Рейтинг

Кондиционер, думаю я. Надо сказать, чтобы выключили.

Я не говорю.

Домой я иду пешком, хотя приложение советует транспорт. Пешком выходит «+0.01 за активность». Я иду просто потому, что устала от закрытых дверей.

Улица в этот час золотая от низкого солнца. Площадь у остановки пахнет мокрым асфальтом и горячим хлебом из пекарни, у которой стоит очередь. Люди идут, не глядя друг на друга, но чуть-чуть кивая: «Вы», «я», «Вы». Обычный вечер.

И вдруг я слышу вскрик и звук падения.

Женщина лет семидесяти лежит на тротуаре прямо посреди площади. Бежевое пальто, шляпка набок, сетка с апельсинами. Они катятся в разные стороны, оранжевые, яркие, смешные. Один останавливается у моей ноги.

Вокруг уже собираются. Кто-то замедляет шаг, кто-то достает телефон. Они стоят на расстоянии вытянутой руки, как перед витриной. Я знаю, о чем они думают: помощь без запроса может быть расценена как вмешательство. Помощь с запросом принесет плюс.Они ждут, когда кто-нибудь решит.

Я решаю первой. Опускаюсь на колени.

– Вы меня слышите? Что болит?

Женщина смотрит на меня чистыми серыми глазами. Бровь у нее чуть подрагивает, и это единственное, что выдает боль. У нее на запястье ярко-зеленое кольцо: 4.7. Выше, чем у меня.

– Ой, деточка, – шепчет она. – Нога… Смогу ли я поднятья, ума не приложу.

Я подхватываю ее под локоть. Она тяжелее, чем кажется, и легче, чем должна быть. Пока мы с трудом поднимаемся, пальцы старушки сжимают мое запястье, и большой палец на секунду ложится прямо на мой экран, будто она проверяет пульс. Или цифру.

–– Вот и умница, – говорит она. – Хорошая девочка.

Браслет вспыхивает так ярко, что на секунду слепит.

+0.05.Из толпы кто-то одобрительно хмыкает: «Молодец». Кто-то делает снимок. Я стою посреди площади, держу чужие апельсины, и мне тепло. Второй раз за день я чувствую, что делаю что-то настоящее.

Я собираю фрукты. Женщина кивает, берет сетку и уходит, прихрамывая, неожиданно быстро. Я смотрю ей вслед и не думаю ни о чем.

Потом я вспомню эту площадь. Позже, много недель спустя, я буду возвращаться к ней мысленно, раз за разом, как к месту аварии. Я вспомню столб с красной точкой, ровно над тем местом, где она упала. Вспомню, что она упала не на бегу, не на ступеньке, не на скользком камне. Она просто опустилась на асфальт, красиво, как актриса, которая знает, где ее свет.

Но сейчас я об этом не думаю. Сейчас я счастлива.

Лифт в нашем доме умный, как и все остальное. Он приветствует меня по имени, читает цифру на запястье и мягко добавляет:

– С возвращением, Вера Олеговна. Одиннадцатый этаж.

Я нажимаю кнопку. Двери почти закрылись, когда между ними просовывается детская ладонь.

В кабину входят две фигуры. Соседка, Марина, живет этажом ниже. Мы здороваемся третий год: «добрый вечер», «до свидания». Она тихая, неприметная, всегда в одном и том же сером пальто. За ней маленькая девочка лет шести, в розовой шапке с помпоном.

Марина протягивает руку к панели, и на ее запястье я вижу цвет.

Красный.

Раньше он был желтый. Желтый я помнила. Красный – новый.

Лифт тоже его видит. Табло над дверью меняется, и на нем появляется мелкая светло-серая строка: «Рекомендуемая дистанция до пассажира: 1,5 м».

Тело срабатывает раньше меня. Я не принимаю решения, я просто вижу, как моя нога делает шаг в сторону, к дальней стенке, на те самые полтора метра. Плечо прижимается к холодному зеркалу. Я стою и смотрю на свою ногу, как на чужую.

Лифт едет. Марина не поднимает глаз. Она смотрит в пол, и у нее напряжены скулы. Девочка не смотрит никуда, кроме матери. Она вцепилась обеими руками в рукав серого пальто, так сильно, что побелели костяшки, и держится так, будто кто-то уже начал тянуть ее за другой рукав.

– Мама, – шепчет она. – А тетя нас боится?

– Тише, Соня.

Одно «тише» я слышу ушами, второе мозгом: не шуми, не привлекай внимание.

Мне хочется сказать «нет». Хочется сказать: «Я не боюсь», просто сделать шаг навстречу, коснуться маленького плеча. Всего шаг. Полтора метра.

И я не двигаюсь. Потому что над лифтом тоже горит красная точка, а на моем запястье только что набежало утро, апельсины и 4.3.

– Десятый этаж, – вежливо говорит лифт.

Марина берет девочку на руки и выходит, не оглядываясь. Двери закрываются, и я вижу в зеркале собственное лицо. Оно спокойное, симпатичное, ухоженное. Улыбающееся.

Улыбка не сошла с него даже сейчас.

Дом встречает меня светом, который включился за тридцать секунд до моего прихода.

– Добрый вечер, Вера Олеговна. Сегодня Вы были великолепны.

Я стою в прихожей и слушаю это слово. Великолепны. Что именно я сделала великолепно? Взяла кандидатку ниже допуска? Отступила на полтора метра от ребенка? Подняла старуху, пока три человека держали телефоны?

– Прогресс идеального дня: сто процентов, – продолжает дом. – Отличная работа.

Я снимаю туфли. Ставлю их ровно, носками к стене, как положено. Иду на кухню, наливаю воды и открываю дневник благодарностей, чтобы закрыть вечернюю запись. Курсор мигает в пустой строке. Приложение уже предлагает три варианта.

Я не выбираю ни один. Пытаюсь написать свое, настоящее, но руки не идут. Я не знаю, за что я благодарна. Я не знаю, что я чувствую. Я знаю только, что весь день вокруг меня разворачивались сцены, а я шла сквозь них, как актриса по знакомым мизансценам, и каждый раз кто-то незримый за кулисами говорил: «Молодец. Дальше».

Утро, улыбка Даниила, исключение, Зимин, апельсины, лифт