«Сизифов маршрут: точка схода»

— Я не знаю, что будет завтра.

— Если я не умру и ты не умрёшь, то мы же встретимся?

— Если получится — то встретимся. И завтра, и послезавтра.

— Круто.

— Ты приклеилась ко мне. Мне это не нравится.

— Но я же тебе нравлюсь.

— Нет. Не нравишься. Мы просто подходим друг другу. Это энергия. Мне нравится наш секс.

— А что именно нравится?

— Всё. Ты очень сексуальна и красива. И наш секс красив — он без грязной пошлости. Это больше похоже на искусство.

— Ты же извращенец, и секс у нас грязный.

— Да, грязный. Но не мерзкий. Ловишь грань?

— А может, мне секс не нравится? Почему не спрашиваешь?

— Это же очевидно. Ты со мной. Тебя тянет ко мне на семь из десяти.

— Семь — это мало.

— Это больше пяти.

— А тебя на сколько тянет?

— На достаточно, чтобы с тобой общаться.

— Марк, а может, ты будешь показывать свои эмоции?

— Нет.

— Почему?

— Алиса, не дави на меня.

— Ну почему?

— Зачем мне это? Вместо этого я могу вложить свои чувства во что-то стоящее и полезное.

— Мне надо.

— Ты просто сумасшедшая. Я не понимаю тебя иногда.

— Как ты живёшь без эмоций?

— Так и живу. Я ненавижу каждый свой день ровно настолько же, насколько и люблю.

— А я тебя понимаю. Со мной та же фигня.

Он остановился. Мы стояли под тусклым фонарём, и я заметила, как его лицо меняется в этом колеблющемся свете — становится мягче и во взгляде меньше равнодушия, как прежде.

— Ладно, Алиса. Мне пора. Я почти проводил тебя до дома.

Он посмотрел в мои глаза — всего пару секунд, а после обнял меня. Такого не случалось раньше. Я почувствовала тепло его груди, ритм дыхания, которого почти не было слышно. И всё ещё — ни запаха. Как будто я обнимала собственную тень.

Он резко отлип от моего тела и зашагал прочь. Я осталась стоять, всматриваясь в его силуэт посреди дороги. Толпа обтекала меня, как вода. Может, у Марка нет запаха только потому, что он стал частью моего воздуха? И в этом нет пошлости, нет драмы — только горькое, сладкое искусство, про которое он говорит.

Марк скрылся. А я всё стояла.

Две свободы

— Алиса, всю жизнь я стремлюсь к свободе и независимости от привязанности к чему-либо. Я учусь быть собой безусловно, чтобы моё состояние не было обусловлено обстоятельствами. У этого есть целое философское течение, стоицизм, если интересно. Способность не терять равновесие на любой точке своего пути. Я понимаю причинно-следственную связь твоей реакции. Понимаю, не разделяю. Ты — самодостаточный человек, в тебе есть всё внутри тебя, как и во мне. Один в поле ещё какой воин. Люди соединяются обоюдно, и, разъединяясь, не должны ломать собственную ступку и спокойствие другого человека.

— Марк, но ведь именно через привязанность люди заходят в свою глубину. Она не обременяет. Для меня это и есть новая свобода — когда ты настолько близок, что бояться уже нечего. Когда теряешь границы и находишь не тюрьму, а целый океан внутри другого. Это не зависимость, Марк. Это расширение.

Без стука

Я вошла без стука — не из наглости, а из чувства, что это пространство давно перестало быть чужим. Приглушённый свет студии ложился сероватыми пятнами на мебель, и в этой полутени даже воздух казался осязаемо плотным, словно комнату наполнили водой. Тишина стояла та, что бывает только в местах, где человек остаётся наедине с собственными мыслями, — бездушная, но не пустая.

Марк сидел на диване, ссутулившись, и, когда звук моих шагов разрезал тишину, он вздрогнул и вскочил с испуганной резкостью, словно его застали за чем-то постыдным.

— Как ты вошла? — голос его дрогнул, в нём плескалась тревога.

Я не ответила сразу. Молча ступала вперёд, сокращая расстояние, и он, будто защищаясь, сделал несколько быстрых шагов навстречу — и вот уже его тело прижимает меня к стене, и я чувствую тяжесть его дыхания.

— Как ты вошла, Алиса? — повторил он, и в этом вопросе было уже не удивление, а потребность в моём присутствии.

— Просто взяла и вошла, — ответила я тихо, но мой взгляд уже блуждал по его лицу, жадно впитывая каждую линию, каждую морщинку, каждый миллиметр, который время успело начертить на нём. Я знала, что это мгновение я буду перебирать в памяти, как чётки.

Он коснулся моих плеч — сначала неуверенно, потом мягко провёл пальцами по шее, и это прикосновение было таким бережным, словно он боялся спугнуть не меня, а ту хрупкую иллюзию тепла, что существовала между нами. Или, быть может, эта нежность всегда жила в нём, просто он умел её прятать.

— Давно не видел тебя, — в этих словах звучала не только констатация факта, но и тоска по чему-то, что он сам не мог назвать.

— Я очень скучала, — ответила я, а затем, словно переключая течение разговора, спросила: — Как прошла твоя поездка?

Он не ответил словами. Вместо этого он схватил мою ладонь и потянул к дивану, и я покорно легла у него на коленях, чувствуя, как его тело напряжено, как каждая мышца гудит от внутренней битвы. Марк откинулся на спинку, запрокинул голову к потолку и начал медленно перебирать пряди моих волос. Этот жест был механическим и одновременно невероятно интимным — так гладят что-то родное, когда собственные мысли становятся невыносимы.

Он тяжело вздохнул, и в этом вздохе мне почудился звук падающих камней. Слишком много булыжников накопилось у него внутри — и каждый давил на грудную клетку, мешая дышать.

— Слишком быстро, не продуктивно, и я вымотан до основания, — голос его звучал глухо. — Я выдавливаю из себя последнее, а команда смотрит на меня пустыми глазами. Я не виню их — они устали, им ничего не нужно. Но я не могу тащить всё это в одиночку. Сил больше нет.

Я приподнялась, чтобы видеть его лицо, и прижалась лбом к его лбу. В этом жесте было много смысла: мы делили одну температуру, одну реальность. Теперь, в этом близком свете, я увидела, что его глаза покраснели, а под ними залегли синие тени, похожие на следы от ударов. Новые морщины прорезались у глаз и рта — и в каждой из них мне ощущалась непрожитая боль.

— Марк, я горжусь тобой, — сказала я тихо, но твёрдо. — Помни: всё, что ты вкладываешь, даст всходы. Ты идёшь не зря, твой вектор верен. Даже если сейчас кажется, что земля уходит из-под ног.

Он молчал. В этом молчании было больше ответов, чем в иных речах. Тогда я села рядом и тоже уставилась вверх, туда, где играли тени от уличного фонаря. Мы лежали, как два космонавта, потерявшие связь с центром, и каждый смотрел в свою бездну.

— Что с тобой? — спросила я шёпотом, хотя уже знала ответ.

— Я потерялся, — выдохнул он. — Чувствую, что снова оступаюсь. Как будто уже проходил этот круг — и опять на те же грабли.

Я поняла его без пояснений. Это состояние, когда бежишь от боли, а она уже поджидает в конце любого маршрута, и ты неизбежно влетаешь в её объятия, чтобы захлебнуться отчаянием. Это замкнутый коридор, из которого нет дверей, только стены, покрытые твоими же следами. Одни ныряют в запой, другие начинают марафон или сменяют города, а третьи просто разлагаются изнутри, молча и незаметно. И никто не знает, на что хватит сил, пока не наступает момент выбора.

— Пожалуйста, — сказала я, касаясь его руки, — всё проходит.

— Мне хочется уехать, — ответил он, и голос его звучал отстранённо, словно он уже собирал вещи. — Забыться. Стереть себя.

Я помедлила, а потом произнесла то, что казалось мне важным в тот миг:

— Ты мне нравишься, Марк.

Он усмехнулся — горько, но с искоркой прежнего юмора:

— После этих слов обычно начинается пиздец.

— Нет, ты не понял, — поправила я, улыбнувшись в ответ. — Я не в любви тебе признаюсь.

— А в чём тогда?

— В том, что мне с тобой прикольно. Просто кайф — слушать тебя.

Он задумался, и в паузе возникла та особенная тишина, когда слова не нужны.

— Кайф, — повторил он и вздохнул. — Знаешь, как бы это ни звучало, я скучаю по тем временам, когда жил в маленькой комнатушке в Германии и каждый вечер нюхал… не важно что. Я не хочу возвращаться, но вспоминать приятно. Даже если реальность была дерьмовой.

— Мы всегда стираем плохое, — сказала я. — Память — это такой художник, который дорисовывает небо даже на чёрно-белых фотографиях.

Он повернул голову и посмотрел на меня — тем взглядом, от которого внутри всё переворачивается.

— Алиса.

— М?

— Может, ты и правда не уедешь? — в его голосе проскользнула робость, которую он так старательно прятал. — Останешься. Видимо, усталость делает меня сентиментальным.

— Нет, мне нужно уехать

— Ты вернешься. Знаешь, сколько раз я уезжал. Ты вернешься, я знаю.

Он потянул мою ногу к себе и начал щекотать — неловко, по-детски, словно проверяя границы моего доверия.

— Я не боюсь щекотки, — рассмеялась я. — Можешь не стараться.

— Я тоже, — ответил он, и в его улыбке промелькнула та искренность, которая всегда была его главной уязвимостью.

Я знала, что эта сцена останется со мной надолго — не как сюжет, а как состояние: когда два человека, уставшие от себя, встречаются в пустой комнате и договариваются не о любви, а о понимании. И этого, возможно, достаточно, чтобы продержаться до рассвета.

Прощай, Марк

В комнате, освещённой лишь тусклым светом настольной лампы, два голоса вели диалог, который больше походил на схватку.

— Алиса, — сказал Марк, и голос его звучал тяжело, — тебе не хватает самодостаточности. Ты мечешься, ищешь опору вовне. Подумай об этом. Я всячески пытаюсь вывести тебя на эту тропу, но ты упорно сворачиваешь.

— Это ты боишься близости, Марк. Ты прикрываешься словами о самодостаточности, как щитом, чтобы никто не подошёл слишком близко и не увидел, что под доспехами пустота.

— Я не боюсь близости, — возразил он, но слишком поспешно, слишком громко для человека, который говорит правду.

— Поэтому меняешь женщин, как перчатки? Или ты просто не умеешь выстраивать долгосрочный контакт, превращая каждую связь в краткосрочную командировку?

— Мне это не нужно, — отрезал он.

— Ложь, — выдохнула Алиса. — Человек — существо социальное, мы тянемся друг к другу, как деревья к свету. Мы роем землю в поисках себе подобных, чтобы не сойти с ума от одиночества. А ты смеешь упрекать меня за это.

— Я не упрекаю, — тихо сказал он, и в голосе вдруг послышалась усталость. — Я никогда не говорил про твою тягу к социуму. Я говорю про твою слепоту.

— Я уезжаю, — словно бросая карту на стол, произнесла я.

— Это херня полная, — в его голосе прорезалась злая искренность. — Менять одну задницу на другую, только хуже. Ты бежишь от себя, а не к чему-то.

— В этой «заднице», как ты выражаешься, — мой шанс. Я не вижу и не знаю, как мне быть здесь. Я не понимаю, что мне здесь делать.

— И надолго тебя хватит? — спросил он с горькой усмешкой.

— Я не вернусь.

— Знаешь, сколько раз я себе это говорил? — он подошёл к окну и уставился в темноту. — Все дороги ведут в Рим. Рано или поздно упираешься в одни и те же вопросы, в один и тот же хаос внутри.

— Но из Рима тоже идут тропы, — парировала я. — И не все они ведут обратно.

— Я не поддерживаю тебя в этом, — признался он.

— Я знаю, — сказала я, и голос стал тише, но твёрже. — Нет ни одного человека, который бы поддержал меня. Но я делаю это, наплевав на комфорт. Я отказываюсь от людей, от дома, от этого города, ставшего клеткой. Я оставляю здесь своё сердце, потому что иначе не смогу идти. Напролом. У меня есть цель, и теперь мои скитания обретут смысл. Они станут квестом, а не бегством.

Марк повернулся ко мне, и в его глазах мелькнуло что-то почти отеческое.

— Смирение — благо, Алиса. Ты считаешь это победой, а это — первый шаг к принятию.

— Алиса, — сказал он мягко, и это было как удар. — Я выполнил свою функцию в твоей жизни.

— Марк, о чём ты? Я не понимаю.

— Я сделал то, что было нужно. Я дал тебе то, что требовалось. Ты вернулась к себе, к той, что пряталась за масками. Ты ещё ощущаешь хаос?

Я закрыла глаза.

— Да, — выдохнула. — Он во всём. В воздухе, в стенах, в каждом моём вдохе.

— И как ты реагируешь?

— Я превращаюсь в ручей, — и голос зазвучал ровно. — Я бегу между булыжниками. Они не ломают меня, я огибаю их. Я не воюю с миром, я теку сквозь него.

— Тебе страшно?

— Нет, — я открыла глаза. — Мне больше не страшно. Страх остался там, где я пыталась держаться за берега.

— Ты уверена в себе?

— Я не уверена в себе, — призналась я с улыбкой, которая была горче слёз. — Но я уверена в мире. В том, что он не враг, а река. А я — её часть.

— Ты доверяешь?

— Я доверяю, — сказала твёрдо.

— Как дела с балансом?

— Мой внутренний баланс сломан, и я не собираюсь это чинить. Я не ищу гармонии. Весы в классике — символ объективности. Перевёрнутые — наелась этой объективности. Мне важнее честность, даже если она перекошена. Я скорее приму «неправильное» решение, чем буду имитировать равновесие ради спокойствия. Я живу в дисбалансе и принимаю это. Это не попытка «вылечиться», а легализация своего состояния. Я перестала бороться с собой и начала это носить. Я сама себе мера, я отказываюсь от любых внешних оценок. Я констатирую факт своего несовершенства.

— Тебе стыдно?

— Мне всё равно, — и в этом «всё равно» звучала та самая свобода, которую он так хотел во мне взрастить. — Мне всё равно на чужие мысли. Они не моя ноша. Моя ноша — этот ручей и его путь.

Я взяла рюкзак, лежащий у двери, и на мгновение замерла. Марк не смотрел на меня, он смотрел в окно, но видел не звёзды, а то, как одна душа покидает его.

— Прощай, Марк. Я знаю, что мы ещё встретимся.

— Счастливого пути, Алиса. Я знаю, что когда случится эта встреча, ты окончательно заберёшь мою «пустоту», — ответил он, и в его голосе не было боли, только принятие.

Я шагнула за дверь, и ночь поглотила меня. А он остался стоять в комнате, где воздух ещё хранил мой голос, и думал о том, что иногда, чтобы обрести себя, нужно потерять всё.