивали друг друга. Кто-то грозил жалобой в городскую управу, кто-то требовал вернуть деньги – хотя вход был свободный.

Экскурсовод, бедная солидная женщина, отчаянно пыталась сохранить порядок. Она прикрывалась зонтиком, словно щитом, от наседавших мужчин и женщин, которые тянулись к ней с обвинениями и вопросами. Очки её перекосились, причёска начала распадаться.

– Это… это временный эффект! – лепетала она. – Возможно, реставрационные работы… особый ракурс света…

Но её никто не слушал.

Прибежал директор галереи – полный господин с потным лбом и развевающимся галстуком. За ним семенила секретарша с папкой в руках и испуганными глазами. Директор пытался перекричать толпу, размахивал руками, но в ответ получил поток упрёков. Кто-то толкнул его в плечо, кто-то задел локтем секретаршу, папка упала, бумаги рассыпались по полу.

Словесная перепалка быстро переросла в суматоху: один посетитель попытался дёрнуть раму картины, другой схватил его за рукав, началась потасовка. В зале гремели шаги, раздавались крики, зонтик экскурсовода описывал в воздухе отчаянные дуги.

А Марат сидел в углу, потирая ушибленный лоб, и тихо хихикал. Его глаза блестели злорадством. Он не ожидал, что простая шалость вызовет такой переполох в этом учреждении, где люди ходили с умными лицами и говорили о «культурном коде». Теперь же их благородные разговоры растворились в криках и обвинениях.

Гоблин довольно оскалился. Искусство, похоже, оказалось куда более хрупким, чем он предполагал.

Пока администрация выясняла проблему с посетителями при помощи кулаков, крика и зуботычин, Марат продолжил свой поход по картинной галерее. Он прошмыгнул вдоль стены, стараясь держаться подальше от особенно ретивых ценителей искусства, и остановился у огромного полотна «Утро в сосновом лесу» мастеров Шишкина и Савицкого – эти имена он прочитал на табличке под тяжёлой золочёной рамой.

Он долго рассматривал медведей, которые играли среди вековых деревьев, в туманной прохладе раннего утра, и решил, что ничего плохого не случится, если немного подразнить этих животных.

Не теряя времени, он произнёс заклинание – и в третий раз его втянуло в полотно.

Он оказался в лесу. Вокруг стояли высокие сосны с тёмной корой, их стволы уходили вверх, теряясь в лёгкой дымке. Сквозь ветви просачивался мягкий, золотистый утренний свет. В воздухе пахло смолой, сырой древесиной и прелыми иголками. На поваленном дереве, покрытом мхом, лежала влажная роса. Где-то в глубине леса перекликались птицы.

Трое медвежат возились на стволе поваленной сосны. Они были ещё неуклюжи: пушистые, с круглыми ушами и блестящими глазами-бусинами. Один балансировал на бревне, смешно расставив лапы, другой карабкался вверх, цепляясь когтями за кору, третий уже съехал вниз и сердито фыркал, стряхивая с морды щепки.