«Нотариус для дракона, или Заверено магией»

— Нам нужен нотариус, — сказала Вера. — Не толмач. Не юрист. Нотариус. Человек, который читает каждую строчку и не подписывает, пока не поймёт каждое слово. Человек, которому поверят обе стороны. — Она помолчала. — У нас таких нет. Здесь вообще нет нотариусов. Есть писцы и судьи. А писцы пишут, что им скажут, а судьи решают, кто прав. А нам нужен тот, кто удостоверит, что есть.

Я молчала.

— Две минуты, — сказал Рейнар.

— Полина Сергеевна, — сказала Вера. — Я понимаю, что прошу невозможного. Вы меня не знаете. Вы не знаете этот мир. У вас там жизнь, работа, контора. Я не имею права просить. Я сама попала сюда без спроса и год злилась на того, кто меня вытащил. — Она бросила быстрый взгляд через плечо, на Рейнара. Он, кажется, едва заметно улыбнулся. — Поэтому я не прошу. Я предлагаю.

— Что именно?

— Договор, — сказала Вера.

И протянула руку сквозь мерцающий воздух.

В её пальцах был сложенный лист бумаги.

Я смотрела на этот лист.

Потом на Ольгу Петровну. Она стояла у стола, прижав ладони к губам, и смотрела на дочь.

Потом на свою дорожную сумку у двери кухни. С паспортом, печатью, чистым семнадцатым томом реестра и «Основами законодательства о нотариате» с закладками на каждой третьей странице.

Я протянула руку. Сквозь мерцающий воздух. Он был холодным, как зимнее утро, и чуть покалывал кожу, как газированная вода.

Пальцы Веры коснулись моих. Тёплые. Живые. Настоящие.

Я взяла лист.

— Минута сорок, — сказал Рейнар.

Я развернула.

«ДОГОВОР О ВРЕМЕННОМ СОТРУДНИЧЕСТВЕ

Корона королевства Эльвард в лице Главного ревизора короны В. А. Дарт, действующей на основании личного поручения его величества короля Эдмара Второго, далее — Сторона Первая, и госпожа П. С. Ветрова, нотариус, далее — Сторона Вторая, заключили настоящий договор о нижеследующем.

1. Срок. С момента перехода Стороны Второй в королевство Эльвард до ближайшего Зимнего Солнцеворота. По истечении срока Сторона Вторая вправе вернуться в свой мир или продлить договор по своему выбору.

2. Предмет. Сторона Вторая обязуется совершать нотариальные действия, необходимые для разрешения спора между короной и драконом Ардаррахом о договоре о северных перевалах, в том числе: удостоверение подлинности документов, свидетельствование верности перевода, удостоверение сделок.

3. Сторона Первая обязуется: обеспечить Сторону Вторую жильём, питанием, охраной, доступом к любым документам королевства; обеспечить возвращение Стороны Второй в её мир в ночь Зимнего Солнцеворота без вреда для здоровья; выплачивать вознаграждение в размере, установленном его величеством.

4. Сторона Вторая вправе отказать в совершении любого нотариального действия по своему усмотрению.

5. Споры разрешаются за ужином».

Я дочитала. Подняла глаза.

— Минута двадцать, — сказал Рейнар.

— Пункт пятый, — сказала я.

Вера покраснела.

— Это… это семейное, — сказала она. — Можете вычеркнуть.

— Не буду, — сказала я. — Он мне нравится. — Я посмотрела на лист снова. — Но здесь не хватает трёх пунктов.

Вера моргнула.

— Каких?

— Первое, — сказала я. — Пункт четвёртый. «Вправе отказать по своему усмотрению». Это слишком широко. Так нельзя. Нотариус не может отказывать по усмотрению. Только по основаниям. Допишите: «если нотариальное действие противоречит закону, если сторона действует не по своей воле, или если оно противоречит совести нотариуса». Совесть — тоже основание. Я так решила.

— Минута, — сказал Рейнар.

Вера смотрела на меня с открытым ртом.

— Второе, — сказала я. — Пункт третий. «Вознаграждение в размере, установленном его величеством». А если его величество установит ноль? Укажите сумму. Или хотя бы — «не ниже вознаграждения Главного ревизора короны».

— Мне платят с продажи роз, — растерянно сказала Вера.

— Значит, с продажи роз, — сказала я. — Не ниже. Записываю.

Я достала из кармана ручку — у меня всегда в кармане ручка, и всегда синяя, — положила лист на клеёнку в красную клетку, прямо в лужицу пролитого чая, и дописала. Ровным, мелким, разборчивым почерком.

— Сорок секунд, — сказал Рейнар. Голос у него стал напряжённым. Иней на его пальцах сверкал ярче.

— Третье, — сказала я, дописывая. — Новый пункт. Шестой. «Стороны обязуются на каждый Зимний Солнцеворот, на весь срок действия договора и после его окончания, обеспечивать передачу писем между Ольгой Петровной Соколовой и её дочерью Верой Андреевной Дарт. В обе стороны».

Я подняла голову.

Ольга Петровна стояла у стола и плакала. Вера стояла по ту сторону мерцающего воздуха и плакала тоже.

— Тридцать секунд, — сказал Рейнар.

Я подписала.

«П. С. Ветрова».

И договор вспыхнул.

Не тускло, как письмо Веры. Не ярко, как моя удостоверительная надпись. А так, как я никогда не видела. Весь лист. Каждая строчка. Каждое слово. Каждая буква — и моя, и Верина. Белым, чистым, звенящим светом. Как будто кто-то зажёг внутри бумаги солнце.

Вера ахнула.

— Это… что это?

— Подлинность, — сказала я. — Все подписи — подлинные. Все обещания — искренние. Договор действителен.

— Двадцать секунд!

Я протянула договор Вере сквозь мерцающий воздух. Она взяла его. Посмотрела на свою подпись, на мои приписки, на мою подпись. Подняла глаза.

— Вы подписали, — прошептала она.

— Я прочитала, — сказала я. — И подписала. В таком порядке.

Я встала. Взяла дорожную сумку от двери. Повесила на плечо.

Обернулась к Ольге Петровне.

— Ольга Петровна, — сказала я. — В моей конторе, в верхнем ящике стола, лежит заявление в Нотариальную палату о приостановлении полномочий. На год. Я написала его вчера вечером. Просто на всякий случай. Отдайте, пожалуйста, Тимуру. Он знает, что делать. И отдайте ему ключи от сейфа — они в сумке, во внешнем кармане. И скажите ему, что пирожки с капустой лучше, чем с картошкой. Он спорит.

Ольга Петровна смотрела на меня. С мокрыми щеками.

— Вы написали заявление вчера, — сказала она медленно.

— Нотариус не обязан верить, — сказала я. — Нотариус обязан быть готов.

— Десять секунд! — Голос Рейнара сорвался.

Ольга Петровна вдруг шагнула ко мне. И обняла. Крепко. Изо всех сил. От неё пахло пирожками, чаем и валерьянкой.

— Береги её, — прошептала она мне в ухо. — Верочку. Она упрямая. Она одна никого не слушает.

— Я тоже, — сказала я.

— Я знаю, — сказала Ольга Петровна. — Поэтому вы подходите.

Она отпустила меня.

Я шагнула к мерцающему воздуху над столом.

Прямо через клеёнку в красную клетку, через лужицу пролитого чая, через тарелку с пирожками — я не стала их сдвигать, не было времени. Мерцающий воздух коснулся моего лица. Холодный. Покалывающий. Пахнущий снегом, воском и чем-то незнакомым, острым, как после грозы.

Последнее, что я видела, обернувшись через плечо, — маленькую кухню с жёлтыми обоями, холодильник с магнитом «Листвянка», и Ольгу Петровну, стоящую у стола, прижимая к груди письмо от дочери, которое так и не успело уйти.

— Письмо! — крикнула я. — Ольга Петровна, ваше письмо!

Она посмотрела на конверт в своих руках. Потом — на меня.

И бросила.

Через стол. Через мерцающий воздух.

Я поймала его на лету.

А потом мир перевернулся.

Я не упала.

Это первое, что я хочу сказать. Вера потом рассказывала, что, когда её перенесло, она упала спиной на каменный пол и долго лежала, не понимая, где верх, где низ. Я — не упала.

Меня протащило сквозь что-то холодное и узкое, как через трубу с ледяной водой. Потом стало жарко. Потом в ушах зазвенело. А потом я оказалась на ногах. На каменном полу. Посреди серебряного круга. В дублёнке, сапогах на низком каблуке, с дорожной сумкой на плече и письмом Ольги Петровны в руке.

И сразу — на всякий случай — проверила, на месте ли печать.

На месте.

Вокруг было много людей.

Вера — она бросилась ко мне, схватила за плечи, посмотрела в лицо, потом обняла. Крепко. Как её мама. Изо всех сил.

— Вы здесь, — сказала она. — Вы правда здесь.

— Я здесь, — сказала я. — Вот письмо от вашей мамы. Подлинность подписи засвидетельствована двадцатого ноября, реестровый номер две тысячи триста четырнадцать.

Вера взяла конверт. Посмотрела на мамин почерк. На мою удостоверительную надпись. На печать.

И засмеялась. И заплакала. И снова засмеялась.

Рейнар стоял у края круга, опустив руки. Иней на его пальцах медленно таял. Лицо — серое, усталое. Он посмотрел на меня поверх Вериной головы и чуть заметно кивнул.

— Магистр Рейнар Дарт, — сказал он. — Добро пожаловать в Эльвард, госпожа Ветрова.

— Полина Сергеевна, — сказала я. — Или просто Полина. Если вы держали проход открытым на сорок секунд дольше, чем рассчитывали, вы заслужили.

Он моргнул.

— Откуда вы знаете?

— У вас пальцы дрожат, — сказала я. — И иней на рукаве до локтя. В начале было до запястья.

Рейнар долго смотрел на меня. Потом медленно повернулся к Вере.

— Она такая же, как ты, — сказал он.

— Нет, — сказала Вера, вытирая слёзы. — Хуже. Она читает до конца даже доверенности на пенсию.

А потом ко мне подошёл кот.

Огромный. Рыжий. С порванным ухом. Он обошёл меня кругом, медленно, обнюхивая сапоги, дублёнку, сумку. Остановился. Сел. Поднял голову. Посмотрел на меня долгим, тяжёлым, оценивающим взглядом. Таким, каким налоговые инспекторы смотрят на декларацию, в которой подозревают ошибку.

Над его головой горело «130».

Я видела это так же ясно, как видела светящиеся строчки в своём реестре.

— Это Дебет, — сказала Вера. — Он…

— Я знаю, — сказала я. — Ваша мама рассказывала. Мокрый и злой. У подъезда.

Дебет смотрел на меня.

Потом медленно встал. Подошёл вплотную. И потёрся головой о мой сапог. Один раз. Коротко. Как ставят печать.

Вера тихо охнула.

— Он ни к кому так не подходит, — сказала она. — Только к королю.

— Значит, — сказала я, наклоняясь и осторожно, двумя пальцами, почёсывая рыжего кота за порванным ухом, — у нас с королём что-то общее.

А потом я подняла голову и огляделась.

И увидела.

Серебряный круг на полу, из которого я только что вышла, — светился. Не магическим голубым светом, который ещё пробегал по проволоке. Другим. Тем, что я видела в своём реестре. Белым, тёплым, ровным. Каждый знак в круге. Каждая руна. Как строчки, написанные честной рукой.

Подлинные.

Я посмотрела на стены. На каменной кладке кое-где были вырезаны надписи — старые, полустёртые, на незнакомом языке. Они светились тоже. Тускло. Но светились.

Я посмотрела на руку Веры, державшую письмо мамы. На безымянном пальце — тонкое серебряное кольцо. Оно светилось. Ярко. Чисто. Как договор, который я только что подписала.

Я посмотрела на руку Рейнара. Там тоже было кольцо. Такое же. И тоже светилось.

А между ними — я не знаю, как это описать, — между их кольцами, через всё расстояние, разделявшее их, тянулась тонкая, едва заметная золотая нить.

И над ней горело: «∞».

— Вера, — сказала я тихо. — Вы видите нить? Между вами и мужем?

Вера медленно повернулась ко мне.

— Вы её видите? — прошептала она.

— Вижу, — сказала я. — Она светится. Как подлинный документ. — Я помолчала. — Самый подлинный, какой я видела в жизни.

Вера смотрела на меня очень долго.

Потом повернулась к Рейнару.

— Рейнар, — сказала она. — Она видит не цифры. Она видит правду.

Рейнар ничего не ответил. Только посмотрел на меня так, как смотрят на сложную формулу, которую никак не получается свести.

А Дебет у моих ног громко, отчётливо, с полным пониманием дела, чихнул.

Глава 3. Апостиль

Документ из другой страны ничего не стоит, пока его не узаконили. Человек из другого мира — тем более.

— Из рабочей тетради П. С. Ветровой

В Аркенхольм мы ехали четыре дня, и за эти четыре дня я узнала об Эльварде больше, чем за семь лет узнала о собственной Нотариальной палате.

Вера рассказывала. Всё. По порядку. Как отчитываются перед проверкой — сначала исходные данные, потом события, потом выводы. Про академию Тёрнхолл и проректора Вейса. Про королевскую казну и леди Кесс. Про Лиссу Брин, дочь мельника, которая держала падающую крышу. Про короля, который выращивает розы и платит Вере жалованье с их продажи.

— Мне тоже, — напомнила я. — Пункт третий. Не ниже вашего.

— Ему понравится, — сказала Вера. — Он любит, когда кто-нибудь торгуется.

Рейнар правил двуколкой и молчал. Дебет спал у меня на коленях. Он залез туда в первый же час пути, потоптался, лёг и больше не уходил. Вера сказала, что за два года он ни разу не спал ни у кого на коленях, кроме неё. Рейнар сказал, что это потому, что на моих коленях лежит реестр, а Дебет любит документы. Я не стала спорить.

Я смотрела в окно.

И видела.

Весь этот мир светился. Не везде. Не всё. Но очень многое. Надписи на верстовых столбах — старые, вырезанные в камне, — светились ровным белым светом: «До Аркенхольма сорок миль». Правда. Вывеска постоялого двора, где мы ночевали, светилась тускло: «Лучшие постели в округе». Почти правда. Постели были неплохие. Но не лучшие. Табличка над лавкой на рыночной площади маленького городка не светилась вовсе: «Честные весы». Я попросила Веру взглянуть на весы. Вера взглянула. Над гирями горели цифры, которые не совпадали с выбитыми на них.

— Вы видите ложь, — сказала Вера медленно, когда мы вышли из лавки.

— Я вижу подлинность, — поправила я. — Ложь — это её отсутствие. Как темнота — это отсутствие света.

— Это одно и то же.

— Нет, — сказала я. — Ложь можно доказать. А отсутствие подлинности — только констатировать. Я не могу сказать, что эти весы врут. Я могу сказать, что надпись «Честные весы» не подлинная. Это разные вещи. Юридически.

Вера долго смотрела на меня.

— Рейнар, — сказала она. — Я хочу её в Совет.

— Она приехала два дня назад, — сказал Рейнар, не оборачиваясь.

— Я тоже приехала, и через неделю уже поправляла короля.

Король Эдмар Второй встретил нас в оранжерее.

Это было первое, что меня удивило. Я ожидала тронного зала, золота, придворных, церемоний. А нас провели через три коридора, два двора и одну крытую галерею в огромный стеклянный павильон, полный роз.

Розы были везде. Белые, красные, жёлтые, розовые, почти чёрные. В кадках, на шпалерах, в длинных грядах вдоль стеклянных стен. Пахло так, что кружилась голова.

А посреди всего этого, на коленях, в земле, в простой рубашке с закатанными рукавами, с садовыми ножницами в руке, сидел молодой человек лет двадцати восьми. Невысокий, худощавый, с растрёпанными светло-русыми волосами. На пальце правой руки — тяжёлое кольцо с сапфиром.

Кольцо светилось. Так ярко, что я зажмурилась.

— Ваше величество, — сказала Вера.

Король поднял голову. Посмотрел на Веру. На Рейнара. На меня. На Дебета у меня на руках.

— А, — сказал он. — Нотариус.

Он встал, отряхнул колени, вытер руку о штаны и протянул мне. Испачканную землёй.

Я пожала её.

И почувствовала — не так, как Лисса, Вера рассказывала мне про Лиссу, — а по-своему. Его рука была… подлинной. Весь он был подлинным. Каждое движение. Каждое слово. Как документ, в котором нет ни одной исправленной цифры.

— Полина Сергеевна Ветрова, — сказала я. — Нотариус.

— Эдмар, — сказал король. — Король. Простите за землю. Я не ждал вас раньше вечера.

— Мы торопились, ваше величество, — сказала Вера.

— Я вижу. — Король посмотрел на меня. Внимательно. Карими, усталыми, очень умными глазами. — Госпожа Ветрова. Вера писала мне про вас. Вчера. Вороном. Она пишет, что вы видите, когда люди врут.

— Не совсем, ваше величество, — сказала я. — Я вижу, когда документ подлинный. И когда подпись сделана по доброй воле.

— А если документа нет?

— Тогда, — сказала я, — я вижу, подлинны ли слова. Если их произносят как обещание. — Я помолчала. — Вчера на постоялом дворе хозяин сказал: «Клянусь, у меня лучшее вино на тракте». Это было не подлинно.

Король рассмеялся.

— Это правда, — сказал он. — У старого Бэкки ужасное вино. Я там останавливался, когда был принцем. — Он посмотрел на меня ещё раз. Потом на свою руку, перепачканную землёй. Потом на розы вокруг. — Госпожа Ветрова, — сказал он медленно. — Можно я вам кое-что скажу? А вы скажете — подлинно это или нет?

— Можно.

— Я не хочу войны, — сказал король Эдмар Второй. Просто. Глядя мне в глаза. — Я не хочу воевать с драконом. Я не хочу отдавать ему перевалы. Я не хочу, чтобы мои люди на севере боялись выходить из домов. Я хочу, чтобы всё было по правде. Как было договорено пятьсот лет назад. Каким бы ни был этот договор.

Его слова светились.

Не ярко. Ровно. Тепло. Как строчки в моём первом реестре. Как моя первая запись — доверенность на продажу гаража, бабушке восемьдесят два года, «деточка, я этот гараж ненавижу сорок лет».

— Подлинно, ваше величество, — сказала я.

Король выдохнул.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда давайте работать.

Работать оказалось сложнее, чем я думала.

Первая проблема была не в драконе. Первая проблема была во мне.

— Вы не подданная, — сказал канцлер Пирс на следующее утро, в Зале Совета. Тощий, лысый, с бесконечно усталым лицом. Он смотрел на меня так, как смотрят на документ, к которому не прилагается ни одной справки. — Вы прибыли из иного мира. У вас нет ни одной бумаги, признанной в королевстве Эльвард. Ваша… — он заглянул в листок, — «лицензия нотариуса» выдана органом, которого не существует. Ваша «печать» — печатью не является, потому что ни один реестр королевства её не знает. С точки зрения закона вы — частное лицо без статуса. Вы можете засвидетельствовать что угодно, но ваше свидетельство будет стоить столько же, сколько свидетельство любого прохожего на рыночной площади.

Я слушала. Внимательно. Не перебивая.

Потом сказала:

— Вы совершенно правы, господин канцлер.

Пирс моргнул. Члены Совета — их было девять, Вера мне всех назвала — переглянулись.

— Документ, выданный в одной стране, — сказала я, — не имеет силы в другой стране, пока его не легализуют. У нас это называется апостиль. Специальный штамп, который ставит уполномоченный орган. Он подтверждает подлинность подписи и печати на документе и даёт ему силу за границей. — Я помолчала. — Мне нужен апостиль. Не на документ. На меня.

— На вас? — переспросил генерал Ведд. Сухой, жилистый, с цепким взглядом.

— На мой статус, — сказала я. — Указ его величества. Утверждённый Советом. «Полина Сергеевна Ветрова признаётся нотариусом короны Эльвард с правом совершать нотариальные действия на всей территории королевства. Её печать и подпись имеют силу наравне с печатью королевской канцелярии». — Я посмотрела на канцлера. — И реестр. Мой реестр должен быть признан официальным. Каждая запись в нём — документ.

Тишина.

— Это беспрецедентно, — сказал адмирал Хейл. Грузный, седой, громкий.

— Главный ревизор короны — тоже беспрецедентно, — сказал лорд-судья Арвен. Высокий старик в чёрной мантии, с белоснежной бородой. — Два года назад. Иностранка без подданства. Сейчас — лучшее, что случилось с казной за триста лет.

— Она хотя бы вышла замуж за подданного, — буркнул Хейл.

— Я не собираюсь выходить замуж, — сказала я.

Вера, сидевшая на скамье у стены, закашлялась. Рейнар рядом с ней сохранял каменное лицо, но я видела, как дрогнул уголок его рта.

— Мне не нужно подданство, — сказала я. — Мне нужен статус. Это разные вещи. Подданство — это когда ты принадлежишь государству. Статус — это когда государство признаёт, что твоя подпись что-то значит. — Я обвела взглядом Совет. — Вы просите меня удостоверить договор между короной и драконом. Если моя подпись ничего не значит для короны — она тем более ничего не значит для дракона. Он спросит: кто ты такая, чтобы заверять мой договор? А я отвечу: прохожий с рыночной площади. Как вы думаете, что сделает дракон?

Тишина стала другой.

— Указ, — сказал король. Он сидел во главе стола, в своём простом тёмно-синем камзоле, и смотрел на меня с выражением человека, который очень старается не улыбаться. — Пирс, подготовьте указ. Слово в слово, как сказала госпожа Ветрова.

— Ваше величество…

— Пирс.

Канцлер вздохнул. И взял перо.

Голосовали через час. Восемь «за». Один воздержавшийся — адмирал Хейл, который сказал, что «опять какая-то иномирянка будет всех учить читать», но голосовать против не станет, потому что «предыдущая всё-таки нашла тридцать миллионов».

Король подписал указ.

Я смотрела, как он ставит подпись. Как канцлер прикладывает печать. Как сургуч застывает тёмно-синей кляксой с короной.

Указ засветился.

Весь. Белым, чистым, ровным светом.

— Подлинно, — сказала я тихо.

Вторая проблема звалась Эрвин Сайм.

Нас представили в тот же вечер, в библиотеке королевской канцелярии. Длинный зал с дубовыми стеллажами до потолка, с лестницами на колёсиках, с узкими окнами, сквозь которые падал закатный свет. Пахло пылью, кожей и воском.

Он сидел за большим столом в дальнем конце зала, над раскрытой книгой. Пожилой — лет шестидесяти, — невысокий, сутулый, в поношенной тёмной мантии. Седые волосы, собранные в хвост. Аккуратная седая бородка. Очки в тонкой оправе, сдвинутые на кончик носа. Пальцы — в чернилах. Не синих, не чёрных. Красноватых, медно-рыжих, как ржавчина.

Когда мы подошли, он поднял голову, увидел меня — и улыбнулся. Широко, тепло, радостно. Так улыбаются старые учёные, когда к ним наконец приходит кто-то, кто может понять, чем они всю жизнь занимаются.

— Госпожа Ветрова! — Он встал, едва не опрокинув чернильницу. — Простите. Простите. Я так ждал. Эрвин Сайм, толмач короны. Мой род переводит с драконьего уже триста лет. Отец, дед, прадед. Нас всегда было мало. Сейчас — только я. — Он покачал головой. — Пятьдесят лет я ждал, что кто-нибудь заинтересуется. Хоть кто-нибудь. А тут — нотариус. Из другого мира. Это… это чудо.

Он пожал мне руку. Обеими своими. Тёплыми, сухими, испачканными медно-рыжими чернилами.

Я смотрела на него.

Над ним ничего не светилось. Ни ярко, ни тускло. Просто — человек. Как любой человек, который не произносит обещаний.