Коты, бывшие и прочие неудобства

Алиса Морина

Коты, бывшие и прочие неудобства

Пролог

Коты появляются в моей квартире в тот же вечер, когда я ухожу с работы.

Я сижу на кухне, на подоконнике, и держу кружку двумя руками, хотя кофе давно остыл и греть об него ладони уже бессмысленно. Заварила я его крепче, чем надо, — я всегда завариваю крепче, чем надо, — и с третьего глотка перестала чувствовать вкус.

Один кот обходит комнату по периметру, вдоль плинтуса, и задерживается в каждом углу. В третьем углу стоит коробка с зимними вещами, которую я собиралась убрать на антресоль ещё тогда, когда они стали не нужны. Второй запрыгивает на стол и садится в полуметре от меня.

— Даже не думайте, — говорю я.

Дымчатый переступает лапами и садится ближе.

Утром я смотрела на руку начальника, которая лежала на спинке моего кресла, и считала расстояние от его пальцев до моего плеча — ладонь, может быть, меньше, и меряла я его так, как меряют то, что нельзя назвать вслух. Днём я написала заявление стоя, у принтера, и нажимала на ручку так, что последняя строчка продавилась на второй лист.

В четыре позвонил Олег. Голос у него был мягкий и домашний.

— Как ты?

— Никак.

Он долго выдыхал в трубку. Так он заканчивает разговоры, которые пошли не по его плану.

Я ставлю кружку на подоконник и смотрю вниз, во двор. Соседка с пятого выгуливает таксу вокруг детской площадки, третий круг подряд. Или четвёртый, я сбилась. У мусорных баков разгружают машину.

Дымчатый сходит со стола на подоконник и ложится между мной и окном, вытеснив кружку к самому краю. Я переставляю кружку к стене.

У меня нет работы, нет планов на завтра и два чужих кота, которых я не просила.

Я не хочу новых отношений.

Не хочу начинать сначала.

Не хочу быть сильной ради галочки.

Я хочу, чтобы меня перестали трогать, проверять, учить жить и решать за меня. Беда в том, что стоит перестать быть удобной, и мир немедленно начинает проверять, надолго ли тебя хватит.

Рыжий заходит на кухню, садится в дверях и смотрит, как я сижу.

— Что, — говорю я ему.

Он не отвечает и не уходит.

Я допиваю холодный кофе и ставлю кружку в раковину, где она задевает тарелку, тарелка звенит, и оба кота поворачивают головы одновременно.

Потом дымчатый спрыгивает с подоконника и идёт к двери — проверять, заперта ли она, насколько я могу судить по его виду.

Я больше не хочу быть чужой самой себе.

С этого всё и начинается.

Глава 1

Будильник звонит вовремя, но я не сплю уже минуту: последнее время просыпаюсь раньше него и лежу с закрытыми глазами, жду.

Нащупываю телефон, нажимаю «ещё пять минут» и кладу его экраном вниз. Через пять минут нажимаю то же самое. Потом ещё раз.

Потом всё-таки сажусь и ставлю ноги на пол, который холодный, потому что батарею включат только к вечеру, а до вечера в этом доме принято мёрзнуть. За окном шумит мусоровоз, у соседей сверху роняют что-то тяжёлое, и больше ничего не происходит.

На кухне первым делом я вижу мусорное ведро, набитое до крышки: вчера я решила, что вынесу его потом, и это «потом», как обычно, не наступило.

— Отлично, — говорю я ведру. — Ты тоже молодец.

Я ставлю чайник, достаю кружку, зачем-то достаю вторую и убираю обратно: доставать две я перестала не сразу и, видимо, ещё не перестала. Кофе получается такой крепкий, что на языке остаётся горечь; я доливаю воды, пробую, морщусь и допиваю до дна.

Кружку я ставлю подальше от края стола, ближе к стене.

Смотрю на часы и зависаю над ними секунд на десять. Или на двадцать. Я никуда не опаздываю.

Обычно в это время я уже стою в прихожей и ищу второй ботинок. Сегодня я стою на кухне с пустой кружкой и слушаю, как гудит холодильник.

Пакет с мусором я опять обхожу, хотя он стоит ровно на дороге и задевает меня по ноге.

В вагоне я встаю у двери и держусь за поручень одной рукой, второй прижимая сумку к боку. На «Полянке» входит мужчина с рюкзаком и задевает меня углом рюкзака, извиняется, я киваю. В тёмном стекле напротив у меня сжаты губы; я разжимаю их и досчитываю до своей станции.

Турникет пропускает меня с третьего раза: карта срабатывает, только если приложить её углом. У лифта кто-то разлил кофе, уборщица ставит жёлтый конус, и я обхожу его по краю.

На экране открыт вчерашний график: четыре отдела, семнадцать строк, и в девяти стоит дата, которую мне пообещали и не дали. Четвёртая строка сверху — отдел, который ни разу на моей памяти не сдал таблицу вовремя, и я до сих пор не знаю, как зовут их начальника: в письмах он подписывается одной буквой.

Начальник появляется у моего стола слишком быстро, минуты через три после того, как я села, — он караулил.

— Как настроение? Настроение сегодня как, а?

— Рабочее.

Он улыбается и подходит ближе, чем нужно, так что я вижу пятнышко на его рукаве.

— А выглядишь… ну, как всегда. Отлично выглядишь.

Я киваю, не поднимая головы, и двигаю мышкой, чтобы экран не гас. Он гаснет всё равно, у этого монитора своё мнение насчёт двух минут, и я жму пробел.

— Там по проекту, это самое, сроки горят, — говорит он. — Сегодня бы задержаться. На часок. Или сколько получится. У тебя же сейчас… свободнее, чем раньше.

Я поднимаю глаза.

— Задерживаться не буду.

Он делает вид, что не слышит, и кладёт руку на спинку моего кресла.

Сначала я смотрю на эту руку — на пальцы, на обручальное кольцо, на расстояние до моего плеча. Потом перевожу взгляд на стол, потом обратно на руку.

— Убери.

Он усмехается.

— Да ладно тебе. Ну чего ты.

Я встаю, и кресло на колёсиках скрипит по ламинату громче, чем я рассчитывала, — оно всегда так скрипело, просто раньше я старалась вставать аккуратно. Хорошо. Пусть слышат в соседнем ряду.

— Убери руку, — повторяю я.

Теперь он смотрит иначе: сначала удивление, потом раздражение. Я только что нарушила негласный договор, по которому я терплю, а он делает вид, что это комплимент.

— Ты чего завелась? Я же ничего такого.

Внутри у меня что-то встаёт на место, и я слышу собственный голос ровным.

— Вот именно. Ты своё «ничего такого» делаешь регулярно.

— Это шутка была. Ты всё не так понимаешь. Не надо так реагировать, — говорит он, и с каждой фразой говорит быстрее.

Я его уже не слушаю.

Я складываю в сумку телефон, документы, ключи, зарядку от наушников и проверяю молнию — спокойно, ровно, не роняя ничего.

— Ты куда?

— Домой.

Пауза.

— Совсем.

Заявление я пишу стоя, на углу стола у принтера, где лежит бумага и где обычно подписывают всё, что нужно подписать быстро. Почерк выходит слишком аккуратным, и это меня злит; я сильнее нажимаю на ручку, от чего последняя строчка продавливается на второй лист.

Я отдаю лист и не жду ответа.

На улице я останавливаюсь в двух шагах от дверей и перекладываю сумку на другое плечо. Ремешок давно вытянулся и съезжает.

Я прохожу два квартала и на третьем сажусь на скамейку у остановки, потому что у меня начинают дрожать колени — так бывает, когда долго простоишь на одном месте и кровь возвращается в ноги, и я объясняю это себе именно так.

Сумка съезжает с колен. Я подхватываю её у самой земли, ставлю рядом и придерживаю ладонью.

На другой край скамейки садится женщина с пакетом из аптеки, достаёт коробочку, читает что-то на обороте, убирает обратно и уходит к переходу. Коробочку она потом достаёт ещё раз, уже на переходе.

Телефон вибрирует во внутреннем кармане. Я лезу за ним двумя пальцами, цепляю ключи и вытаскиваю всё вместе.

Юля.

«Ирка, ты жива?»

Я печатаю одним пальцем, второй рукой придерживая сумку.

«Жива. Ушла. Кажется, навсегда».

Ответ приходит через секунду:

«Ого».

Он дёргается ещё раз, прямо в руке.

Олег.

«Ты правда всё бросила?»

Я читаю сообщение дважды.

— Ну конечно, — говорю я телефону, потому что сказать это больше некому: на остановке я одна.

Экран гаснет сам, и я убираю телефон во внутренний карман, застёгиваю молнию и дёргаю её ещё раз, проверяя.

К остановке подходит четвёртый автобус, стоит с открытыми дверями и уезжает пустым. Водитель смотрит на меня через стекло, я качаю головой.

До конца рабочего дня ещё пять часов, и впервые за шесть лет они не мои.

Я встаю. Иду пешком: автобус едет туда же, только быстрее, а быстрее мне никуда не надо.

Через квартал соображаю, что на столе осталась моя кружка. Белая, с выцветшей надписью про понедельник, которую мне подарили на какой-то корпоратив и которую я так и не полюбила.

Возвращаться за ней я не буду. Пусть стоит.

Глава 2

Дома я снимаю куртку, вешаю её на крючок и стою в прихожей, пока с рукава не перестаёт капать.

Я ставлю чайник, достаю кружку, насыпаю кофе — две ложки, как всегда, хотя сегодня никакого «как всегда» уже нет. Руки делают это сами, и от этого становится немного легче.

Телефон вибрирует на столе и разворачивается на четверть оборота.

Олег.

Я вытираю ладони о джинсы и беру трубку на четвёртом гудке.

— Ну ты чего? — голос у него спокойный, отрепетированный.

— Что именно «я чего»?

— Уволилась. Трубку не берёшь. Мне Юля сказала. Всё нормально вообще?

— Уже да, — говорю я. — Только не начинай.

— Я не начинаю. Я просто переживаю.

Я сажусь на табурет и подтягиваю к себе сахарницу, в которой лежат скрепки.

Мы прожили вместе шесть лет и разъехались три месяца назад, и все эти три месяца Олег звонит так, будто перерыв у нас технический и вот-вот закончится, а я каждый раз отвечаю, чем и поддерживаю в нём эту уверенность.

— Олег, давай честно. Ты звонишь не потому, что переживаешь. Ты звонишь, потому что привык, что тебе всё докладывают.

В трубке становится тихо. Потом он вздыхает.

— Ир, я же… я же не про это. Я про то, что если что — я рядом. Ты знаешь. Что бы там ни было, ты всегда можешь… позвонить хотя бы.

Я перебираю скрепки и раскладываю их на столе по размеру. Больших четыре, маленьких одиннадцать, одна погнутая, её я откладываю отдельно.

— Ты слушаешь?

— Слушаю.

— Я к тому, что рассчитывать можно. На меня. Вот и всё, что я хотел.

— Спасибо, — говорю я. — Но пока не надо быть рядом. Мне нужно самой.

— Ладно.

«Ладно» у него выходит с нажимом на первый слог, и трубку он не кладёт ещё секунды две. Я отключаюсь первой и ссыпаю скрепки обратно в сахарницу, погнутую тоже.

Чайник щёлкает. Я наливаю кофе, сажусь на подоконник и смотрю вниз. По двору идут люди с пакетами, у каждого есть маршрут; у меня на сегодня маршрута нет. Женщина из соседнего подъезда несёт два пакета в одной руке, а третий прижимает подбородком, и я жду, дойдёт ли она так до двери. Дошла.

К обеду я разбираю нижний ящик в шкафу. Из него выходят: четыре зарядки, две от техники, которой у меня уже нет, старые чеки за ремонт, провод с оплавленным штекером и ключ от квартиры, в которой я жила до Олега. Ключ я узнаю не сразу: сначала думаю, что он от почтового ящика, потом вижу брелок, облезлую божью коровку, и вспоминаю.

Ключ я кладу обратно, чеки выбрасываю, зарядки складываю стопкой и придавливаю коробкой.

Порядок получается условный. Коробка сползает со стопки, я ставлю её ещё раз, боком, и на этот раз она стоит.

Звонок в дверь застаёт меня на середине коридора.

— Открывай, это я!

Юля вваливается сразу всем объёмом: чемодан на колёсиках, рюкзак на одном плече, две переноски и пакет, который она сразу ставит на пол и задвигает ногой к стене.

— В пакет не смотри. Там корм, тряпки и что-то ещё, я сама не помню. А вот это — твои новые соседи.

Я присаживаюсь на корточки к переноскам, из одной на меня смотрят жёлтые глаза, из второй зелёные, и обе морды придвигаются к решётке одновременно, как будто их этому где-то учили. Жёлтые — у рыжего. Зелёные — у дымчато-серого, который светлее к животу и линяет, судя по решётке, круглый год.

— Феликс и Персик, — говорит Юля, отцепляя рюкзак. — Две недели. Я предупреждала. Отпуск.

Феликс издаёт короткое недовольное «мрр» и толкает дверцу лбом. Персик молчит и смотрит поверх моего плеча, в глубину коридора.

— Они сложные? — спрашиваю я.

— Относительно. — Юля показывает пальцем на Феликса. — Этот умеет открывать дверь в подъезд. Лапой и весом. Потом будешь ловить его по этажам. А Персик ворует хлеб. Просто потому что может.

Она открывает обе переноски и отступает на шаг.

Коты не вылетают. Они выходят по очереди, Феликс первым, и идут на кухню, не оглядываясь. Персик по дороге останавливается у стула, запрыгивает на него и садится.

Юля проходит следом, оглядывает кухню тем взглядом, которым осматривают чужую квартиру люди, считающие, что имеют на это право, и трогает пальцем чистую плиту.

— У тебя тут монашеская тишина. Идеально для интровертного ретрита. Точно не передумала? Могу отвезти их маме. Могу. В смысле, могу, но ты скажи сейчас, потому что такси уже внизу.

— Оставляй, — говорю я. — У меня как раз… в графике пустота. Много пустоты.

Она подходит и обнимает меня одной рукой, быстро и крепко, второй придерживая лямку рюкзака, который к этому моменту уже наполовину сполз с плеча.

— Ты держись, ладно? Я знаю, ты умеешь. Но если что — можно и не уметь.

— Я справлюсь. Особенно если не придётся никому это доказывать.

Юля кивает, целует меня в щёку, подхватывает чемодан и уже в дверях оборачивается:

— Такси ждёт. Персик, не рушить тюль. Феликс, не строить революцию. Ирка, пиши.

Дверь закрывается. Колёсики чемодана стучат по ступенькам — четыре этажа, лифт у нас едет со скоростью пешехода, — потом хлопает подъездная дверь, и стук уходит во двор.

Я поворачиваю ключ дважды и дёргаю ручку.

В пакете оказываются: полтора килограмма корма, две миски, пластиковый совок, четыре пакета наполнителя и свёрнутое вафельное полотенце. Лоток Юля забыла.

Миски я расставляю на кухне у батареи, потому что больше их поставить некуда: кухня у меня такая, что два кота и две миски — это уже планировка. В одну насыпаю корм, во вторую наливаю воду из-под крана. Феликс приходит на звук, опускает морду в миску и тут же поднимает, оглянувшись на меня.

— Ешь, — говорю я.

Он ест. Персик спрыгивает со стула, обходит миску по дуге и садится в дверях, откуда видно и меня, и коридор.

Я сажусь на пол, спиной к шкафу, и вытягиваю ноги.

— Официально — добро пожаловать.

Феликс доедает и уходит на подоконник. Персик остаётся в дверях.

Глава 3

Феликс сбегает в восемь утра, через щель шириной в ладонь, которую я оставила открытой на две секунды.

Я как раз собралась быть ответственным человеком и вынести мусор — тот самый пакет, который стоит у двери со среды, подтекает на линолеум и каждый день напоминает мне о себе ровно в тот момент, когда выносить его уже поздно. Чайник на плите, кружка на столе, тапки на ногах. Я беру пакет, поворачиваю ручку и в эту секунду слышу телефон.

Номер незнакомый, три девятки на конце — банк или доставка. Я возвращаюсь на кухню, чтобы не разговаривать в подъезде, и ставлю пакет у порога.

В трубке молчат, потом дают отбой. Перезванивать я не буду: если банк — перезвонит сам, если доставка — тем более.

Чайник щёлкает. Я наливаю кофе, делаю первый глоток и только тогда смотрю под стол, где Феликс спит с шести утра на сложенном вчетверо вафельном полотенце.

Полотенце пустое, с вмятиной посередине, и ещё тёплое.

Я проверяю за занавеской, под кроватью, в шкафу с постельным бельём и за стиральной машиной, куда он не влезет при всём желании, но проверить надо, иначе потом окажется, что именно туда он и влез. Персик сидит посреди кухни, подняв заднюю лапу, и умывается, не прерываясь на моё имя.

— Феликс.

Персик опускает лапу и смотрит на меня жёлтыми глазами, в которых нет ни одной новости.

В прихожей дверь стоит на ладонь от косяка. Я толкаю её, и она уходит внутрь: замок не защёлкнулся.

— Великолепно, — говорю я порогу.

В подъезде пахнет пылью и чужим ремонтом, и лампочка на площадке мигает через раз с прошлого месяца. Я спускаюсь на пролёт вниз, поднимаюсь на два вверх, заглядываю в нишу с почтовыми ящиками. Пусто.

— Феликс? Феликс, ну.

Голос у меня получается вежливый и просительный, как у человека, который пришёл за долгом и уже понял, что ничего не получит.

Он сидит у лифта, подогнув хвост, и ждёт кабину с выражением пассажира, которому обещали бизнес-класс, а лифт, между прочим, стоит на девятом и никуда не торопится.

— Иди сюда.

Он не двигается. Я делаю шаг — он отступает на полступеньки и снова садится, выдержав ровно то расстояние, на котором меня можно не воспринимать всерьёз.

Внизу хлопает подъездная дверь. Феликс срывается с места и уходит вниз по лестнице тремя длинными прыжками.

— Да стой ты!

Я бегу следом в тапках, которые после стирки стали на размер меньше, в халате и без ключей. На пролёте между четвёртым и третьим он устраивается между прутьями перил и начинает смотреть в окно, за которым ничего нет, кроме мусорных баков и тополя.

— Просто утро мечты, — говорю я вслух и отдираю тапок, который остался на ступеньку выше. Подошва липнет: тут кто-то что-то пролил и не вытер.

— Он у вас часто так?

Голос идёт сверху и звучит без раздражения и без усмешки. Я оборачиваюсь.

Мужчина стоит на площадке четвёртого — на моей же, — в расстёгнутой куртке, с ключами в руке. Два ключа на кольце, больше ничего. Он смотрит на кота, а не на меня, и смотрит так, как смотрят на знакомую вещь.

— Нет, — отвечаю я. — То есть да. Обычно тише.

Он кивает, скорее себе, спускается на три ступеньки, приседает на корточки и щёлкает пальцами один раз.

— Иди.

Феликс идёт.

Не ко мне. К нему. Спокойно, не торопясь, с видом человека, который сам так решил ещё вчера.

Мужчина подхватывает его под грудь, одной рукой, не сюсюкая и не делая из этого события, и протягивает мне.

— Держите.

Я прижимаю кота к груди. Он тут же начинает извиваться и бить задними лапами в воздух, оскорблённый тем, что свободу отменили.

— Спасибо, — говорю я. — Он… не мой. Временно.

— Нормальный кот.

Его взгляд скользит по моим тапкам, по халату, по завязке, которая волочится по ступеньке, и возвращается к Феликсу. Без оценки, как проверяют комплектность.

— Это тоже временно, — уточняю я.

Он усмехается краем рта и уходит вниз, и подъездная дверь внизу закрывается без хлопка: он придерживает её ладонью.

Я поднимаюсь, захожу и закрываю дверь до щелчка, а потом ещё раз дёргаю ручку на себя.

Феликс вырывается в прихожей и уходит на кухню, задев хвостом пакет с мусором. Персик по-прежнему сидит на своём месте и провожает его взглядом человека, у которого всё получилось.

— Соучастник, — говорю я Персику.

Кофе за это время остыл до комнатного. Я выливаю его в раковину, ставлю чайник заново и опираюсь ладонями о столешницу, пока в горле не перестаёт стучать. Столешница у края отходит от стены, и туда всё время что-то закатывается.

На столе лежит телефон экраном вверх. Сообщение от Олега: «Ты правда всё бросила?» — второе за два дня, слово в слово. Я открываю, пролистываю до конца и кладу телефон обратно лицом в стол.

Персик запрыгивает на стол и садится рядом с кружкой, вплотную, и смотрит на неё, пока я не отодвигаю.

— Ты хотя бы из подъезда не сбегаешь. Пока.

Он моргает медленно, в два приёма, как моргают коты, когда считают разговор законченным.

Часы на плите показывают двадцать минут девятого, и это значит, что в прежней жизни я бы сейчас выходила из метро. Я стою посреди кухни в халате, с растрёпанными волосами, с чужим котом на батарее и с пакетом мусора у двери.

Взрослая женщина бегала по подъезду за котом, который ей не принадлежит, и объясняла незнакомому мужчине, что это временно, — и объясняла дважды, что хуже всего.

Имени его я не спросила.

И спрашивать не собираюсь.

Пакет с мусором всё ещё стоит у двери. Я выношу его наконец, в халате и в тапках, и на обратном пути проверяю замок дважды.

Глава 4

Кофе заканчивается раньше, чем я успеваю почувствовать вкус, — я пью его быстро с тех пор, как перестала завтракать на бегу, и от привычки бегать осталась только скорость.

Феликс лежит на батарее, вытянувшись во всю длину так, что хвост у него свисает до пола, а Персик сидит под столом и смотрит в одну точку на плинтусе, где, насколько я вижу, ничего нет.

Я проношу кружку в раковину, возвращаюсь, сажусь, встаю, прохожу до окна и обратно, и на третьем круге задеваю плечом дверь спальни, останавливаюсь и стою перед ней, держась за ручку, хотя заходить туда мне не нужно.

Мысль о вчерашнем соседе приходит без формы — так бывает, когда точно знаешь, что забыла что-то важное, и не можешь вспомнить что, и ходишь весь день с этим ощущением, пока оно само не пройдёт.

Я открываю ноутбук. Экран светится пустотой, и я закрываю его через минуту — не до конца, потому что между половинками застряла крошка. Включаю телевизор, сразу убираю звук и ловлю себя на том, что слежу за губами ведущей.

Телефон на столе оживает.

Олег.

Я смотрю на экран и кладу телефон обратно. Он звонит снова, потом ещё раз.

Я беру трубку.

— Ты где? — без приветствия.

— Дома.

— И что ты там делаешь?

Я оглядываюсь. На столе крошки, в раковине кружка, под столом кот.

— Сейчас? Ничего.

— Ты понимаешь, что у тебя сейчас… ну, вообще-то сложный период, — голос у него становится плотнее. — Ты одна. Без работы. Я же вижу.

— Олег, давай без этого.

— Я не без этого. Я переживаю. Ты опять всё на эмоциях.

Я молчу и смотрю, как Персик двигает хвостом по полу. Раз. Ещё раз.

— Я уволилась, — говорю я. — Это моё решение.

Он молчит ровно столько, чтобы я успела пожалеть, что ответила.

— Тебе просто тяжело одной, — говорит он мягче. — Ты опять думаешь, что справишься.

— Я справлюсь, — отвечаю я автоматически, и на слове «справлюсь» голос у меня садится.

— Вот. Ты всегда так. Сама. А потом…

— Мне сейчас не нужен этот разговор.

— Конечно, — холодеет он. — Когда разговор был нужен, ты ушла.

Я нажимаю «завершить» и сую телефон в карман халата. Карман у халата с дыркой в углу, телефон каждый раз норовит уйти в подкладку, и каждый раз я думаю, что зашью.

Через несколько секунд под ладонью коротко дёргается — сообщение. Я не переворачиваю.

Я иду в ванную, включаю горячую воду и подставляю под струю ладони, и держу их там, пока кожа не краснеет и пальцы не перестают слушаться.

Потом закрываю кран и вытираю руки о полотенце, которое висит здесь с прошлой недели.

Когда я возвращаюсь на кухню, Феликс уже сидит на столе и смотрит в окно. Я протягиваю руку, чтобы согнать его, и останавливаюсь на полдороге.

В подъезде тот мужчина смотрел не на меня, а на кота. Обычно сначала смотрят на меня, и по лицу видно, как складывается сумма. Он посмотрел на кота, потом на мои тапки, потом снова на кота.

Я трясу головой и открываю форточку.

— Всё, — говорю я вслух.

Коты не реагируют. Феликс перекладывает лапу, Персик выходит из-под стола и садится у миски.