«Нотариус для дракона, или Заверено магией»

Алиса Вернер

«Нотариус для дракона, или Заверено магией»

Глава 1. Тайна нотариального действия

Нотариус не обязан верить. Нотариус обязан проверить. Вера — это для тех, у кого нет реестра.

— Из рабочей тетради П. С. Ветровой

Меня зовут Полина Сергеевна Ветрова, мне тридцать один год, и я никогда ничего не подписываю, не прочитав.

Это не фигура речи. Это профессиональная деформация. Семь лет назад я сдала квалификационный экзамен, получила лицензию и открыла нотариальную контору на первом этаже панельной девятиэтажки в Октябрьском районе Новосибирска. Вывеска синяя, буквы белые, у двери — пандус, который я пробивала через управляющую компанию полгода. Внутри — приёмная на шесть стульев, кулер, фикус и мой кабинет. В кабинете — стол, сейф, принтер, печать и шкаф с реестрами.

Реестры — это моя гордость. Шестнадцать томов. Каждое нотариальное действие, совершённое мной за семь лет, — там. Номер, дата, кто пришёл, что удостоверено, какой тариф взыскан. Каждую строчку я заполняла сама. Каждую подпись видела своими глазами.

Мой помощник Тимур говорит, что реестры у меня вместо личной жизни. Он не очень ошибается.

Три года назад я была помолвлена. Его звали Игорь, он работал в банке, был умным, симпатичным и очень весёлым. За две недели до свадьбы он принёс мне на подпись брачный договор, который составил его юрист. Я прочитала. Все восемь страниц. На шестой нашла пункт, по которому в случае развода квартира, купленная мной до брака, отходила ему. Мелким шрифтом. В подпункте «е».

Я вычеркнула подпункт «е». Игорь сказал, что это техническая ошибка юриста. Я сказала, что технических ошибок в подпункте «е» не бывает. Игорь сказал, что жить со мной — всё равно что жить с договором: всё по пунктам, ничего на веру.

Свадьбы не было.

Иногда, по вечерам, когда я заполняю реестр и в конторе тихо, я думаю, что он был прав. А потом вспоминаю подпункт «е».

Ольга Петровна Соколова пришла ко мне в середине января, в четверг, в одиннадцать сорок.

Я запомнила время, потому что она была записана на одиннадцать тридцать, а пришла с опозданием на десять минут. И извинялась за это ещё пять минут, стоя в дверях моего кабинета, в заснеженной шапке и пуховике, с сумкой, которую прижимала к груди обеими руками.

— Простите, — повторяла она. — Автобус. Снег. Простите, пожалуйста.

— Ничего, — сказала я. — Садитесь. Снимите пуховик, у нас тепло.

Она села. Пуховик не сняла. Шапку — тоже. Только сумку переложила на колени и продолжала держать обеими руками, будто в ней было что-то, что может убежать.

Ей было лет шестьдесят. Маленькая, худенькая, с седыми волосами, выбившимися из-под шапки. Лицо — усталое, доброе, с глубокими морщинами у глаз. Такие морщины бывают у людей, которые много плакали, а потом долго учились не плакать.

— Чем могу помочь? — спросила я.

— Моя дочь, — сказала она. — Вера. Вера Андреевна Соколова. Она пропала.

Я взяла ручку.

— Когда?

— Пятнадцать месяцев назад. В октябре позапрошлого года. Она работала в аудиторской фирме, на Красном проспекте. Задержалась на работе вечером. Охранник говорит, свет погас во всём офисе. Минут на десять. А когда включили — её нет. Компьютер включён, сумка на стуле, куртка на вешалке, телефон на столе. А её нет.

Я записывала. Ровно, разборчиво.

— Полиция?

— Искали. Год. — Ольга Петровна сжала ремень сумки. — Камеры ничего не показали. Из здания она не выходила. Просто… исчезла. Мне сказали: подавайте в суд на признание безвестно отсутствующей. Чтобы решить вопросы с квартирой. У неё ипотека. Банк звонит. Я плачу сама, со своей пенсии и с подработки, но я долго не смогу. И кот… — Она запнулась. — Кот тоже пропал. Через год. Соседка его кормила, а потом однажды пришла — а его нет. Окна закрыты. Дверь заперта.

Я подняла глаза от записей.

— Ольга Петровна, — сказала я осторожно, — признание безвестно отсутствующей — это судебная процедура. Не нотариальная. Я могу проконсультировать, помочь подготовить документы, оформить доверенности, если нужно. Но решение принимает суд.

— Я знаю, — сказала она. — Мне юрист в собесе объяснил. Я не за этим.

— А за чем?

Ольга Петровна долго молчала. Потом расстегнула сумку. Медленно, очень осторожно, будто там лежало что-то хрупкое. И достала конверт.

Белый. Обычный. Плотная бумага. На лицевой стороне — круглым, аккуратным, бухгалтерским почерком: «Маме. От Веры».

— Это пришло двадцать второго декабря, — сказала она. — Утром. Я сидела на кухне. Пила чай. А оно появилось. На столе. Прямо из воздуха. Рядом с чашкой.

Я смотрела на конверт.

— Из воздуха, — повторила я. Ровно. Без выражения.

— Я знаю, как это звучит, — сказала Ольга Петровна. — Я знаю. Я сама себе не поверила. Я думала, что схожу с ума. Я пошла к врачу. Он выписал мне таблетки. Я их пью. — Она подняла на меня глаза. — Но письмо-то никуда не делось. Оно лежит. Я его каждое утро проверяю. Оно лежит.

— Ольга Петровна…

— Это её почерк, — перебила она. Голос дрогнул. — Её. Я этот почерк тридцать лет знаю. С первого класса. Она так букву «д» пишет — с хвостиком вниз. И «т» — как три палочки. Никто так не пишет. Только она.

Она протянула мне конверт.

— Мне нужно, чтобы кто-нибудь посмотрел, — сказала она тихо. — Кто-нибудь, кто разбирается в документах. Кто-нибудь, кому верят. И сказал мне — это настоящее или я сошла с ума.

Я не графолог. Я не эксперт-криминалист. Я не могу провести почерковедческую экспертизу. Я так ей и сказала.

А потом взяла конверт.

И сразу почувствовала что-то странное.

Не знаю, как описать. Бумага была обычной — плотной, хорошей, чуть желтоватой, как старая писчая. Но когда я взяла её в руки, мне показалось, что она тёплая. Не как бумага, полежавшая на батарее. А как ладонь человека.

Я открыла конверт. Внутри — восемь листов. Исписанных тем же круглым почерком. Ровные строчки. Аккуратные поля.

«Мама. Не волнуйся. Я жива. Я счастлива. Я вышла замуж. Его зовут Рейнар, он очень хороший, хотя иногда дурак…»

Я читала.

Медленно. Внимательно. Как читаю всё. Каждую строчку. Каждое слово. Привычка. Подпункт «е».

Про другой мир. Про академию. Про магию. Про цифры, которые она видит над людьми. Про золото, которое оказалось иллюзией. Про реку, которая замёрзла весной. Про брачный договор в двадцать три редакции. Про кота, который стал волшебным.

Это было безумие. Абсолютное, полное, клиническое безумие. Если бы мне принесли такой текст на удостоверение, я бы вежливо отказала и посоветовала обратиться к специалисту.

Но буквы светились.

Я моргнула. Потёрла глаза. Посмотрела снова.

Буквы светились. Едва заметно. Тёплым, ровным, золотистым светом. Как будто кто-то подсветил их изнутри. Каждую букву. Каждое слово. Каждую строчку.

А на последней странице, внизу, под подписью «Твоя Вера», была одна строчка, подчёркнутая дважды:

«Я нашла место, где сходится баланс».

Она светилась ярче всех.

Я положила листы на стол. Очень аккуратно. Сложила руки на коленях. Посмотрела на Ольгу Петровну.

— Ольга Петровна, — сказала я. — Вы видите, что буквы светятся?

Она смотрела на меня. Растерянно.

— Светятся? — переспросила она. — Нет. Это просто бумага. Просто чернила.

Я посмотрела на письмо снова. Буквы светились.

Ровно. Тепло. Золотисто.

— Хорошо, — сказала я.

Я не знаю, почему я это сделала.

Нет, неправда. Знаю.

Семь лет я ставлю подписи под документами. Семь лет я смотрю людям в глаза и спрашиваю: «Вы понимаете, что подписываете? Это ваша воля? Вас никто не принуждает?» И семь лет я учусь видеть, когда человек врёт. Когда наследник торопит умирающую бабушку подписать завещание. Когда муж стоит за спиной у жены, подписывающей отказ от доли. Когда подпись дрожит не от старости, а от страха.

Я никогда не видела, чтобы буквы светились. Но я всегда — всегда — знала, когда подпись настоящая.

А эта была настоящей.

Я не могу этого доказать. Не могу удостоверить. Не могу внести в реестр.

Но я знала.

— Ольга Петровна, — сказала я. — Я не эксперт. Я не могу дать вам заключение. Но если вы спрашиваете моё мнение — мнение человека, который семь лет каждый день смотрит на подписи, — это письмо написала ваша дочь. Сама. Добровольно. И она… — я помедлила, подбирая слово, — она искренна. Каждое слово.

Ольга Петровна смотрела на меня. Долго.

Потом её лицо медленно, как будто по частям, начало меняться. Сначала дрогнули губы. Потом подбородок. Потом глаза. Потом она закрыла лицо руками, прямо в варежках, и заплакала.

Не так, как плачут от горя. Так, как плачут, когда наконец-то можно.

Я встала. Обошла стол. Налила воды из кулера в пластиковый стаканчик. Поставила перед ней. Положила рядом пачку бумажных платков, которые всегда держу в ящике стола — у нотариусов плачут чаще, чем в кабинетах психотерапевтов.

И села рядом. На соседний стул. Не за стол.

Тимур, заглянувший в кабинет, чтобы сказать, что следующий посетитель ждёт, посмотрел на нас, тихо закрыл дверь и, как я потом узнала, перенёс следующего на час.

Ольга Петровна приходила ко мне весь год.

Сначала — по делу. Мы оформили доверенность на её имя от управляющей компании, чтобы она могла распоряжаться квартирой Веры. Я помогла ей составить письмо в банк о реструктуризации ипотеки. Мы подготовили документы для суда — на признание безвестно отсутствующей. Не на признание умершей. Ольга Петровна сказала: «Умершей — никогда. Я знаю, что она жива. У меня письмо».

Суд признал Веру Андреевну Соколову безвестно отсутствующей в апреле. Над квартирой учредили доверительное управление. Ипотеку банк заморозил на год.

Потом Ольга Петровна стала приходить просто так.

Приносила пирожки — с капустой, с яблоками, с картошкой. Тимур съедал их за полчаса и говорил, что ради них готов работать бесплатно. Я не позволяла.

Она садилась на стул у моего стола, пока я заполняла реестр, и рассказывала. Про Веру. Какая она была в детстве — серьёзная, упрямая, вечно с калькулятором. Как она в девятом классе нашла ошибку в квартальном отчёте школьной столовой и директор полгода с ней не здоровался. Как она подобрала кота у подъезда, мокрого и злого, и назвала его Дебетом. Как она работала по ночам и звонила маме в одиннадцать вечера, чтобы сказать «всё нормально».

А я слушала. И заполняла реестр. И иногда — очень редко — рассказывала что-то о себе.

Про подпункт «е». Про шестнадцать томов реестров. Про то, что я, кажется, единственный нотариус в Новосибирске, который читает каждый документ до последней буквы, даже доверенности на получение пенсии.

Ольга Петровна слушала. И однажды сказала:

— Вы с ней похожи. С Верочкой.

— Чем?

— Вы обе не подписываете, пока не прочитаете. — Она помолчала. — Она тоже была одна. Долго. Все говорили — найди себе кого-нибудь, Вера, ты же с одними отчётами живёшь. А она говорила — когда найду того, кто сам читает, тогда и найду.

— Нашла? — спросила я.

Ольга Петровна достала из сумки письмо. Она носила его с собой всегда. Развернула. Нашла пятую страницу.

— «Его зовут Рейнар, — прочитала она вслух. — Он переписывал брачный договор двадцать три раза. В первых двадцати двух был пункт про ворона, а не про кота».

Я рассмеялась. Впервые за долгое время — по-настоящему.

А буквы на странице, когда Ольга Петровна читала, светились. Ровно. Тепло. Золотисто.

Я их видела. Каждый раз.

В ноябре Ольга Петровна принесла мне другое письмо.

Своё.

Тоже белый конверт. Тоже аккуратный почерк — только другой: острый, с сильным нажимом, школьный, учительский. Ольга Петровна сорок лет преподавала русский язык в средней школе на Затулинке.

— Это ответ, — сказала она. — Вере. Она написала, что на каждый Солнцеворот, двадцать второго декабря, её муж будет открывать… — она помедлила, — проход. Чтобы она могла написать мне. Я думаю… а вдруг в обратную сторону тоже можно? Вдруг, если я положу письмо на стол, туда, где появилось её, — оно уйдёт?

— Может быть, — сказала я.

Я так не думала. Я вообще не знала, что думать. Но я видела буквы, которые светились.

— Полина Сергеевна, — сказала Ольга Петровна. — Я хочу, чтобы вы заверили.

Я моргнула.

— Что заверила?

— Письмо, — сказала она. — Моё. Что это я написала. Сама. Что это моя подпись. — Она смотрела на меня очень серьёзно. — Верочка всю жизнь ничего не принимала на веру. Ни одной бумажки. Ни одной цифры. Я хочу, чтобы она получила моё письмо и знала, что оно настоящее. Что его заверил нотариус. Как положено.

Я смотрела на неё.

— Ольга Петровна, — сказала я. — Свидетельствование подлинности подписи на частном письме… это… это не совсем…

— Не положено?

— Не принято, — поправила я. — Положено — можно. Основы законодательства о нотариате, статья восьмидесятая. Нотариус свидетельствует подлинность подписи на документе, содержание которого не противоречит закону. — Я помолчала. — Ваше письмо закону не противоречит.

— Тогда заверьте, — сказала Ольга Петровна.

И я заверила.

Она подписала письмо при мне. Я проверила паспорт. Сверила подпись. Поставила удостоверительную надпись: «Город Новосибирск, двадцатое ноября. Я, Ветрова Полина Сергеевна, нотариус нотариального округа города Новосибирска, свидетельствую подлинность подписи Соколовой Ольги Петровны, которая сделана в моём присутствии. Личность подписавшего установлена». Номер в реестре. Тариф. Печать. Подпись.

Ольга Петровна смотрела, как я ставлю печать, и улыбалась.

А когда я поставила подпись, удостоверительная надпись вспыхнула.

Не тускло, как буквы в письме Веры. Ярко. На одну секунду. Белым, чистым, звонким светом. Как будто кто-то щёлкнул выключателем.

И погасла.

Я замерла с ручкой в руке.

Ольга Петровна ничего не заметила. Она уже убирала письмо в конверт, бережно, двумя руками.

— Спасибо, Полина Сергеевна, — сказала она. — Теперь Верочка точно поверит.

Вечером я долго сидела в пустой конторе.

Тимур ушёл. Свет в приёмной погашен. Только моя настольная лампа горит. На столе — раскрытый реестр. Шестнадцатый том. Последняя запись — номер 2314. Свидетельствование подлинности подписи Соколовой О. П. на письме.

Я смотрела на эту строчку.

Потом взяла с полки первый том. Семилетней давности. Открыла на первой странице.

Запись номер один. Моя первая. Доверенность на продажу гаража. Бабушка из соседнего дома, восемьдесят два года. Я тогда так волновалась, что три раза переспросила, понимает ли она, что подписывает. Она рассмеялась и сказала: «Деточка, я этот гараж ненавижу сорок лет. Продавай скорее».

Я провела пальцем по строчке.

Она засветилась.

Слабо. Едва заметно. Но — засветилась.

Я перевернула страницу. Провела пальцем по второй записи. Засветилась. Третья. Четвёртая. Пятая. Все — тёплым, ровным светом.

А на двенадцатой странице — нет.

Запись номер сто восемьдесят шесть. Завещание. Дедушка, девяносто лет, всё имущество — внуку. Я помнила его. Он был очень тихим. Внук стоял в коридоре и всё время заглядывал в дверь. Я спросила дедушку трижды — это ваша воля? Он трижды сказал: да. Я удостоверила.

Строчка была тёмной. Мёртвой. Как погасшая лампочка.

Я сидела и смотрела на неё. Очень долго.

Через два месяца после того завещания дедушкина дочь подала в суд. Утверждала, что отец был под давлением. Суд не нашёл доказательств. Завещание осталось в силе.

А строчка в моём реестре была тёмной.

Я закрыла реестр. Положила обе ладони на обложку. И сидела так, в тишине, при свете настольной лампы, пока за окном не начало светать.

Я не сошла с ума. Я это знала.

Просто что-то изменилось. С того дня, как я взяла в руки письмо из другого мира. Что-то во мне открылось. Как дверь, которую долго держали запертой.

И теперь я видела то, что всегда только чувствовала.

Подлинность.

Двадцать первого декабря Ольга Петровна позвонила мне в девять вечера.

— Полина Сергеевна, — сказала она. Голос дрожал. — Простите, что так поздно. Я… я хочу попросить. Это глупо. Я знаю. Но… вы не могли бы прийти завтра? Ко мне. Утром. Двадцать второго. На кухню.

— Зачем?

— Затем, — сказала Ольга Петровна, — что если письмо уйдёт… если оно правда уйдёт… я хочу, чтобы кто-то это видел. Кроме меня. Чтобы потом, когда я буду думать, что сошла с ума, — я могла позвонить вам. И вы бы сказали: нет, Ольга Петровна, я видела.

Я молчала.

— Вы же свидетель, — сказала Ольга Петровна. — Это ваша работа. Свидетельствовать.

— Удостоверять, — поправила я машинально.

— Удостоверять, — согласилась она. — Удостоверьте мне, пожалуйста, что я не сошла с ума.

Я долго смотрела в тёмное окно своей квартиры. На снег. На огни соседних девятиэтажек. На свою пустую кухню, где на столе лежал раскрытый реестр, который я теперь приносила домой каждый вечер, чтобы смотреть, как светятся строчки.

— Во сколько? — спросила я.

— В семь утра, — сказала Ольга Петровна. — Оно пришло в семь двенадцать. В прошлом году.

— Я буду в шесть сорок пять, — сказала я.

Я положила трубку. Посмотрела на реестр.

Потом, сама не знаю зачем, достала из шкафа дорожную сумку. Положила туда паспорт. Печать. Новый, семнадцатый том реестра — чистый, ещё без единой записи. Бланки. Три ручки. Запасную.

И «Основы законодательства о нотариате» в мягкой обложке, с закладками на каждой третьей странице.

Я не знала, зачем.

Нотариус не обязан верить. Нотариус обязан быть готов.

Глава 2. Свидетельствование подлинности подписи

Прежде чем подписать, спроси: кто вторая сторона, что она обещает и что будет, если не выполнит. Если на все три вопроса нет ответа — не подписывай. Если есть — всё равно перечитай.

— Из рабочей тетради П. С. Ветровой

Кухня Ольги Петровны была именно такой, как в письме Веры.

Жёлтые обои в мелкий цветочек. Старый холодильник «Бирюса» с магнитом на дверце — Байкал, синяя вода, белые скалы, надпись «Листвянка». Клеёнка на столе в красную клетку. Чайник со свистком. Окно, за которым в декабрьской темноте горели окна соседней девятиэтажки и стояли голые тополя, укрытые снегом.

Я пришла в шесть сорок три. На две минуты раньше. Ольга Петровна открыла дверь раньше, чем я позвонила, — она стояла в прихожей и ждала.

— Чаю? — спросила она.

— Да, спасибо.

Мы сели за стол. Друг напротив друга. Между нами — две чашки чая, тарелка с пирожками и белый конверт. Письмо Ольги Петровны. С моей удостоверительной надписью.

Ольга Петровна положила его ровно туда, где год назад появилось письмо Веры. Рядом с чашкой. Справа от сахарницы. Она показала мне это место трижды. Даже отмерила пальцами — два пальца от края стола, три пальца от чашки.

Моя дорожная сумка стояла у двери. Я не стала объяснять, зачем взяла её. Ольга Петровна не спросила.

Шесть пятьдесят. Шесть пятьдесят пять. Семь.

Мы пили чай. Молча. Ольга Петровна смотрела на конверт. Я смотрела на часы на стене — старые, круглые, с кукушкой, которая давно не кукует.

Семь пять. Семь восемь. Семь десять.

— Может быть, — сказала Ольга Петровна тихо, — может быть, это не каждый год. Может быть, я…

Семь двенадцать.

Свет на кухне погас.

Не так, как гаснет при перебоях с электричеством. Не щёлкнуло, не мигнуло. Просто погас. Весь. Сразу. Лампочка под потолком, огонёк на чайнике, подсветка часов на микроволновке. Даже окна соседнего дома за стеклом — погасли.

А потом над столом, над клеёнкой в красную клетку, между двумя чашками чая, засветился воздух.

Тонко. Дрожаще. Как марево над летней дорогой. Голубоватым, холодным, мерцающим светом. Оно стало расти — шире, выше, — и я увидела, как в нём проступает…

Комната.

Каменная. Высокий сводчатый потолок. Шары света, висящие в воздухе без всякой опоры. На полу — серебряный круг из проволоки и знаки, бегущие по нему. А в центре круга, прямо напротив нас, — люди.

Женщина. Лет тридцати. Высокая, худая, с тёмными волосами, заплетёнными в косу. В тёмно-синем платье странного покроя — длинном, с серебряной вышивкой по подолу. Лицо — бледное, напряжённое, с огромными глазами.

За её плечом — мужчина. Очень высокий. Черноволосый. С резким, будто высеченным из камня лицом. В серой мантии. Его руки были подняты, и между пальцами у него бежали тонкие белые искры — как иней на стекле.

И кот. Огромный, рыжий, с порванным ухом. Он сидел на краю серебряного круга и смотрел прямо на меня. Немигающими жёлтыми глазами.

Над его головой — я не знаю, как я это увидела, но увидела — горели цифры. Бледные, едва заметные. «130».

— Мама, — сказала женщина.

Ольга Петровна вскочила. Чашка опрокинулась. Чай растёкся по клеёнке.

— Верочка, — прошептала она. — Верочка. Это ты.

— Это я, мама. — Вера улыбалась. Плакала и улыбалась одновременно. — Мама, у нас мало времени. Рейнар держит проход. В этот раз — в обе стороны. Колодец переполнен. Но только на несколько минут. Мама, я тебя вижу. Ты похудела. Ты пьёшь свои таблетки от давления?

— Пью, — всхлипнула Ольга Петровна. — Пью, Верочка. Ты-то как? Ты не голодная? Он тебя кормит?

— Кормит, мама. Засахаренными орехами.

Мужчина за плечом у Веры, не опуская рук, что-то тихо сказал. Вера кивнула, не оборачиваясь.

— Мама, — сказала она быстро. — Мама, кто это с тобой?

Ольга Петровна обернулась ко мне. Утирая слёзы ладонью.

— Это Полина Сергеевна, — сказала она. — Нотариус. Она заверила моё письмо тебе. Чтобы ты поверила.

Вера посмотрела на меня. Сквозь мерцающий воздух. Долго. Очень внимательно.

Я выдержала её взгляд. Семь лет я выдерживаю взгляды людей, которые пытаются понять, можно ли меня уговорить подписать что-то, не читая. Нельзя.

— Нотариус, — повторила Вера медленно.

— Нотариус, — подтвердила я. — Ветрова Полина Сергеевна. Нотариальный округ города Новосибирска. Лицензия номер…

— Рейнар, — сказала Вера, не отводя от меня глаз. — Рейнар, это нотариус.

— Я слышал, — сказал мужчина за её спиной. Голос был низкий и очень ровный. — Вера, у нас три минуты.

— Я знаю. — Вера шагнула ближе к краю круга. — Полина Сергеевна. Можно вопрос?

— Можно.

— Вы читаете документы до конца? Все? Каждую строчку?

— Да, — сказала я.

— Даже если это доверенность на получение пенсии?

— Особенно если это доверенность на получение пенсии.

Вера смотрела на меня. А потом медленно, очень медленно улыбнулась. Так улыбаются люди, которые долго искали ошибку в отчёте и наконец нашли.

— Мама, — сказала она, не отрывая от меня глаз. — Ты принесла мне в Солнцеворот нотариуса.

— Я принесла тебе письмо, — растерянно сказала Ольга Петровна.

— Ты принесла мне нотариуса, — повторила Вера. — Полина Сергеевна. У нас здесь проблема. Большая. Очень. И мне кажется, вы — единственный человек, который может её решить.

Она рассказала за полторы минуты. Быстро, чётко, по пунктам — как докладывают на совещании, когда время ограничено.

Королевство Эльвард. Северные горы. Дракон. Ему девятьсот лет. Пятьсот лет назад он заключил договор с первым королём — о перевалах, о границах, о праве прохода. Теперь дракон требует предъявить подлинник. Подлинник написан драконьими чернилами, на драконьем языке. Прочесть его в королевстве может только один человек — придворный толмач. И толмач говорит одно. А дракон — другое. Если договор признают недействительным — перевалы отойдут дракону. Если король откажется — будет война.