ЗАБЫТЫЕ СКАЗКИ 1. По ту сторону зеркала

Алиса Кингстоун

ЗАБЫТЫЕ СКАЗКИ. По ту сторону зеркала

Алиса Кингстоун

Забытые сказки

По ту сторону зеркала

Все тексты и иллюстрации, представленные в этой книге, защищены авторским правом.

Копирование, распространение и использование материалов книги полностью или частично без разрешения правообладателя не допускаются.

Все персонажи, события и образы в книге являются художественным вымыслом. Любые сходства с реальными людьми или персонажами других произведений являются случайными и не имеют намеренного характера

Моему дорогу сыну:

Помни, не обязательно быть сильным, чтобы быть храбрым. Даже если мы будем далеко друг от друга, мы с папой всегда будем твоём сердце, а ты, в наших.

С любовью, мама.

Эта история не о сказках.

Она о том, что мы теряем, когда перестаём в них верить

Глава первая

О Петербурге, княжеской тайне и зеркале, которое нельзя было оставить без присмотра

Петербург, 1912 год.

Зимой город выглядел особенно торжественно – словно сам знал, что хранит слишком много тайн, чтобы позволить себе быть обычным. Купола дворцов скрывались в морозной дымке, Неву сковал лёд, а в залах власти по-прежнему принимались решения, от которых зависели не только судьбы людей, но и судьбы миров.

В царской семье говорили тихо. Не потому что боялись – а потому что некоторые имена и события нельзя было произносить вслух.

Прошло пять лет с тех пор, как исчезла Анастасия.

Официально – трагедия. Неофициально – тайна, о которой знали лишь немногие.

Князь Николай Второй не позволил миру сделать вид, будто этого не случилось. Он слишком хорошо знал: бывают потери, которые не исчезают со временем, а лишь уходят глубже.

Именно по его приказу были собраны семеро – лучших гвардейцы, верные до последнего вздоха. Их не провожали с фанфарами. О них не писали в газетах. Их путь не должен был существовать.

Они шагнули в зеркало.

О зеркале и пророчестве. До шага в неизвестность

Зеркало не было создано в России.

Оно появилось задолго до того, как в Зимнем дворце заговорили о сказках всерьёз. Его привёз человек, имя которого не сохранилось ни в одном архиве. Он говорил мало, но знал слишком много – о мирах, существующих рядом с нашим, и о дверях, которые открываются не каждому.

Зеркало не было дверью. Оно было границей.

Создатель зеркала понимал: если такая вещь останется там, где принимаются решения, она рано или поздно станет оружием. Поэтому вместе с зеркалом он оставил свёрток – старую бумагу, исписанную неровным почерком, будто строки писались в спешке, между мирами.

В этом свёртке было пророчество.

Оно не говорило о царях и войнах. Оно говорило об одном мальчике.

Когда Николай Второй впервые прочёл эти строки, он долго не поднимал глаз. Имя в пророчестве не принадлежало ни его семье, ни древним династиям. Оно было простым. Человеческим.

Вяземский Илья Владиславович.

Сын гвардейца Владислава.

В пророчестве говорилось, что в день, когда мальчику исполнится четырнадцать лет, зеркало откроется вновь. И что именно он сможет пройти туда, где застряли те, кто ушёл раньше.

Князь понял: зеркало нельзя хранить во дворце. Его нужно отдать туда, где умеют ждать.

Владислава вызвали без объяснений.

Он стоял перед Николаем молча, выпрямившись, как умел только гвардеец. Когда князь протянул ему свёрток и велел прочитать, Владислав Романович побледнел – не от страха, а от узнавания.

– Ты не обязан соглашаться, – сказал император. – Но зеркало выбрало тебя раньше, чем я.

Владислав Романович согласился.

В тот же день зеркало вывезли из дворца без записей, без свидетелей, без почестей. Владислав сам перенёс его в дом, поднялся по лестнице и повесил в гостиной – так, словно оно всегда там и висело.

Вечером он рассказал всё жене. Про сказочный мир. Про пророчество. Про то, что однажды их сыну придётся сделать выбор, к которому невозможно подготовить.

Она слушала молча. Потом подошла к зеркалу и впервые увидела в нём не своё отражение, а глубину.

С того дня зеркало стало частью их дома. И частью их ожидания.

Зимнее утро в одном петербургском доме

В то утро Илья ещё спал. Ему было четырнадцать. Он лежал в своей кровати, уткнувшись лицом в тёплый бок далматина Понго. В углу комнаты стояла рождественская ёлка – нарядная, пахнущая хвоей и свечами.

В соседней комнате у зеркала стояла мама.

Она стояла там каждое утро с тех пор, как ушёл её муж. Стояла молча. Ждала. Смотрела. Вспоминала те счастливые дни, когда все они, были ещё вместе, когда Илюша был совсем ещё крохой, а она могла ощутить объятия мужа на своих хрупких плечах.

Но сегодня зеркало было другим.

Оно больше не отражало комнату. Его поверхность дрожала, становилась вязкой, липкой, похожей не на стекло, а на странную, холодную материю.

И вдруг из зеркала вырвалась маленькая белая птица.

Амадин пролетел через всю комнату и сел на самую верхушку ёлки.

Август и Леди, пятнистые родители Понго, тут же залаяли – звонко, тревожно, так, как лают только тогда, когда видят нечто невозможное.

У матери задрожали руки. На глазах выступили слёзы.

Она поняла: время пришло.

О разговоре, который нельзя было больше откладывать

Она взяла свёрток.

Тот самый – тонкий, хрупкий, будто сама бумага знала, что её слова способны менять судьбы. Свёрток лежал в ящике буфета много лет, и каждый раз, проходя мимо, она чувствовала его вес, даже не прикасаясь.

Теперь он казался тяжелее обычного.

Она вошла в комнату Ильи тихо, почти неслышно, словно боялась спугнуть не сон – детство. Села на край кровати и некоторое время просто смотрела на сына.

Илья спал, нахмурившись, как всегда, когда видел сны. Понго тихо посапывал рядом, положив лапу ему на грудь.

– Илюша… – прошептала она, осторожно коснувшись его плеча.

Мальчик пошевелился, потер глаза и открыл их не сразу.

– Мам?.. – он зевнул и тут же заметил её лицо. – Что случилось?

Она хотела сказать правду сразу. Но слова не слушались.

– Нам нужно на рынок, – наконец произнесла она ровно, почти буднично. – Купить тебе новые валенки тулуп и варежки. Собирайся.

Илья приподнялся на локтях, удивлённый.

– Сейчас?

– Сейчас, – повторила она мягко, но так, что спорить не хотелось. – Рождество через три дня, нужно подготовиться.

Рынок

Петербург уже проснулся.

Улицы сияли огнями, окна домов были украшены бумажными звёздами, еловыми ветками и лентами. Снег хрустел под ногами, воздух был прозрачен и пах дымом, морозом и сладостями.

На рынке стоял шум – тёплый, живой. Продавцы зазывали покупателей, расхваливая товары, смеялись, спорили, перекрикивали друг друга. Здесь продавали всё: валенки, тулупы, шерстяные варежки, баранки, яблоки, засахаренные орехи, куски свежего мяса, рыбу и фрукты, привезённые издалека.

Мама шла в красивой белой шубе, с красным платком на голове. В одной руке она держала поводки Августа и Леди. Илья шагал рядом, в тёплом коричневом пальто, ведя Понго, который вертелся от радости и путался под ногами.

Они купили новые валенки, шерстяные варежки, тулуп – тёплый, на вырост. Купили фрукты, бублики и мясо.

Илья смотрел на всё это с растущим недоумением.

– Мам… – начал он, но замолчал.

Она улыбнулась, но улыбка не дошла до глаз.

Дома мама сразу принялась готовить завтрак.

Она резала мясо аккуратно, но в какой-то момент остановилась. Рука дрогнула, и на глаза снова навернулись слёзы.

– Мам… – тихо сказал Илья. – Что происходит?

Она сняла фартук. Села напротив сына за стол и достала из маленького кармашка всё тот же свёрток.

– Мне нужно рассказать тебе правду, – сказала она. – Про твоего отца. И про сказки.

О правде, которая слишком долго ждала

Илья смотрел на маму и не понимал, почему сердце вдруг стучит так громко, будто знает больше, чем он сам.

– Про папу? – осторожно переспросил он. – Но ты же говорила… он в Лондоне. В командировке.

Она кивнула. Медленно. Тяжело.

– Я говорила так, потому что должна была, – ответила она. – Потому что правда иногда опаснее тишины.

Она развернула свёрток. Бумага тихо зашуршала, словно не хотела, чтобы её тревожили.

– Твой отец не в Лондоне, Илюша.

Он хотел рассмеяться. Хотел сказать, что это глупо, что она просто устала, что на улице мороз и канун праздника, и всё это не к месту. Но что-то в её голосе остановило его.

– Он ушёл туда же, куда ушли сказки, которые я читала тебе в детстве, – продолжила она. – В тот самый мир, о котором ты думал, что он выдуманный.

Илья нахмурился.

– Ты хочешь сказать…

– Я хочу сказать, – мягко перебила она, – что все эти истории про пиратов, драконов, летающие корабли и невозможные путешествия… они были правдой. Не всей. Но достаточной.

Она посмотрела на него внимательно, словно боялась упустить момент, когда он перестанет слушать.

– Твой отец – гвардеец. Но не только этого мира.

Илья молчал.

Он смотрел на свёрток, на аккуратный, чуть неровный почерк, и чувствовал, как внутри что-то медленно, но неотвратимо сдвигается с привычного места.

– Почему ты рассказываешь мне это сейчас? – наконец спросил он.

Она глубоко вдохнула.

– Потому что зеркало проснулось.

Илья вздрогнул.

– Какое зеркало?

Она повернула голову в сторону гостиной.

– То самое, мимо которого ты проходил каждый день и никогда не задумывался, почему оно висит именно там.

Она взяла его за руку и подвела к зеркалу.

Оно выглядело совершенно обычным. Рама, стекло, отражение комнаты. Но Илья вдруг понял: он никогда раньше не видел в нём себя по-настоящему.

– Сегодня утром, – сказала мама, – из него вылетела птица. Белая. Это знак.

Она вложила свёрток ему в руки.

– Прочитай.

Илья развернул бумагу.

Слова были простыми, но от них холод пробежал по спине.

Там говорилось, что в день, когда ему исполнится четырнадцать лет, граница между мирами ослабнет. Что зеркало откроется вновь. И что тот, кто носит имя Илья Вяземский, должен будет прийти на помощь тем, кто ушёл раньше.

В самом конце была приписка – будто сделанная наспех:

В ином мире имя будет другим.Гидеон.

– Это… чья-то шутка, – тихо сказал Илья, но сам не поверил своим словам.

– Нет, – ответила мама. – Это судьба. И выбор.

Он поднял на неё глаза.

– Ты знала всё это время?

– Да.

– И папа знал?

Она кивнула.

– Именно поэтому он согласился уйти первым.

Молчание повисло между ними плотное, почти ощутимое.

– Я не хочу, чтобы ты шёл, – сказала она наконец. – Ни одна мать не хочет. Но я знаю: если ты не сделаешь этого, ты никогда не простишь себе.

Илья посмотрел в зеркало.

И на мгновение ему показалось, что отражение задержалось чуть дольше, чем должно было.

– Я вернусь, – сказал он твёрдо. – Я верну папу. Обещаю.

О прощании и шаге, после которого дороги расходятся

Собираться оказалось странно просто.

Илья Вяземский вошёл в свою комнату, будто в последний раз, и только тогда заметил, как много в ней было привычного и родного. Книги на полке – те самые, про пиратов и далёкие моря. Аккуратно сложенная одежда. Стол у окна.

За стеклом лежал заснеженный Петербург. Город казался неподвижным, будто затаил дыхание. Фонари светили мягко, снег ложился ровно, без ветра. Всё выглядело так, словно ничего никогда не менялось – и не собиралось меняться.

Илья натянул новый тулуп, сунул ноги в тёплые валенки. Руки немного дрожали, но он делал вид, что не замечает этого.

Понго сидел рядом, внимательно следя за каждым движением хозяина. В его взгляде было что-то тревожное, будто он чувствовал: эта дорога не похожа на обычную прогулку.

Мама вошла тихо.

В руках у неё был кулон – тонкая цепочка и маленький медальон. Она подошла и надела его Илье на шею.

– Здесь фотография, – сказала она. – Ты ещё совсем маленький. Мы с папой рядом.

Она задержала пальцы на медальоне чуть дольше, чем нужно.

– Это для того, чтобы ты знал, – продолжила она тихо, – мы всегда с тобой. Даже если будем очень далеко.

Илья кивнул.

– Я вернусь, – сказал он. – С папой.

Она не ответила сразу. Только кивнула и крепко обняла его, словно старалась запомнить на ощупь.

Зеркало

В гостиной было тихо.

Зеркало висело на своём месте – спокойное, неподвижное, почти равнодушное. Если бы не утро, если бы не птица, если бы не свёрток, можно было бы подумать, что всё это – лишь странный разговор.

Илья подошёл ближе.

Он осторожно коснулся зеркала пальцем.

Поверхность дрогнула и обволокла кожу, словно густое холодное желе. Илья резко отдёрнул руку.

Сердце колотилось.

Он обернулся, ещё раз обнял маму, потом наклонился и почесал Понго за ухом.

– Я скоро, – сказал он, стараясь улыбнуться.

И сделал шаг вперёд.

Зеркало приняло его без звука.

В ту же секунду поверхность снова стала твёрдой и гладкой, как обычное стекло. В отражении осталась только гостиная – пустая и слишком тихая.

Мама опустилась на колени.

Слёзы текли беззвучно, тяжело. Август и Леди тут же подошли к ней, тыкаясь пятнистыми носами в ладони, словно пытаясь утешить по-своему.

А Понго сидел неподвижно.

Он смотрел на зеркало, которое забрало его хозяина, и тихо, почти неслышно скулил, не отрывая взгляда от стекла, за которым начинался другой мир.

Глава вторая

По ту сторону зеркала, где смеются всерьёз

Переход оказался совсем не таким, каким его можно было представить.

Гидеону показалось, будто он одновременно падает, плывёт и вспоминает сон, который видел когда-то давно, но забыл сразу после пробуждения. Воздух стал густым, тёплым и липким, словно мёд, в который он шагнул не ногой, а всем телом сразу. Звуки растянулись, исчезли, а потом вернулись – уже другими.

Сердце стучало где-то не в груди, а будто рядом, отдельно от него.

И вдруг – тишина.

Он стоял на поляне.

Трава под ногами была мягкой, как ковёр, усыпанный цветами, которые Гидеон никогда прежде не видел: они переливались оттенками розового, золотого и сиреневого, словно кто-то забыл договориться с природой о правилах цвета. В самом центре поляны росло дерево – высокое, раскидистое, покрытое нежными цветами, от которых в воздухе витал сладкий, почти пьянящий аромат.

И именно в этом дереве застрял кот.

Кот был странный. Во-первых, он был лысым. Во-вторых, бордовым. А в-третьих, его кожа действительно напоминала бархат – мягкий, матовый, с едва заметным блеском.

Кот застрял между ветвями самым нелепым образом, задрав хвост и жалобно ворча.

– Я же говорил, что пролезу! – возмущался он. – Просто дерево… неожиданно сузилось!

Сзади его изо всех сил подталкивал гном – коренастый, в красной шапке, с лицом, перекошенным от старания.

– Ты застрял, потому что ты самоуверенный! – пыхтел гном. – И потому что дерево – умнее тебя!

Над всей этой сценой, паря в воздухе, лениво кружила фиолетовая собака породы мопс, покрытая пятнами, которые-то появлялись, то исчезали. Она наблюдала за происходящим с видом философа, давно утратившего интерес к земным проблемам.

А рядом, держась за живот от смеха, стоял голубоволосый мужчина в красной шапке-ушанке.

Он тыкал пальцем в происходящее и смеялся так заразительно и громко, что цветы на поляне, казалось, начинали покачиваться в такт.

– Ох, – выдавил он между приступами хохота, – ну вы даёте… Это лучше любого спектакля!

Гидеон смотрел на всё это

в полном оцепенении

.

И тут кот наконец вылетел из ветвей с громким, совершенно неприличным звуком – плюх! – и приземлился прямо в траву.

Смех резко оборвался.

Голубоволосый мужчина первым заметил Гидеона.

Он мгновенно посерьёзнел, одёрнул остальных и сказал:

– Так… секундочку. А это ещё кто?

Все четверо уставились на Гидеона.

– Э-э… – начал он. – Простите… Где я?

– На Острове Чудес! – ответ прозвучал одновременно, хором. – Или будет правильно сказать в Острове Чудес? – задумчиво спросил мужчина с необыкновенной внешностью. – Но это совсем не важно, не так ли? – посмотрев на Гидеона, произнес безумно хихикая мужчина.

Гидеон моргнул.

– Я… понял, – осторожно сказал он, хотя ничего не понял. – А вы… кто?

– О! – оживился голубоволосый мужчина. – Знакомство! Обожаю знакомства.

Он поклонился с чрезмерным размахом.

– Я – Слауч. Иногда гениален, иногда опасен, чаще всего – в хорошем настроении.

Кот, отряхиваясь, важно произнёс:

– Пушок. Не трогать. Не гладить. И вообще – смотреть с уважением.

– Бобби, – буркнул гном, выпрямляясь. – И я был против этой затеи с деревом.

Фиолетовая собака медленно улыбнулась – или, по крайней мере, сделала вид, что улыбнулась.

– Пёс Шрёдингера, – сказала она. – Я здесь. Или не здесь. Это зависит от обстоятельств.

Гидеон сглотнул.

– Меня зовут… Гидеон, – сказал он. – Я ищу своего отца.

На поляне повисла пауза.

Пушок и Бобби одновременно дёрнулись, переглянулись и зашептались:

– Это тот самый Гидеон?

– Из пророчества?

– Да не может быть…

– А кто бы в здравом уме назвался Гидеоном?

– О каком пророчестве вы говорите? – насторожился Гидеон.

Но Пёс Шрёдингера тут же вклинился:

– Тс-с. Об этом – только с Хранительницей. Не раньше. И не здесь.

Вопросов стало ещё больше, чем было.

Слауч хлопнул в ладоши.

– Долой вопросы! – объявил он радостно. – Идём к замку.

– К какому замку? – начал Гидеон.

– К тому, где ответы, – подмигнул Слауч. – А иногда – новые загадки. Но это уже бонус.

И, не дожидаясь согласия, вся компания двинулась вперёд – вглубь Острова Чудес, где логика уступала место воображению, а смех часто оказывался самым серьёзным делом на свете.

Лес начинался внезапно.

Не с границы, не с тропинки и даже не с тени – а сразу, как будто кто-то развернул занавес. Деревья здесь росли так близко друг к другу, что их ветви переплетались над головой, образуя живой потолок. Кора была гладкой и

переливалась оттенками мха, меди и старого золота, а листья тихо шептались между собой, словно обсуждали каждого, кто проходил мимо.

Гидеон шёл и не мог перестать оглядываться.

Ему казалось, что каждый шаг – это новаясказка, о которой никто и никогда не писал.

Первым он заметил существо, похожее на оленя размером с кошку, но вместо рогов у него росли тонкие стеклянные веточки, внутри которых медленно плыли огоньки. Олень остановился, посмотрел прямо на Гидеона и вежливо кивнул, как настоящий джентльмен, после чего растворился в воздухе, оставив после себя запах хвои и дыма.

– Это кто был?.. – прошептал Гидеон.

– Никто, – пожал плечами Пёс Шрёдингера. – Или, наоборот, очень важный.

Чуть дальше по тропе проползло круглое существо, полностью состоящее из пуха и одуванчиков. У него были маленькие ножки и огромные глаза, а когда оно чихнуло, от него отделилось облако семян, которые тут же превратились в бабочек.

Гидеон остановился.

– Оно… живое?

– Пока да, – ответил Пёс. – Потом – посмотрим.

Третьим существом оказалась пара сапог, бодро шагающих по лесу без хозяина. Они остановились рядом с Гидеоном, будто раздумывая, не пойти ли с ним, но затем, передумав, бодро зашагали обратно в кусты.

– У них характер, – пояснил Слауч. – И чувство направления. Иногда.

Гидеон уже не пытался понять, как это возможно, когда из-за дерева выглянула рыба с крыльями стрекозы. Она парила в воздухе, булькая, как будто вода всё ещё была у неё внутри, и внимательно разглядывала мальчика.

– Ты сухой, – заметила она и уплыла вверх, в листву.

Пятым существом стала девочка из тени. Она сидела на пне, но была плоской, словно вырезанной из ночи. Когда Гидеон моргнул, девочка улыбнулась и аккуратно сложила себя в складки тени под деревом.

– Не пугайся, – сказал Пушок. – Она просто не любит свет.

И, наконец, шестым Гидеон увидел часы. Большие, карманные, с треснутым стеклом. Они лежали на мху и тихо тикали.

– Они идут? – спросил он.

– Иногда, – ответил Бобби. – Иногда назад. Иногда за тобой.

Гидеон почувствовал, как внутри у него одновременно растут страх и восторг.

Он хотел задать ещё десяток вопросов, но тут Бобби вдруг остановился.

– Нам нужно зайти к ней, – сказал он, будто речь шла о лавке за углом.

Слауч резко вскинул руки.

– Нет! – воскликнул он. – Нет, нет и ещё раз нет! У меня с ней… разногласия.

– Ты назвал её шляпу «архитектурной ошибкой», – напомнил Бобби.

– Она назвала мою логику «неприличной», – возмутился Слауч. – Это было первым оскорблением!

– Ты начал.

– Потому что она смотрела на меня так, будто я – вторник!

– Ты и есть вторник, – буркнул Бобби.

– Вот видишь! – всплеснул руками Слауч. – Они все заодно!

Гидеон не выдержал и тихо спросил у Пушка:

– О ком они говорят?

Кот посмотрел на него с тем самым выражением, с каким обычно смотрят на тех, кто вот-вот узнает что-то важное и очень странное.

– Мы идём к Чёрной Вдове, – сказал он. – И, поверь, её лучше один раз увидеть, чем сто раз о ней услышать.

Гидеон сглотнул.

Лес вокруг будто стал тише.

А где-то впереди, между деревьями, уже начинала сгущаться тень – густая, как чернила, и живая, как сама сказка.

Домик появился так же внезапно, как и лес закончился.

Он стоял, словно забытый самим временем: перекошенный, с просевшей крышей, покрытой мхом и чем-то, что когда-то, возможно, было черепицей. Стены трескались, будто от старости, а окна смотрели пусто и недовольно, словно дом не ждал гостей – и уж точно не был им рад.

Над домиком деревья росли странно. Их стволы тянулись вверх и закручивались, переплетаясь в узкую, почти идеальную спираль. Ветви смыкались так плотно, что небо можно было увидеть лишь тонкой, бледной полоской где-то высоко, как воспоминание о свете.

Гидеон поймал себя на мысли, что здесь даже воздух был другим – тяжёлым, сухим, с запахом пепла, трав и старых тайн.

Всё это время Бобби и Слауч продолжали спорить.

– Я говорил, что налево!

– А я говорил, что прямо!

– Мы пришли не туда!

– Мы пришли именно туда, куда не хотели!

И только когда Слауч резко остановился и уставился вперёд, они оба замолчали.

– …О, – выдохнул он. – Мы уже здесь.

Бобби довольно кивнул.

– Я быстренько кое-что заберу – и дальше пойдём.

– Я категорически против, – пробормотал Слауч. – У нас с ней… история.

– У тебя со всеми история, – отмахнулся Бобби и уже тянулся к двери.