Гоблин Марат и гамак вечности

Вот и сегодня гоблин решил появиться в Инвойсе, чтобы напомнить жителям о своём существовании. В хибарке, где стены пропахли сыростью и мышами, он щёлкнул пальцами, и гоблинская магия, вязкая и густая, словно болотный туман, послушно сомкнулась вокруг него. Воздух в центре города дрогнул, будто над раскалённой мостовой, и из этой дрожи стала проступать зелёная голова – сначала контур, затем плоть, уши, вытянувшиеся в стороны, как паруса. Глаза вспыхнули мутноватым жёлтым светом, нос с крючком обозначился резкой тенью. Потом из пустоты вывалились руки – тонкие, жилистые, с длинными пальцами и грязными ногтями; следом возникли ноги в потертых сапогах, неуклюже повисшие в воздухе. И лишь затем, с лёгким чавкающим звуком, пространство уступило место его туловищу – груди в старом сюртуке и непропорционально широкому заду, который материализовался последним, словно магия не спешила брать на себя такую ответственность. Воздух схлопнулся, и Марат полностью оформился в своей привычной телесности.

– Опля! – произнёс он, оглядываясь с видом хозяина, вернувшегося в собственные владения.

Редкие прохожие, заметив гоблина, шарахнулись в стороны, прижимая к груди сумки и детей. Они знали: простой разговор с ним неизбежно перерастёт в конфликт, а любое приветствие может закончиться тем, что Марат, прищурившись, неожиданно плюнет в лицо собеседнику, полагая, что тем самым соблюдает форму светского обмена любезностями. Его плевок представлял собой густую, вязкую смесь едкой кислоты и чего-то рвотно-приторного, что оставляло на коже красные пятна, разъедало ткань и источало запах, способный вызвать у впечатлительного человека слёзы и философские размышления о бренности бытия. Следы от такого «знака внимания» сходили неделями, а воспоминания – годами.

Да и сам Марат благоухал так, словно в его карманах одновременно протухла рыба, скис суп и умерла надежда на проветривание. От него тянуло болотной тиной, сырой шерстью, старым табаком и чем-то ещё, не поддающимся определению, но настойчиво вторгающимся в человеческое обоняние и надолго там поселяющимся. Этот запах шёл впереди него, предупреждая о приближении лучше всякого колокола.

Итак, Марат оказался на центральной площади Инвойса – широкой, вымощенной серым камнем, отполированным тысячами подошв. В центре возвышался фонтан с потемневшей статуей основателя города; по краям площади стояли дома с узкими окнами и коваными балконами, где обычно сушилось бельё и обсуждались чужие беды. Сегодня окна были приоткрыты осторожно, как веки у человека, притворяющегося спящим. Лавки спешно закрывали ставни, а голуби, встревоженные магическим всплеском, метались под карнизами.

И среди этого привычного городского ландшафта выделялся огромный золотисто-серебряный автомобиль – вытянутый, как хищная рыба, блестящий и неприлично роскошный. Это был лимузин «Роллс-Ройс» королевского класса: длинный кузов с идеально выверенными линиями, массивная хромированная решётка радиатора, над которой возвышалась фигурка, словно застывшая в полёте; фары – как холодные глаза, скрывающие в себе мощные светодиодные системы; многолитровый двигатель, скрытый под тяжёлым капотом, способный разогнать эту махину плавно и бесшумно, почти без вибраций. Салон, отделанный кожей высшей выделки и редкими породами дерева, был рассчитан на то, чтобы пассажиры забывали о существовании внешнего мира. Подвеска сглаживала неровности так, будто дорога заранее извинялась за свои недостатки, а многослойная шумоизоляция отрезала уличный шум, превращая поездку в медитацию на тему богатства.

Но гоблин не знал ничего о «Роллс-Ройсе», как и вообще об автомобилях. Он видел разъезжающий транспорт и считал это разновидностью человеческой магии, громоздкой и чрезмерно блестящей. В его понимании люди просто заколдовывали металлические коробки, заставляя их мчаться по камню без лошадей. Он был невежественен и не разбирался в научно-техническом прогрессе, зато прекрасно разбирался в том, что блеск часто означает ценность. А ценность, по его мнению, существовала лишь для того, чтобы её присвоить или хотя бы испортить.

– Так, так, – пробурчал Марат, обходя лимузин, как мясник обходит тушу, прикидывая, с какого бока удобнее начать. Он прищурился, увидев собственное отражение в безупречно гладкой золотисто-серебряной поверхности, и, не долго думая, высунул шершавый зелёный язык. Лизнул медленно, со знанием дела, будто пробовал на вкус монету. Металл отозвался холодом и лаковой горечью. Гоблин пожевал губами, поморщился и с презрением сплюнул на мостовую: в блеске не оказалось ни единой крупицы настоящего золота – только краска, ровная, плотная, наглая в своём притворстве. Слюна его, едкая и мутная, зашипела на лакированной поверхности, оставив тусклое пятно, будто машина внезапно покрылась болезнью.

– Обманка, – недовольно произнёс он, но интереса не потерял.

Он щёлкал пальцами по корпусу, наклонял голову, прислушиваясь к глухим и звонким откликам металла, словно надеялся услышать внутри стук спрятанных сокровищ. Потом провёл по двери ногтями – длинными, кривыми, жёсткими, как орлиные когти. На безупречном лаке тут же появились уродливые светлые полосы, пересекающие блеск, как шрамы на лице аристократа. Гоблин не знал, что такое «чужая собственность»; для него всякая вещь, попавшаяся под руку, была либо игрушкой, либо добычей, либо поводом для эксперимента.

Он дёрнул за ручку – и дверь неожиданно поддалась. Возможно, водитель и вправду отбежал ненадолго, оставив машину без присмотра, рассчитывая на порядочность горожан, или просто спешил в платный туалет, доверившись спокойствию площади. Хмыкнув, Марат проворно вскарабкался внутрь и уселся за руль, утонув в мягкости кресла.

Перед ним раскрылась приборная панель – целый алтарь человеческой техники. Круглые шкалы со стрелками, аккуратно размеченные цифрами; спидометр, обещающий невозможные скорости; тахометр, отсчитывающий обороты невидимого сердца машины; индикаторы топлива, температуры, давления; крошечные огоньки, готовые вспыхнуть зелёным, жёлтым или красным предупреждением. Между ними – экран, гладкий и чёрный, словно застывшее зеркало, в котором отражалась его искажённая физиономия. Всё это мерцало, светилось, манило, но для Марата было бессмысленным набором человеческих символов – таинственных знаков, которыми люди, по его убеждению, заклинали металл.

– Ерунда какая-то, – бормотал он, дёргая рычаги, нажимая кнопки, тыкая пальцами в панели и с силой продавливая педали. Он был уверен, что магия раскрывается через наглость.

Но сработала не магия – техника. Внутри машины мягко, уверенно ожил двигатель. Фары вспыхнули холодным светом. Глубокое «фррррр» прокатилось по корпусу, и тонкая вибрация прошла по рулю, сиденью, полу, передавшись прямо в позвоночник гоблина. Марат взвизгнул, глаза его округлились: ему показалось, что он оказался внутри огромного металлического дракона, который проснулся и собирается его переварить. В панике он вдавил ногу в педаль акселератора.

Лимузин рванул вперёд с неожиданной для своей массивности стремительностью. Каменная мостовая вздрогнула под колёсами. Первая же преграда – деревянная скамейка – разлетелась щепками, будто была сухой соломой. Огромный кувшин с цветами опрокинулся, разбился, и земля с корнями и лепестками разлетелась по площади. На гладком корпусе машины образовалась вмятина – едва заметная, но всё же нарушившая прежнее совершенство.

Гоблин, отброшенный вперёд, судорожно вцепился в руль, чтобы не впечататься лбом в ветровое стекло. Некоторое мгновение он не понимал, что происходит, только чувствовал движение, слышал рёв двигателя и видел, как площадь стремительно отступает назад. И вдруг до него дошло: дракон слушается его рук. Он управляет этой блестящей тварью. Ядовитая улыбка медленно расползлась по его лицу, обнажив неровные зубы; глаза заблестели восторгом, в котором смешались злоба и азарт первооткрывателя.

Тем временем лимузин помчался по дорогам и узким улочкам Инвойса. Люди в страхе разбегались, прижимаясь к стенам; женщины кричали, дети плакали. Куры, выскочившие из дворов, тревожно кудахтали и взлетали на заборы, собаки захлёбывались лаем, не понимая, на кого именно нападать – на блестящую махину или на сидящего внутри гоблина.

Бургомистр, вышедший на балкон ратуши, чтобы оглядеть город и вдохнуть утренний воздух, застыл, вцепившись в перила. Его круглое лицо побледнело, глаза выкатились так, будто собирались покинуть пределы глазниц, а рот открылся в немом протесте против происходящего. Он видел, как по его аккуратному, упорядоченному Инвойсу несётся чуждая стихия.

– Катастрофа! Безобразие! – выдавил он, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле.

Марат крутил баранку, не замечая, как за ним бежит водитель – высокий мужчина в строгом тёмном мундире с серебряными пуговицами, в фуражке с эмблемой, перекошенной от спешки. Его обычно безупречная выправка исчезла: он размахивал руками, кричал, задыхался, но продолжал преследование, будто надеялся силой воли остановить автомобиль.

Через несколько мгновений к погоне присоединились две полицейские машины. Их мигалки вспыхнули синим и красным, сирены завыли протяжно и отчаянно. Колёса взвизгнули на поворотах, офицеры с напряжёнными лицами переговаривались по рациям, пытаясь перекрыть улицы.

Но Марат уже вошёл во вкус. Лимузин, тяжёлый и длинный, сносил всё на своём пути. На одной из площадей он задел постамент с памятником какому-то заслуженному генералу – бронзовая фигура покачнулась и рухнула, подняв облако пыли. На клумбах колёса размазывали по мостовой яркие тюльпаны и лилии, превращая их в бесформенное месиво. Витрина кондитерской разлетелась осколками, когда машина, не вписавшись в поворот, пронеслась прямо сквозь стекло; пирожные и торты взлетели в воздух, осыпая капот кремом и бисквитной крошкой.

Он мчался по узким улочкам, едва не задевая стены домов, и каждый поворот сопровождался грохотом, треском, криками. Торговцы бросали тележки, старики прятались в подворотнях, дети разбегались, как вспугнутые воробьи. Лимузин ревел, фары метались по фасадам, отражаясь в окнах, и весь город, казалось, дрожал от этой безумной гонки.

А за рулём, вцепившись в баранку и хохоча пронзительным, режущим слух смехом, сидел гоблин Марат, впервые в жизни почувствовавший, что человеческая «магия» может служить ему не хуже собственной.

Конечно, так долго продолжаться не могло. На очередном повороте, где дорога сужалась и шла вдоль старого деревянного забора, Марат слишком резко дёрнул баранку. Тяжёлый «Роллс-Ройс» занесло, колёса визгнули, корпус с треском проломил доски, и лимузин, словно огромная блестящая рыба, перелетел через ограду и рухнул прямо в речку. Вода всплеснула мутным фонтаном, разметав в стороны раков и перепуганных рыб; серебристые спины мелькнули в мутной глубине, а тина поднялась со дна густым облаком. Мотор захлебнулся, издав жалобное бульканье, фары мигнули и погасли, оставив под водой тусклый, быстро гаснущий отблеск.

На мосту, взвизгнув тормозами, остановились полицейские машины. Дверцы распахнулись почти одновременно, и пятеро сотрудников правопорядка выскочили наружу с таким видом, будто собирались штурмовать вражескую крепость. Они потрясали дубинками и револьверами, выкрикивая угрозы, в которых тюрьма звучала лишь как прелюдия к куда более изощрённым неприятностям. Их сапоги грохотали по доскам моста, лица были перекошены праведным гневом и речной сыростью, уже витавшей в воздухе.

– В тюрьму посадим на сто лет! – вопил капитан, багровый, широкоплечий мужчина с густыми усами, закрученными кверху, словно два боевых крюка. Его мундир сидел безупречно, но сейчас пуговицы едва не отрывались от напряжённой груди, а фуражка съехала набок, придавая ему вид человека, которого только что оскорбили лично и публично.

– В наручники его и дубинкой по морде! – вторил помощник, худощавый, с острым носом и вечно прищуренными глазами, будто он заранее подозревал мир в преступных намерениях.

Остальные трое не отличались красноречием, но компенсировали это интонацией. Они обещали гоблину такую взбучку, что, по их словам, он навсегда забудет, как выглядит город Инвойс, а заодно и собственное имя. Один стучал дубинкой по ладони, другой проверял барабан револьвера, третий просто скалился, предвкушая поимку.

Тем временем виновник событий приуныл. Внутри кабины было тесно, темно и стремительно становилось мокро. Холодная речная вода заполняла салон, поднимаясь к коленям, к бёдрам, к животу. Машина погрузилась наполовину – речка была неглубокой, но для Марата этого хватало. Воду он не любил, как и все гоблины, леприконы и орки: она казалась им враждебной, лишённой твёрдости, к которой они привыкли, лишённой надёжной почвы под ногами. Он метался по кабине, скользя по кожаным сиденьям, дёргал ручки, толкал дверь плечом, но та не поддавалась – вода давила снаружи.

А тут, ругаясь и проклиная всё на свете, в речку полезли полицейские. Они фыркали и втягивали воздух сквозь зубы – вода была ледяной. Раки, потревоженные падением машины, цеплялись клешнями за их ботинки, стараясь пробить кожу и подошву, рыбы в панике тыкались им в животы и бёдра, отчего служители порядка вздрагивали и ругались ещё громче.

– Только попадись нам! – орал капитан, размахивая дубинкой и указывая ею прямо на силуэт гоблина за стеклом.

Марат понял, что всё серьёзно. Его обычная наглость растворилась вместе с остатками сухого пространства в салоне. Он щёлкнул пальцами, бормоча заклинание вполголоса, но от страха перепутал буквы, переставил звуки местами – и магия, всегда капризная, отозвалась неожиданным образом.

В следующее мгновение он исчез из тонущего лимузина и очутился в странной пустыне, которая на карте именовалась как Барханы мертвеца – жуткое место на отдалённой планете. Вокруг тянулись бесконечные волны песка, серо-жёлтого, будто выжженного чужим солнцем. Небо было бледным, почти безжизненным, воздух дрожал от зноя. Между барханами торчали обломки древних сооружений – полуразрушенные колонны, покосившиеся саркофаги, обнажённые ветром кости неизвестных существ. В песке шевелились тени: огромные тарантулы с чёрными блестящими телами и мохнатыми лапами выползали из нор, а из-под дюн временами показывались иссохшие фигуры мумий, медленно бредущих в поисках хоть какой-то цели. Тишина там была такой плотной, что звенела в ушах.

Как он возвращался домой – отдельная история, полная ужасов, случайных союзов, предательств и весьма болезненных столкновений с местной фауной. Достаточно сказать, что к концу пути Марат стал гораздо осторожнее с произношением заклинаний.

А вот «Роллс-Ройс» ремонту не подлежал. Его списали, признали утратой, достойной отдельной статьи в городском бюджете. Репортёры со смаком описывали безумную езду гоблина в королевском лимузине, соревнуясь в яркости заголовков и восклицательных знаков. Ведь на этом автомобиле ездил сам принц Эдуард Смоккинг Второй – высокий, статный мужчина с безупречной осанкой, холодным аристократическим профилем и тщательно подстриженной бородкой. Он предпочитал тёмные фраки, белоснежные перчатки и смотрел на мир так, будто тот был создан для его удобства.

Теперь же его роскошный автомобиль превратили в подобие подводной лодки, наполненной илом и речной живностью. Кожаный салон пропитался водой, панели покрылись мутными разводами, драгоценная отделка потускнела, электроника вышла из строя, а безупречный кузов украшали вмятины, царапины и следы цветочного крема из кондитерской. Принц был вне себя. Он не просто выражал недовольство – он кипел.

Озлобленные полицейские, не сумевшие схватить гоблина, арестовали водителя, обвинив его в том, что он оставил автомобиль незапертым. Все городские убытки – сломанные скамейки, уничтоженные клумбы, разбитые витрины, поваленный памятник – списали на принца, ведь беспорядки творились на его лимузине. Эдуард Смоккинг Второй не просто ругался; он, сверкая глазами, обещал поймать гоблина Марата и повесить за уши на самой высокой башне Инвойса.

Но найти гоблина к тому моменту было невозможно. Он носился по Барханам мертвеца, спасаясь от пустынных тарантулов и медлительных, но настойчивых мумий, проваливаясь в раскалённый песок и проклиная тот день, когда впервые сел за баранку «Роллс-Ройса».

(4 марта 2026 года, Винтертур)

Как гоблин Марат посетил картинную галлерею

Гоблина Марата никогда не интересовало искусство. Его, если быть точным, кроме золота вообще ничего на свете не интересовало. Золото – звонкое, тяжёлое, жёлтое, пахнущее властью и жадностью. Ну, может, ещё пожрать. И пожрать не что-нибудь приличное, полезное и одобренное диетологами, а наоборот – гадкое, едкое, вызывающее у нормального существа содрогание. Он мог с аппетитом умять жирную жабу, тушённую в густом соусе из толчёных скорпионов и прелого камыша; мог с хрустом перегрызть крысе хребет и потом испечь её прямо в золе, не удосужившись ощипать; а иногда, если был особенно голоден и ленив, сжирал добычу сырой – с шерстью, с писком, с хлюпающей внутренностью, которая приятно растекалась по его клыкам. После таких трапез он довольно облизывался, и от него начинало пахнуть ещё хуже, чем обычно.

И тем удивительнее было то, что Марат вдруг оказался в картинной галерее, открывшейся неделю назад в городе. Если честно, он попал туда вовсе не целенаправленно, а совершенно случайно. Прогуливаясь по улицам Инвойса и размышляя, какую бы пакость учинить на этот раз – подменить ли вывески на лавках, заколдовать ли водосток, чтобы из него текла липкая слизь, – он наткнулся на широко распахнутые двери и аккуратную табличку: «Картинная галерея. Высокое искусство. Вход свободный».

Слова «галерея» и «искусство» показались ему подозрительными. Они звучали так, будто их произносили с придыханием и закатыванием глаз, словно это были не обычные слова, а замысловатое заклинание. «Га-ле-ре-я… ис-кус-ство…» – беззвучно шевелил он губами, прикидывая, не скрывается ли за ними ловушка или магическая формула. Но двери были открыты, изнутри доносился тихий гул голосов, а главное – вход разрешался бесплатно. А бесплатно Марат любил больше всего на свете, иногда даже больше, чем золото.

Он осторожно шагнул внутрь.

Зал оказался просторным, светлым, с высокими потолками и мягким рассеянным светом, льющимся из скрытых ламп. Стены были увешаны картинами в тяжёлых золочёных рамах. Люди медленно передвигались от одной работы к другой, склоняли головы, складывали руки за спиной и с умным видом всматривались в мазки.

Здесь можно было увидеть полотна Рубенса, Айвазовского, Репина. Рядом висели работы Леонардо да Винчи, Рембрандта, Веласкеса, Ван Гога, Клода Моне, Гойи, Караваджо, а также мастеров Востока – Хокусая с его волнами, китайского живописца Ци Байши с тонкими изображениями креветок и бамбука, персидские миниатюры, полные изящных деталей и золота.

Посетители тихо ахали, переглядывались, шептали что-то о свете, композиции и внутреннем напряжении цвета. В центре зала стояла экскурсовод – солидная женщина лет пятидесяти с аккуратно уложенными седыми волосами, в строгом тёмном костюме и с тонкими очками на цепочке. Её голос был поставлен, спокоен и наполнен уважением к предмету. Она держалась с достоинством, как жрица в храме прекрасного.

– Перед вами картина «Сикстинская мадонна», – произнесла она, указывая на полотно. – Автор – Рафаэль Санти, великий мастер Высокого Возрождения. Картина была написана в начале XVI века для монастыря Святого Сикста. Обратите внимание на мягкость линий, на небесный фон из облаков, в которых угадываются лики ангелов. Мадонна с младенцем словно выходит к зрителю, ступая по облакам. Внизу – святая Варвара и папа Сикст Второй. А два ангелочка, задумчиво опирающиеся на край, стали одним из самых узнаваемых образов в истории искусства…

Марат долго рассматривал картину. Он щурился, наклонял голову, подходил ближе, отходил назад, даже принюхался, будто надеялся уловить запах золота под краской. Ничего, кроме холста и масла, он не почувствовал.

– Какая ерунда! – фыркнул он наконец.

В зале стало тихо. Люди обернулись почти одновременно, и на их лицах отразилось одно и то же выражение – смесь раздражения и тревоги. Никто не хотел общаться с гоблином. Его знали. Его запах уже начал медленно распространяться по помещению, разрушая атмосферу возвышенности.

Экскурсовод солидно закашляла в кулак, стараясь сохранить самообладание. Скандал в её планы не входил.

– Что вам не понравилось, господин гоблин? – поинтересовалась она с подчеркнутой вежливостью.

– Всё! – хмыкнул Марат, шевеля длинными зелёными ушами. – Просто размазанная краска по холсту. Кто-то взял кисточку, поводил туда-сюда – и готово. И на это нам, людям и гоблинам, тратить время?

В зале раздались возмущённые вздохи.

– Это искусство! Наш культурный код! – воскликнула экскурсовод, и в её голосе впервые прозвучала искра подлинного чувства. – Это то, что делает нас больше, чем просто существами, озабоченными едой и золотом. Это память поколений, мысль, воплощённая в цвете и форме!

Марат презрительно скривился, но в глубине его маленьких глаз мелькнуло нечто похожее на растерянность – словно он впервые столкнулся с чем-то, что нельзя было ни укусить, ни украсть, ни обратить в золото.

Однако гоблин не хотел сдаваться и потому, скрестив руки на груди и покачиваясь с пятки на носок, спросил с вызывающей ленцой:

– И что это ваш Рафаэль Санти хотел этим сказать? Что какая-то баба сидит с ребёнком, перед ней склонился старикан, а вокруг летают придурки с крыльями?

– Какое кощунство! Какое невежество! Какая наглость! – заохали посетительницы, прижимая к груди сумочки и веера. Мужчины побагровели от гнева, челюсти у них напряглись, кулаки сжались, и лишь уважение к месту удерживало их от того, чтобы немедленно вытолкать Марата на улицу. Экскурсовод побледнела, словно сама стала частью полотна, и произнесла, стараясь сохранить достоинство:

– Господин гоблин… там идёт серьёзный разговор. Папа Сикст Второй склонился перед Мадонной и говорит ей…

– А что именно говорит? – лениво перебил Марат, ковыряя когтем в зубе.

Женщина запнулась. Она знала о символике, о богословских смыслах, о композиции и эпохе, но сформулировать конкретную фразу, которую папа якобы произносит, оказалось неожиданно трудно. В её глазах блеснула растерянность.

Марат мгновенно уловил это. Он захохотал – тонко, противно, с подвыванием.

– Ладно, я сам спрошу!

– Как? – не поняла экскурсовод.

Гоблин не стал ничего объяснять. Он щёлкнул пальцами.

И все присутствующие увидели невозможное: его зелёное тело, словно втянутое невидимой воронкой, вытянулось, стало плоским, затем мягко проскользнуло сквозь поверхность холста. Марат буквально вошёл в картину, и теперь его фигура стояла между Мадонной с младенцем и папой Сикстом Вторым.

Внутри полотна всё ожило.

Облака заколыхались, словно под порывом ветра. Мадонна отшатнулась, прижав к себе младенца. Тот испуганно заплакал, и его крошечные пальцы вцепились в складки материнской одежды. Папа Сикст вздрогнул, вскочил на ноги и поспешно перекрестился, его лицо побледнело.

Над Маратом с гневным шелестом закружили ангелы. Их крылья трепетали, как у рассерженных пчёл, и воздух вокруг наполнился напряжённым гулом.

– Вы кто такой? – спросил папа Сикст, стараясь придать голосу твёрдость.

Марат сплюнул ему под ноги – плевок зашипел на мраморной поверхности облака.

– Я – Марат! Слыхали?

– Это демон! Это Сатана! – запричитал священнослужитель. – Изыди!

Мадонна гневно сверкнула глазами. В её взгляде не было паники – только холодное, строгое осуждение.

– Что делает это нечестивое существо в картине? В моей картине?

– Хочу узнать, о чём вы тут болтаете, – насмешливо ответил Марат. – А то в галерее все стоят, смотрят, вздыхают – и никто не понимает, о чём могут разговаривать старик и женщина с ребёнком. Алименты требуете? Или денег в качестве пособия? Или шантажируете этого дурака? – и он ткнул когтем в папу Сикста.

После этого, совершенно бесстыдно, гоблин схватил край зелёной занавеси, ниспадавшей сверху, и с громким, отвратительным звуком высморкался в неё. Слизь густо растянулась по ткани, оставив липкий след, совершенно неуместный среди возвышенной гармонии красок.

Тут вперёд выступила святая Варвара. Её лицо, прежде спокойное и мягкое, стало строгим. В её глазах вспыхнуло негодование.

– Ты не понимаешь, где находишься, – произнесла она твёрдо. – Здесь изображена тайна воплощения, смирение и жертва. Это не сцена для твоих насмешек.

– Тайна? – передразнил Марат. – Да это просто нарисованная болтовня!

– Болтовня? – тихо переспросила Мадонна. – Это разговор о судьбе мира. О страдании, которое предстоит моему Сыну. О вере и надежде.

– Красиво сказано, – хмыкнул гоблин. – Но звучит как пустые слова.

Ангелы, до сих пор кружившие над ним, вдруг резко снизились. По молчаливому знаку Мадонны они одновременно схватили Марата за длинные зелёные уши. Гоблин взвыл – впервые за всё время не от злобы, а от настоящей боли.