ЗАБЫТЫЕ СКАЗКИ 2. Тот, кто возвращается

Паутина дрогнула.

Нити, державшие Бобби, ослабли – не полностью, но достаточно, чтобы он перестал раскачиваться.

– Это всё? – с надеждой спросил он.

– Нет, – ответила Арахнэя. – Это только начало паузы.

Мир вокруг них снова изменился – без резкого перехода, без щелчка. Просто грибной свод стал реже, воздух – холоднее, а свет – чище. Они вышли к краю плато, за которым открывалась долина.

Она была странной.

Не красивой и не страшной – настороженной. Камни здесь были покрыты лишайником, который светился слабым золотым светом. Между ними росли низкие кусты с листьями, похожими на чешую. А в центре долины стоял он.

Ке’Таар.

Его можно было принять за оленя – если смотреть издалека и не слишком внимательно. Но рога Ке’Таара были не рогами, а разветвлёнными структурами, похожими на кости и корни одновременно. Внутри них медленно двигался свет, как кровь в жилах. Его тело было покрыто узорами, которые менялись, стоило отвести взгляд.

Вокруг него – хищники. Не враждебные. Собранные.

– Это… дракон? – прошептал Слауч.

– Нет, – ответил Шрёдингер. – Это тот, кто решает, кому можно идти дальше.

Ке’Таар поднял голову.

И посмотрел на Гидеона.

Не на Бобби. Не на Слауча. Не на Шрёдингера.

На него.

Гидеон сделал шаг вперёд.

– Я не ищу дракона, – сказал он честно. – Я ищу путь.

Ке’Таар медленно приблизился. Хищники не двинулись, но их взгляды стали внимательнее.

– Ты уже шёл этим путём, – отозвался Ке’Таар. Его голос звучал, как если бы ветер говорил через камень. – Тогда ты был другим.

– Я знаю, – ответил Гидеон. – Тогда меня вели.

– А сейчас?

Гидеон задумался. И впервые за долгое время не спешил с ответом.

– Сейчас я иду сам, – сказал он.

Ке’Таар наклонил голову.

– Тогда ты не найдёшь того, кого ищешь, – сказал он. – Но тебя найдут.

Это было предупреждение.

Или обещание.

Где-то далеко, за гранью долины, в месте, где ещё не было слов, Заэрион повернул голову.

Он ещё не шёл.

Он смотрел.

И этого было достаточно, чтобы люмхаар в груди Гидеона отозвался – тихо, почти нежно, как дыхание рядом во сне.

Глава шестая

О том, что старые друзья возвращаются не просто так

– Я всё-таки надеялся, что ты не придёшь.

Голос был знакомый. Слишком знакомый, чтобы спутать.

Гидеон остановился первым.

Слауч даже не обернулся – он только тяжело вздохнул и сказал с обречённой радостью:

– Ну конечно. Если становится по-настоящему сложно, ты всегда где-то рядом.

– Это неправда, – спокойно ответил Пушок. – Иногда я опаздываю.

Он сидел на камне у тропы так, будто это было самое естественное место для отдыха. Лысый кот с бордово-красной кожей, в аккуратном синем камзоле, с прямой спиной и открытым, внимательным взглядом. Монокль поблёскивал на цепочке, но скорее как элемент стиля, чем необходимость.

– Пушок… – Бобби выдохнул и улыбнулся одновременно. – Я знал, что ты появишься. Я очень надеялся, что ты появишься позже.

– Ты всегда надеешься неправильно, – мягко ответил Пушок. – Рад вас видеть.

Он посмотрел на всех сразу – как умеют только те, кто помнит каждого, даже если давно не видел.

– Ты стал выше, – заметил он, глядя на Гидеона.

Гидеон невзрачно улыбнулся в ответ.

Шрёдингер появился рядом с Пушком целиком, осмотрел его и довольно хмыкнул.

– Всё на месте, – сказал он. – Значит, ситуация серьёзная.

– Очень, – согласился Пушок.

Воздух изменился.

Не резко – словно кто-то напряг пространство.

Из камня, медленно и неохотно, проявился Моррум.

Он был таким же, как и раньше: огромный, синий, неподвижный, словно сама граница мира обрела форму. Его взгляд сразу нашёл Пушка.

И стал холодным.

– Ты не должен был вмешиваться, – сказал Моррум.

Пушок даже не удивился.

– Ты всегда так говоришь, – спокойно ответил он. – И каждый раз ошибаешься.

Слауч прищурился.

– Так, – сказал он. – Подождите. Я чувствую семейную драму.

Моррум отвернулся.

– Он не понимает, – сказал он, обращаясь скорее к Гидеону, чем к Пушку. – Он всегда выбирал не тот путь.

– Я выбирал другой, – мягко поправил Пушок. – Это не одно и то же.

– Стоп, – сказал Бобби. – Пушок… ты хочешь сказать…

– Да, – кивнул Пушок. – Моррум – мой младший брат.

Тишина повисла плотная.

– Я ТАК И ЗНАЛ! – воскликнул Слауч. – Это объясняет характер. И обиду. И этот взгляд «я разочарован в тебе с рождения».

Моррум сжал челюсти.

– Ты выбрал нарушать, – сказал он.

– А ты выбрал запирать, – ответил Пушок. – Мы всегда были разными.

Гидеон смотрел на них внимательно.

Это был не конфликт.

Это было давно не сказанное.

– Ты знаешь, зачем мы здесь, – сказал Моррум.

– Конечно, – ответил Пушок. – И ты тоже знаешь.

Моррум повернулся к Гидеону.

– Ты не должен идти дальше.

– Он уже идёт, – спокойно сказал Пушок. – С того момента, как услышал зов.

– Ты знаешь, кого он слышит, – глухо сказал Моррум.

Пушок посмотрел на Гидеона. Открыто. Честно.

– Да, – сказал он. – Знаю.

В этот момент из тумана показались Ноктиры – три тёмные фигуры с мягким светом вдоль рогов. Они остановились, не приближаясь, но пространство вокруг стало плотнее.

– Они чувствуют связь, – сказал Шрёдингер. – Не человека. Направление.

– Имя ещё не произнесено, – сказал Моррум.

– Но уже существует, – добавил Пушок.

Гидеон вдохнул.

– Скажи, – сказал он. – Я всё равно услышу.

Пушок кивнул.

– Кар Тэлл.

Имя легло мягко. Без грома. Без эффекта.

Но мир его принял.

Моррум закрыл глаза.

– Ты не имел права.

– Я имел обязанность, – ответил Пушок. – Он не ребёнок.

Гидеон не отвёл взгляд.

– Что будет, если я встречу его?

Пушок задумался.

– Ты перестанешь быть тем, кем был до этого пути, – сказал он. – И это не трагедия. Это рост.

– А если не встречу? – спросил Гидеон.

– Тогда ты всю жизнь будешь знать, что испугался вовремя.

Моррум долго молчал.

Потом отступил.

– Вы можете пройти, – сказал он. – Но путь запомнит вас.

Пушок поднялся.

– Я дальше не пойду, – сказал он группе. – Но вы знаете: если я понадоблюсь – я буду рядом.

Он посмотрел на Моррума.

– Ты всё ещё можешь выбрать, брат.

Моррум не ответил.

Пушок повернулся к Гидеону.

– Ты хорошо вырос, – сказал он. – Не торопись. Он не любит спешку.

И исчез.

Не резко. Просто перестал быть здесь, как это делают те, кто уверен, что его ещё позовут.

Гидеон сделал шаг вперёд.

И впервые путь перед ним был не испытанием, а ответственностью.

Глава седьмая

О том, что покой – вещь хрупкая, а верность всегда находит дорогу

Они поняли, что сделали ошибку, слишком поздно.

Тропа, по которой они шли, не обрывалась резко. Она истончалась. Камень под ногами становился мягче, будто уставал быть камнем, а воздух – вязким, как перед грозой. Звук шагов пропал первым.

– Мне это не нравится, – сказал Слауч. – Обычно я говорю это позже, но сейчас хочу быть честным заранее.

– Здесь неправильно тихо, – подтвердил Шрёдингер, появляясь сразу целиком, что само по себе было тревожным знаком. – Это тишина не отдыха. Это тишина ожидания.

Бобби остановился.

– Мы пересекли границу, – сказал он. – Не ту, что охраняют… а ту, которую забыли закрыть.

Гидеон почувствовал это сразу после этих слов.

Люмхаар внутри него дёрнулся – не звоном, а болью, короткой и резкой, как укол. Он инстинктивно положил руку на грудь, будто мог удержать что-то рвущееся наружу.

– Назад, – сказал он. – Медленно.

Они не успели.

Воздух впереди сломался.

Не разорвался – именно сломался, как ломается стекло без звука. Пространство пошло трещинами, и из них хлынуло нечто тёмное, плотное, не имеющее формы, но имеющее намерение.

– Это не дракон, – выдохнул Бобби.

– Это хуже, – сказал Шрёдингер. – Это то, что остаётся после неправильного пробуждения.

Слауч сделал шаг вперёд, вскинул руки – и тут же был отброшен назад, как тряпичная кукла. Он ударился о камень и не поднялся.

– СЛАУЧ! – закричал Бобби.

Гидеон не подумал. Он побежал.

И в этот момент мир окончательно пошёл не туда.

Тьма рванулась к нему, словно узнав. Давление стало таким, что трудно было дышать, колени подогнулись, и Гидеон упал на одно колено, сжав зубы, чтобы не закричать.

Не сейчас, – мелькнуло у него. Только не сейчас.

И именно тогда он почувствовал это.

Не люмхаар. Ответ.

Не звук – ощущение, знакомое до боли. Как вес под ладонями. Как тепло под крылом. Как ветер, который не сбивает с ног, а держит.

– Заэрион… – выдохнул он, не зовя, а признавая.

Небо над ними разорвалось.

Не облаками. Крыльями.

Огромная тень накрыла тропу, и в следующий миг удар воздуха был таким, что тьму отбросило назад, будто её ударили всем миром сразу.

Заэрион вошёл в пространство не красиво – яростно.

Его чешуя была потемневшей, словно он летел сквозь дым и пепел. Крылья рассекали воздух с глухим, звериным звуком. Он не ревел – он рычал, низко и глухо, как зверь, защищающий своё.

Он встал между Гидеоном и тьмой.

Не оглядываясь. Не сомневаясь.

– Ох… – простонал Слауч, приподнимаясь. – Я всё ещё жив… и, кажется… это очень хороший момент.

Тьма попыталась собраться снова.

Заэрион не дал.

Огонь вырвался из его пасти не струёй – ударом, коротким и точным. Не уничтожающим, а отталкивающим, как если бы он знал: это нельзя сжечь, но можно прогнать.

Пространство с визгом схлопнулось.

Тишина вернулась – настоящая.

Заэрион повернул голову.

И посмотрел на Гидеона.

В этом взгляде не было гнева. Не было упрёка. Только узнавание.

Он сделал шаг – осторожно, как огромные звери умеют делать шаг к тем, кого боятся ранить.

Гидеон поднялся.

Они смотрели друг на друга секунду. Две.

А потом Заэрион наклонил голову и ткнулся носом ему в грудь, так, как делают большие собаки, когда проверяют: ты здесь? ты цел?

Гидеон обнял его за чешую, прижавшись лбом.

– Я знал, что ты придёшь, – сказал он тихо.

Заэрион фыркнул – коротко и сердито.

Не должен был, – было в этом звуке. Но ты позвал.

Бобби смотрел на них с широко раскрытыми глазами.

– Он… – выдохнул он. – Он пришёл с покоя.

– Значит, – сказал Шрёдингер, – стало по-настоящему плохо.

Слауч хмыкнул.

– Зато теперь у нас есть дракон.

Заэрион поднял голову и посмотрел на него.

Слауч тут же поднял руки.

– Я имел в виду – друг. Большой. Очень убедительный друг.

Заэрион снова повернулся к Гидеону.

Его крылья дрожали. Не от усталости – от сдерживаемого желания остаться.

Гидеон понял это сразу.

И понял ещё одно: покой закончился.

Где-то далеко, в горах, пробуждённые драконы почувствовали это.

И впервые за долгое время кто-то из них испугался.

Где-то в глубине белого замка

Хранительница почувствовала это раньше, чем услышала.

Остров Чудес дрогнул. Не землёй – памятью. Так дрожит старое дерево, если к его корням прикоснуться слишком глубоко.

Она остановилась посреди зала, не дойдя до окна. Свет, обычно тёплый и рассеянный, стал резче, будто пространство забыло, как быть мягким.

– Нет… – сказала она вслух, и голос её был почти человеческим.

Тишина ответила.

Хранительница закрыла глаза и опустила ладонь на каменный пол. Камень был холоден – слишком холоден.

– Морэя… – прошептала она. – Что ты наделала…

Из глубин Острова пришёл отклик. Не слово. Не образ.

Имя.

Старое. Тяжёлое.

Такое, которое не произносят без причины.

Хранительница медленно выдохнула.

– Кар Тэлл, – сказала она.

Воздух дрогнул, словно имя не хотело быть названным.

– Ты не имел права проснуться.

Где-то далеко, за пределами Острова, в местах, где не было ни сказки, ни света, что-то усмехнулось.

Тот, кто помнит мир без чуда

Он проснулся без боли.

Боль – для живых. Он был древнее этого.

Камень, в который он был вплетён, треснул неохотно, будто сопротивляясь памяти. Мох осыпался, корни деревьев медленно отступили, словно узнавая того, кто когда-то давал им право расти.

Кар Тэлл открыл глаза.

Мир был другим.

Он чувствовал это сразу: слишком много движения, слишком много свободы, слишком много выбора.

– Значит… – произнёс он негромко, и голос его был сухим, как шорох скалы. – Они всё-таки сделали это.

Он поднялся, и лес вокруг склонил ветви. Не из страха – из старой привычки.

Кар Тэлл коснулся коры ближайшего дерева. Под пальцами прошла дрожь – не от боли, а от узнавания.

– Вы разрослись, – сказал он. – Без меры.

В глубине его сознания вспыхнули образы: драконы – свободные, не связанные, летающие не по дозволению, а по желанию, человек на спине одного из них.

Кар Тэлл медленно сжал пальцы.

– Ошибка, – произнёс он спокойно. – Но любую ошибку можно исправить.

Он поднял голову.

Где-то далеко, в горах, пробуждённые драконы почувствовали зов.

Не приказ. Не магию.

Закон.

Некоторые из них ответили сразу.

Кар Тэлл закрыл глаза, прислушиваясь к миру, и впервые за очень долгое время позволил себе эмоцию – не радость, не гнев.

Уверенность.

– Остров Чудес… – сказал он. – Ты красив.

Но ты построен на неверной идее.

Он шагнул вперёд, и там, где прошла его тень, трава не завяла – она просто перестала расти.

– Пора вернуть равновесие, – закончил Кар Тэлл.

Глава восьмая

О том, что старые друзья прилетают вовремя, а безумие – это иногда просто форма спасения

Заэрион нашёл Гидеона так, как находят не дорогу, а своё.

Не по карте. Не по следу. По внутренней нитке, которую невозможно увидеть, но невозможно спутать.

Он стоял рядом – огромный, тёплый, живой. И хотя вокруг всё ещё пахло разорванным воздухом и чем-то чужим, Гидеон впервые за долгое время почувствовал: есть граница, за которую опасность не проходит.

Заэрион фыркнул и ткнулся мордой в плечо Гидеона так, будто проверял, на месте ли тот – целиком.

– Да, да… – тихо сказал Гидеон и погладил его по чешуе между гребнями. – Я здесь.

Слауч, сидевший на камне с видом человека, который только что пережил падение, катастрофу и собственную философию, мгновенно оживился.

– Это невероятно, – торжественно заявил он. – Дракон вернулся. Мы спасены. Мир снова имеет смысл. А я снова могу говорить глупости с уверенностью, что меня не убьют.

Заэрион медленно повернул голову и посмотрел на него.

Слауч тут же добавил:

– Ну… не убьют сразу. В перспективе я готов обсуждать правила поведения.

Шрёдингер появился ровно посередине между «сейчас он есть» и «сейчас его нет», будто даже реальность не была уверена, насколько серьёзной должна быть эта сцена.

– Дракон здесь, – сказал он. – Значит, неприятности будут крупнее.

Бобби сжал кулаки так, что костяшки побелели.

– Он пришёл с покоя, – повторил он, будто это было заклинание. – Понимаете? Это… это значит…

– Что мы молодцы? – бодро предположил Слауч.

– Что всё стало настолько плохо, что даже покой отменили, – сухо закончил Шрёдингер.

– А, – сказал Слауч. – Тогда мы

очень

молодцы.

Гидеон поднял голову и посмотрел в сторону гор.

Там, где прежде был только туман и холод, теперь угадывалось другое: словно кто-то поставил невидимый знак «сюда нельзя», и мир начал ему подчиняться.

Заэрион тоже смотрел туда. И не просто смотрел – прислушивался всем телом.

Он не рычал. Не угрожал. Но в напряжении его крыльев было ясно: если бы опасность имела форму, он бы уже бросился.

Бобби тихо выдохнул:

– Мне кажется… нас услышали.

Слауч расстегнул верхнюю пуговицу своего… чего бы там ни было, что он называл «шляпной душой», и шёпотом спросил:

– Кто?

– Драконы, – сказал Бобби.

Шрёдингер поморщился:

– И не только.

Слауч тут же просиял.

– Значит, у нас будет ещё больше приключений! Я всегда говорил: если неприятностей мало, их нужно размножить.

– Ты всегда говорил всё, – заметил Шрёдингер.

– Это мой дар, – гордо согласился Слауч.

Они двинулись дальше – не вверх, а вдоль уступа, туда, где тропа казалась более устойчивой. Заэрион шёл сбоку от Гидеона, как огромный верный пёс, который решил сопровождать хозяина в очень сомнительную прогулку.

Иногда он наклонял голову к земле, нюхал воздух, словно мог вынюхать опасность заранее. Иногда мягко подталкивал Гидеона плечом, если тот слишком приближался к краю.

– Он меня пасёт, – тихо сказал Гидеон Бобби.

– Он тебя любит, – шепнул Бобби так, будто это была самая важная тайна мира.

Слауч подслушал, как всегда.

– Он пасёт тебя, потому что ты – редкое животное, – заявил он. – Очень редкое. Иногда думающее. Иногда молчащее. Нуждается в наблюдении.

Гидеон посмотрел на него.

Слауч посмотрел в ответ так серьёзно, что даже Шрёдингер на секунду не существовал.

– Ладно, – сказал Слауч. – Я перестану.

Пауза.

– Ненадолго.

И именно тогда они услышали это.

Не звон. Не люмхаар. Песню.

Однажды в синем море

Плыл наш корабль вперёд,

Он смеялся на просторе —

«Весёлый Роджер» нас зовёт.

Мы нашли фрегат забытый,

Он качался на волнах,

Ни матросов, ни охраны —

Только чайки в небесах.

Мы тогда ещё не знали,

Что нас ждёт волшебный путь,

Паруса нам прошептали:

«Время чудо повернуть!»

И смеялся наш капитан,

Борода, как серебро,

Это Джонни Сильвер крикнул:

«Приключенье началось!»

«Весёлый Роджер» – в небе флаг,

Солнце светит нам в прищур,

С нами песни, смех и драки

(Но совсем-совсем без бурь).

Мы не злимся, не дерёмся,

Мы – команда, мы – друзья,

И гордимся капитаном —

Он у нас одна семья!

Над морями пролетали

Огнедышащие сны —

Это драконы охраняли

Тайны древней стороны.

Они крыльями махали,

Пламя – как цветной салют,

А потом нам подмигнули

И за облака нырнут.

Как-то раз у берегов

Старый Лондон мы нашли,

Там часы гудят, как море,

И мосты, как корабли.

А потом – один поворот,

Звёзды, ветер, пыльца…

И открылся Нэверленд —

Страна смеха без конца!

«Весёлый Роджер» – в небе флаг,

Ветер сказки нам поёт,

Если веришь в чудо сердцем —

Путь тебя всегда найдёт.

Мы не знаем слова «страшно»,

Нам дорога – как игра,

С Джонни Сильвером, конечно,

Хоть на край всего утра!

Мы ныряли в волны смело,

Поднимались вновь и вновь,

Если друг с тобой на деле —

Побеждает всё любовь.

Так что если вдруг увидишь

Флаг весёлый над водой —

Значит, где-то рядом сказка

И команда с мечтой.

Она шла снизу, из тумана долины. Сначала тонкая, потом громче – как будто кто-то напевал, совершенно не заботясь о том, что здесь вообще-то горы, опасность, древние силы и всё такое.

– Это… – начал Бобби, и глаза его округлились. – Только не это…

Слауч уже подпрыгнул.

– ЭТО ОНО! – радостно завопил он. – Я узнаю этот уровень самоуверенности!

Из тумана вынырнула тень. Затем ещё. Затем огромная чёрная громада, которая совсем не должна была здесь оказаться, потому что это было…

…корабль.

Настоящий корабль.

С реями, парусами, снастями – и с флагом, который немедленно сообщал миру: здравствуйте, мы здесь, и у нас очень плохие манеры.

Череп на чёрном полотнище ухмылялся, как будто лично знаком со всеми катастрофами.

– Весёлый Роджер, – выдохнул Бобби.

Шрёдингер тяжело вздохнул:

– Теперь точно не детская прогулка.

Корабль… летел.

ЛЕТЕЛ.

Паруса ловили не ветер – что-то другое: поток, который шёл вдоль скал, как невидимая река. Корабль держался на нём уверенно, будто всю жизнь так и делал.

Слауч, широко раскинув руки, объявил:

– Добро пожаловать в момент, когда здравый смысл окончательно капитулировал!

С борта раздался крик:

– ЭЙ! ВНИЗУ! НЕ РОНЯЙТЕ СВОЮ ПАНИКУ, ОНА У НАС УЖЕ ЕСТЬ!

На носу корабля стоял капитан.

Капитан Джонни Сильвер выглядел так, будто дружил с бурями на «ты» и называл молнии по именам. Он улыбался широко и нагло, а в глазах у него было то самое пиратское: «я не знаю, как это работает, но я уверен, что мы выкрутимся».

Рядом с ним – мальчишка с таким выражением лица, будто ему только что сказали, что школа отменяется навсегда. Это был Питер, сын капитана. Он держался за канат и светился от восторга.

И ещё один – высокий, худой, с видом человека, который всегда сначала думает, потом делает… но почему-то всё равно оказывается в самых сомнительных местах.

Стью

.

– ВЫ ЖИВЫ! – завопил Питер. – Я СПОРИЛ, ЧТО ВЫ УПАДЁТЕ!

– Я тоже спорил, – отозвался Стью. – Но на то, что они не упадут. Я проиграл морально, но пока выигрываю фактически.

Корабль описал круг и мягко пошёл вниз. Доски заскрипели, канаты натянулись, и Весёлый Роджер аккуратно «сел» на выступ так, словно это был причал.