«Сизифов маршрут: точка схода»

Алиса Федорова

«Сизифов маршрут: точка схода»

Начало

Духовный учитель. Вероятно, перед глазами возникает образ экзотического шамана с бубном, погруженного в таинства Тибета, или бородатого мудреца, залипшего на индийском аскетизме, возможно, манахи, чья жизнь пропитана ритуалами и эзотерическими практиками. Но задумывались ли вы хоть раз, что истинный духовный учитель — может оказаться вполне обыкновенным человеком, случайным прохожим? У него не висят сотни амулетов, он не окуривает пространство полынью и не желает избавить вас от бесов. А что, если этот человек, незаметный на первый взгляд, способен открыть вам дверь в ту тьму, которую вы так долго и тщательно скрывали, которую вы связывали тугими узлами подавленных воспоминаний и нерешенных конфликтов многие года?

Эта книга не предназначена для того, чтобы вызвать у вас удивление или восхищение. В ней нет стройной сюжетной линии или идеально построенного повествования. Это — искренняя исповедь. В ней я цитирую и описываю свои внутренние переживания. Я встретила мужчину, который, взглянув мне в глаза, помог раскрыться и посмотреть на свою спину, что ранее не была одарена вниманием. Этот человек стал моим духовным учителем — потому что он не учил — он дал памфлет, где было написано: «Принятие себя и раскрепощение, как способ обретения свободы». И это стало единственным уроком, который не требует повторения. Это не было любовью, это была возможность взглянуть за пределы.

Он говорил на моем языке, и через его слова я начала постигать свою внутреннюю истину. Через диалог он проводил к исследованию собственных убеждений. Эта книга — не рассказ о болезненной привязанности, а скорее сборник встреч, исходящих из внутреннего поиска и стремления к свободе. Вместе с тем, я хочу обратиться к вам: перестаньте бояться. Ваш главный враг — это страх. Он разъедает ваше сердце и душу, мешает вам обрести настоящее внутреннее спокойствие. Ваша опора — не окружающие обстоятельства, не материальные блага, не внешний успех. Ваша сила таится внутри вас — в вашей способности принять себя и быть честным с собой.

Если вы готовы перестать прятаться за масками и попросить у Всевышнего счастья, и освобождения — тогда он ответит вам. Он разденет вас до последней нити, обнажая ваши скрытые раны, но именно в этой наготе вы найдете свою подлинную силу. В этой уязвимости начинается ваш путь — путь к себе, к своей внутренней свободе, которая по сути есть единственный настоящий путь.

Встреча

Я была призраком, странствующим в вакууме. Остановиться, присесть, закурить — мне всё равно: курить, не курить, дышать или выдохнуть в никуда. Какая разница.

Моё тело прилипло к бордюру после долгих размышлений сигарета стремительно тлела в руках. Прохожие пробивались один за другим, косо одаривая мимолётным вниманием.

— Зачем ты сидишь здесь? — нагло дёргая из мечтаний, грубость голоса ударила по ушам.

Его явно не беспокоили предрассудки о личном пространстве. Нас разделяло дыхание, от которого тело ныряло в трепет.

— Что тебе надо? — втаптывая окурок в асфальт с мягким, насколько хватало сил с пренебрежением, произнесла я.

— Встань. — С ещё большей ненавистью прикрикнул он.

Наконец я решила повернуть голову и осмотреть того, кто успел за пару минут превратить мою спину в прах.

Дальше был туман. Он много говорил, а я молчала. Попытки вытянуть слово были лишены надежд. Разговор — лишь шёпот, утопающий в шуме собственного безумия. Ночами он писал, через моё тело демонстрируя воплощение внутренней боли. А я, нежно растянувшись на кожаном диване, как на собственном алтаре, наблюдала. Нет, я следила. Нет, не просто следила — ощущала. Словно охотник высматривает свою дичь. Я чувствовала каждый штрих, каждый вздох на бумаге, каждую тень его волнения. Немая, продолжала всматриваться, как Он разрывал холсты из раза в раз, пытаясь довести до невозможной точки идеальности. Где то самое невозможное станет возможным — границу, за которой исчезнет всё, что окутывает нас обоих. Его возмущение падало на мою обнажённую грудь; я смотрела, я растекалась под раскалённым воском, насыщалась.

Он — зеркало для меня, отражение моих самых тёмных закоулков.

Что, если наша природа — это постоянное сопротивление, борьба?

Смысл — не в поиске света, а в осознании своей тени. В принятии боли, как части себя.

— Любая зависимость — это наш осознанный выбор. Алиса, мы сами решаем, сколько страдать, сколько убивать себя. Всё — в твоём уме. Внутри нас — детская инфантильность, страх остаться наедине с тем, что кажется невыносимым. Что даст эта боль? Зачем ты награждаешь себя страданиями и самобичеванием?

— Сломай меня. Ты можешь, я вижу это, — шептала я, вглядываясь в его глаза, полные ярости и боли. Я хотела, чтобы он понял, почувствовал — и отчаянно, двумя ладонями, сжала его шею, умоляя. В моём взгляде было больше жалости, нежели надежды. Мне хотелось верить в его слабость, в его колебания, в его готовность сорваться.

— Попробуй собрать себя, — проговорил он, и в голосе звучала твёрдая истина. — Я не стану этого делать.

Он отбросил мои руки и отшатнулся, словно что-то отталкивало его. Отвращение? Или разочарование?

Зачем ремень?

Ключ повернулся с тихим шорохом. Дверь распахнулась. В лицо ударил запах — спирт, кровь, амбра. Внутри меня не было страха: это место давно стало моим ночным убежищем.

Развратная улыбка заиграла на губах, когда память подбросила образы давних встреч. Он провёл меня в центр комнаты, усадил на продавленный диван. Я прищурилась, поджала ноги, в надежде спастись от холодной смерти.

— Это Макс, — произнёс Марк, почти выкрикивая. — Десять лет прожил в объятиях кухни, ебашил поваром в местной забегаловке, а потом оказался в мюнхенской ловушке. Искал спасения в борделе — там судьба и связала нас.

Машинка в руках Максима стихла. Он поднял голову, дружески ударил Марка по животу.

— Ладно, брат, кто кого спас? Ты же крепко торчал. Я вытянул твою задницу из лап тех чёрных. Пытался их обдурить — и чуть не заплатил жизнью.

— Аха-ха, да, именно тогда я и полюбил тебя, — засмеялся Марк. — Когда услышал русский акцент среди этих немецких шлюх?

Комнату накрыло заледеневшее молчание. Взгляды скрестились. Я оставалась одна в своей неподвижной нереальности.

— Кого ты привёл? — голос Макса разрезал тишину.

— Это Алиса. Моя новая жертва.

— Приятно познакомиться, Алиса, — тихо сказала я.

— Ты доверила ему своё тело? Поверь, это небезопасно.

— Заткнись, придурок, — бросил Марк.

— Ладно, шучу, — улыбнулся Макс. — Марк — гений.Он снова взялся за работу — скользил по загорелому телу мужчины в военной фуфайке, будто выискивая что-то важное.

Я не могла ни о чём думать — мир расплавился, потерял форму.

Тогда наконец подал голос Марк:

— Ну что, Алиса, какие у тебя пожелания?

— Сделай что-нибудь. Что ты чувствуешь. Как ты чувствуешь.

Я не успела договорить — в комнату влетел человек. Строгий костюм, белый воротничок. Но весь образ портила почти пустая бутылка пива в правой руке и только что прикуренная сигарета в левой.

Без слов он схватился за тесно сидевшие брюки и, будто выплёскивая накопившееся, сорвал ткань вместе с ремнём.

— Зачем ремень? — спросил Макс, глядя на него.

И правда: зачем ремень на облегающих штанах?

Мужчина гаркнул что-то сумбурное — слова тонули в шуме. Я вглядывалась в его лицо, пытаясь уловить смысл. Его речь была абсурдна, как и он сам.

Выпрямившись, демонстрируя себя целиком, он рассказывал о девушке, что бросила его, о желании иметь детей, о боли, которую прячет за пьяными утрами.

Резко развернувшись — в одной рубашке и трусах — он уставился на меня.

— Знаешь, девочка, цени трезвость. Это лучшее, что у тебя есть. Всякое дерьмо легче переваривается на свежую голову. Подсядешь на дрянь — и прошлая жизнь кончится. Доза — вот о чём ты будешь думать.

На секунду замолк, набирая номер.

И только тогда Марк решил вмешаться:

— Зачем ты продал мотоцикл?

Они, видимо, друзья. Иначе он бы не спросил.

Теперь понятно, почему этот тип вёл себя так беспринципно.

Мужчина проигнорировал Марка. Я слышала, как в трубке загудели длинные гудки.

— Брат, братуха, алло! У тебя остались шишки и мой виски? Готовь всё — через час буду.

Он натянул штаны и выскользнул, оставив Марка без ответа.

— Странный тип, да? — вздохнул Макс.

— Где ты его вообще подобрал? — спросила я.

— В Москве, — Марк усмехнулся без тени улыбки.

— Ебать, — выдохнул Максим.

— Дело в том, Алиса, — томно протянул Марк, — что в каждом из нас сидит уникальное видение и внутренний голос, которые рвутся наружу. Но мы боимся. Боимся признаться себе, боимся шагнуть к своей истине. Мы отказываемся от себя, предаём желания, живём во лжи, прячемся от собственной правды. Кто ты на самом деле — без иллюзий, без масок? Только ты способна это увидеть.

А если отвернёшься от себя, начнёшь гнаться за чужими правилами и чужими целями — станет тесно в собственной шкуре. Внутри зазвучит предательство. Ты оставила свой путь, и вина будет грызть. Ты станешь искать, чем заткнуть пустоту — наркотиками, людьми, эмоциями. Но пустота не уйдёт.

В конце — расплата. Жизнью. Вот что происходит с ним. Он платит. Он не глуп. Он просто потерян.

— Или ты войдёшь в симбиоз?

— Дед включил философа, — фыркнул Макс. — Вот она, старость. Скоро будешь на лавочке сидеть и клеймить проходящих дам. Меньше пизди — больше работай.

— Не видать бы этого, — вырвалось у меня с такой безнадёжностью, что слова повисли в воздухе.

— Алиса, это только начало, — абсолютно опустошённо, словно после сотой лекции, проговорил Марк.

Он, кряхтя, поднялся со стула, плюхнулся рядом со мной, демонстрируя эскиз.

В понедельник

Не теряй собственного баланса. Никогда. В любой точке — будь то вершина или глубина, — он лежит в основе твоего существования.

Я смотрела в его широко распахнутые глаза (в них не было небесной голубизны, только бездушность). Глубоко внутри — истерический шёпот переживания. Он сжимал мою руку так крепко, что утром след останется — лиловый отпечаток, знак его силы, его желания, напоминание о страсти, о том, что он был сиюминутным течением времени. Мне нравились его руки. Не все. Только та внутренняя часть предплечья — место, где чувствовалось его тепло, живое дыхание. И подушечки пальцев — те тромбофеи чувств, что говорили мне больше, чем остальная речь.

Внутри — тревога, надломленный крик души, баланс, который вот-вот рухнет. Отчаянно борющаяся с невозможностью сломаться.

— Что со мной? — шептала я. — Что со мной происходит? Почему это — так?

Я знаю Марка. Мало. Но достаточно, чтобы понять: он не ищет. Он идёт. Оставляет за спиной обездоленность и одиночество, словно тень, что не покидает его с рождения. Он — одинокий. Одиночество — его жизнь, а не период. В то время как я? Я не умею бывать одна. Не знаю, как выдержать пустоту. И вроде бы я, как он, блуждаю в поисках родственного взгляда. Но он — не ищет. Он — просто идёт.

Губа предательски задрожала. Стеклянный барьер в моих глазах вот-вот треснет.

— Как мне сохранить этот баланс? — голос чуть трясся. — Как удержать равновесие, о котором ты говоришь?

— Вопрос сложный, — ответил он. — Или общий. Какие-то ситуации — не более чем испытания, тренировки нашей внутренней стойкости.

— Как мне держать этот баланс? — спросила я снова.

— Я сам не знаю. У меня никогда не было этого. Так иду: выбираю себя, свои интересы, — отвечал он. — Тогда легче держать уровень. Но равновесия у меня не было, — он тяжело вдохнул.

— Забери меня в себя, — прошептала я. — Позволь мне окунуться в твой мир, разгадать его грани, понять, что ты есть. Мне не нужна любовь — я хочу видеть твою душу, твою личность, ту суть, скрытую за масками.

— Зачем тебе знать, что внутри меня? — спросил он.

— Потому что рядом с тобой я становлюсь чужой, — моя речь стала тише, словно молитва.

— Объясни, — попросил он, — как это возможно.

— Привычные роли исчезают. Мои реакции становятся другими, бессмысленными.

— Я не знаю, — призналась я. — Есть ли ответы на все вопросы?

— Всё детерминировано. Всё — закономерность. Давай поговорим об этом позже.

— Когда? — я запнулась. — Или ты опять пропадёшь на недели, месяцы? Как всегда? — переходя на крик, возмутилась я.

— Сучка ты, конечно. В понедельник, — он улыбнулся.

— Алиса, я уверен, наше влечение было бы неминуемым, независимо от обстоятельств. Оно просто было бы неизбежно.

— Почему? — спросила я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

— Так устроена эта жизнь, — тихо ответил он. — Жизнь — как сложный пазл. В каждом кусочке есть своя судьба, своя энергия. Некоторые детали подходят друг к другу лучше, некоторые — хуже. Но рано или поздно все пазлы складываются: создаётся не что иное, как горячий коктейль. И мы — только те кусочки, что обязательно должны соединиться. Так было бы и со мной, и с тобой — несмотря ни на что. В этом вся природа нашей судьбы, Алиса. В этом — вся наша неминуемая суть.

Марк вздёрнул мой нос. Внутри — порыв, прощание в жесте. Я молча вырвала руку, резко повернулась к двери, и она захлопнулась за мной, как громкий вопрос, — и на мгновение замерла в воздухе вся исполинская тишина.

Гомеостаз

Ночь на дворе, будущего и прошлого нет. Только момент.

Мы снова двигались в никуда, обращённые к бесконечности, исчезая среди мерцания города.

Я с наслаждением облизывала шоколадный батончик, чувствуя, как сладость наполняет каждую клетку моего тела.

— Марк, хочешь? — с хитрой улыбкой произнесла я, чавкая, словно это был последний источник радости.

— Нет, убери, ты мешаешь мне, — сказал он. Его голос звучал слишком холодно, слишком жёстко — впервые за долгое время. Он был нервен, будто скрывал какую-то внутреннюю тревогу или злость, которую мне не было привычно чувствовать.

Я, несмотря на его приказы, продолжала с азартом совать в его лицо шоколад.

— Алиса, убери! — он настаивал, его голос утрачивал спокойствие. В его взгляде скрывалось нечто острое. Чувство контроля улетучилось, уступая место напряжению и гневу.

Я отвернулась к окну и молча наблюдала за мелькающими высотками за стеклом.

— Как дела? — спросил он тихо.

— Нормально, ничего особенного, — ответила я без особого интереса.

— Повернись ко мне, — его требовательный голос прозвучал словно приказ, и в этот раз он был без какой-либо милости.

Я игнорировала его просьбы.

— Как прошёл твой день? — спросил он.

— Всё нормально, — ответила я, чуть отступая внутрь себя, — ничего интересного.

— Нет. В этот раз, — более жёстко произнёс он, — повернись ко мне.

Моё сердце забилось быстрее, я почувствовала в себе зыбкое напряжение от его тона. Измученным рывком я разглядывала его густые брови или ухо, пытаясь понять, что больше привлекает. Свет от фар обгоняющих нас машин слишком красиво освещал его силуэт.

— Как прошёл твой день? — он бросил свой равнодушный взгляд.

Я вздохнула, чувствуя, как внутри меня рождается болезненная правда:

— Всё разрушено. Всё сломано. У меня ничего не осталось. Уехала, оставила, потом вернулась — потому что тянуло обратно. Не помню, зачем я вообще это всё сделала. Внутри меня — сомнения, и старое кажется всё более привлекательным.

Он молчал, будто бы размышляя, — и вдруг вырвал из себя голос.

— Это гомеостаз.

— Что? — спросила я, подавшись чуть ближе.

Он улыбнулся:

— Твоя психика ищет возвращения к привычным паттернам. Потому что легче — вернуться туда, где уже знакомо, даже если это негативный сценарий. А адаптироваться к чему-то новому всегда тяжелее.

— Значит, всё это — ложь? — тихо спросила я, чувствуя, как внутри зреет отчаяние.

— Получается так, — ответил он.

— Если ты решила уйти — не возвращайся. Никогда не возвращайся. Помни: ты не ушла из того, где было хорошо. Ты сбежала, чтобы сохранить себя.

— И что мне делать дальше?

— Просто иди вперёд. Не останавливайся. Иначе оступишься и снова попадёшь в ту же яму. Кто стоит на месте — тот мёртв.

Он припарковал машину, и взгляд его стал неотрывным.

— Алиса, зачем всё это? — этот вопрос звучал холоднее льда.

— Что всё?

— Почему тебе нужны эти встречи? — он с приподнятыми бровями продолжал смотреть на меня.

— Ну, мне интересно… И всё такое, — ответила я тихо, чуть смущаясь.

— Хватит играть в идиллию, — его голос стал более раздражённо грубым. — Я вижу, как ты разлагаешься. Хватит притворяться.

— Я хочу понять, чтобы изменить себя… Я хочу питать твой опыт и устранить свою уязвимость, — напряжённо выдохнула я.

Он рассмеялся. Я слышала в этом смехе обилие иронии.

— Кратко и понятно. Ты молодец, конечно!

— Ну а тебе зачем это? А?

— Я извращенец. Может, проблемы с головой, — он продолжал улыбаться.

— С головой проблемы? — тихо спросила я.

— Я смотрю на мир иначе, по-другому. Ты понимаешь, о чём я, сама такая.

— Так для чего тебе я? — мой голос стал почти мучительным.

— Ты ведь сама попросила меня об этом. Не так ли?

— Но какой у тебя с этим смысл, зачем тратить своё время на такую фигню?

Его рука вдруг сжала моё лицо, и губы впились в мои — почти звериный поцелуй. Он не ответил — только зажмурился, словно пытался уничтожить всякие вопросы внутри меня.

На семь из десяти

Я стала слишком много времени проводить лёжа на диване в обители Марка. Он творил, а я была рядом. Он позволял мне быть с ним — в тишине или в горячем споре, в дремоте или за едой. Моё присутствие его не смущало; скорее, он перестал его замечать. Лишь изредка, как по внутреннему таймеру, он оглядывался, скользил по мне взглядом и задавал мой нелюбимый вопрос — на автомате, чтобы обозначить: я помню, я бдю, я не расслабляюсь:

— Алиса, ну как ты?

Сегодня было тепло. Близился закат, и солнце мягко грело моё лицо сквозь оконную раму. Я нежилась с закрытыми веками, ощущая, как тепло растекается по телу — медленный, сладкий ток, предвестник сна или растворения. Это был мой любимый момент за день. Надев солнечные очки, я приступила к осмотру лепнины на потолке. Моё внимание переползло на паутину в углу, а после — на люстру. Она свисала надо мной, огромная, прекрасная в своей тяжеловесной красоте. В её стразовых подвесках свет преломлялся, бросая по комнате блики — крошечные дрожащие звёзды. Она казалась такой большой, что могла раздавить меня. И чем дольше я смотрела, тем ближе она становилась.

— Ну и зачем ты опять напялила эти дурацкие очки? — смеясь, спросил Максим.

Я совсем забыла про него. Хотя он забирал много моего времени. Впрочем, только он со мной и разговаривал. Но я забыла. Марк бросил на меня оценивающий взгляд и лишь закатил глаза.

— Макс, не видишь? Солнце светит. Я не могу смотреть на луч без очков, он режет глаза.

— Может, тогда не нужно смотреть на этот луч.

— Может, тебе перестать задавать мне странные вопросы?

— Алиса, это ты странная. — Максим рассмеялся.

— Марк!

— Да, Максим. Что?

— Марк, зачем ты приводишь странную даму сюда? От неё никакой пользы.

— Она мне воду приносит и музыку включает, — холодно отрезал Марк.

— Очень полезный коэффициент действий. — Максим умолк, уткнувшись в телефон.

Я сняла очки — они всё же казались мне классными — и устремила взгляд на работу Марка. Иисус. Он глядел на меня с руки незнакомого мужчины. Его взгляд проваливался в потаённые уголки моей души, куда я сама боялась заглядывать. Куда он смотрел? Что хотел там увидеть? Настоящий — как кадр из старого фильма. Но настоящего я не видела. В его глазах жила боль, может быть, сочувствие, а где-то — злость. Он смотрел на меня очень зло. Я схватилась за нательный крест, лежавший на груди. Нет, Бог не злится. Злюсь я на себя. Бог отражает меня. Он — часть меня, та самая тёмная, глубинная, которая умеет ненавидеть и каяться одновременно.

Мои раздумья прервал хлопок двери. В комнату забежал мужчина — тот самый экзотический гость, который при нашей первой встрече снял штаны. Сейчас он был не так возбуждён, как тогда. Он подошёл к Марку и принялся разглядывать его творчество.

— Ну и что это за работа такая? — обратился к Марку мужчина без штанов.

— В смысле? — удивлённо протянул обладатель свежей картины на своём теле.

Марк молчал.

— Что это за работа про коллекторов? Макс, иди сюда! — поманил он рукой. — Смотри, здесь про долги наши колет что-то.

— Это молитва, придурок ты. Конченый богохульник, — крикнул Макс.

Марк громко рассмеялся. А я лежала в недоумении, чувствуя, как чужой спор пролетает мимо, не касаясь меня.

Они ещё долго беседовали — о всяком, о пустом, о том, что казалось им важным. Я же смотрела на ресницы Марка. Мне нравилось, как он моргает — необычно, не так, как все. И вдруг поймала себя на мысли, что не знаю его запаха. У Марка не было запаха. Ни духов, ни дезодоранта, ни пота. Даже порошка от свежей майки. Его присутствие оставалось безвкусным, стерильным, как дистиллированная вода. Как такое возможно? Быть человеком и не оставлять после себя ни единого молекулярного следа?

Пролетело несколько часов, и помещение опустело. Звук колонки, отражаясь от голых стен, стал громче, навязчивее. Марк прошёлся по комнатам, выключая свет, обозначая конец нашего общего времени. Я вновь надела очки и вскарабкалась на стол. Он занимал добрых восемьдесят процентов центральной комнаты — огромный, тяжёлый, как алтарь. Мой алтарь.

Марк вытащил мусор и, не отрывая от меня взгляда, с хрустом завязал пакет.

— Алиса, слезай, — спокойно сказал он.

Я плавно двигалась под Шопена, делая вид, что не слышу.

— Алиса, ну же, идём. — Он подошёл и поймал меня за левую лодыжку.

Я смотрела на него сверху вниз, а потом резко поставила правую ногу ему на лоб — левая оставалась в плену. Марк расхохотался, звонко, по-мальчишески.

— Ну хватит, — просил он умоляюще. — Прошу тебя.

— Нет.

Марк перехватил мою левую ногу и начал жадно кусать пальцы — не больно, а странно, почти нежно.

— Ты такая сука, Алиса. Мне порой не хватает терпения.

Он ухватил меня на руки и потащил к выходу.

— Давай, ножки в туфельки — и бежим.

— Я не хочу прощаться. Я хочу говорить с тобой.

— Идём. Я буду говорить с тобой.

Марк натянул кроссовки и захлопнул дверь. Он шёл так быстро, что я почти не поспевала — и наверняка со стороны это выглядело смешно: маленькая, спотыкающаяся тень за его огромной спиной.

— Марк, а ты будешь скучать по мне?

— Нет.

— Почему?

— Я вообще мало эмоциональный.

— Ну нет, ты же чувствуешь что-то. Вот я буду скучать, если тебе интересно знать.

Он поглядывал на меня с лёгкой улыбкой — проверял, не отстала ли.

— Я чувствую. Но привык не показывать.

Он подошёл к мусорному баку и наконец избавился от чёрного мешка.

— Вот видишь. Ты чувствуешь — и я чувствую. Так будешь скучать?

— Алиса, на хрена ты лезешь? Я ненавижу это.

— Что?

— Ненавижу, когда во мне копаются.

— Но ты мне разрешил. Почему ты не показываешь эмоции? Это ведь хорошо.

— Так произошло.

— Что произошло?

— Пошло что-то не так. В один момент.

— Что это за момент?

— С самого детства.

— Расскажи мне про своё детство.

— Знаешь биографию Хемингуэя?

— Нет.

— А Бродского?

— Нет.

Марк остановился и посмотрел на меня. Впервые за долгое время он так много улыбался. Впервые отвечал на вопросы. Пытался отвечать.

— Ну Алиса, хоть что-то знаешь?

Он продолжил идти, а я — бежать. Тёплый ветер развивал волосы, и мне казалось, что он выдувает из меня всю тяжесть. Было хорошо.

— Нет. Скажи по-простому.

— По-простому… Я не знаю, как ужиться с самим собой. И это с детства. Сам себя мучаю.

— А психиатр?

— Хочешь мне врача посоветовать?

— Нет.

— Ходил.

— И что сказал?

— Сказал, что я хорошо справляюсь.

Мы шли, и его слова падали в вечерний воздух, как камни в воду — круги расходились, но дна было не достать. Я вдруг подумала: может, вся наша жизнь — это просто попытка найти кого-то, кто выдержит нашу тишину? Кто не сбежит, когда мы перестанем играть роли?

— Марк, а мы встретимся ещё?

Он громко засмеялся.

— Ну вот почему ты такая?! Когда мы должны встретиться?

— Не знаю. Завтра?