Рейтинг

Алиса Артемова

Рейтинг

Пролог.

«Знаешь, что хуже тюрьмы? Тюрьма, в

которой заключенные сами просят надеть на них цепи потуже».

Красный свет не мигает. Он просто есть, густой и ровный, как будто сам воздух налили в бутылку из темного стекла. Аварийные лампы под потолком отбрасывают на бетон тени, и все они дрожат, потому что дрожу я.

Я стою на коленях. Бетон ледяной, он тянет тепло через колготки, через кожу, прямо в кости. Колени мокрые. Ткань прилипла к ним тяжело и липко, и с каждым движением я слышу тихий влажный звук, будто кто-то неторопливо разлепляет пальцы. Я не смотрю вниз. Если я не посмотрю, то не узнаю, чем именно они мокрые.

Ты знаешь, чем.

Знаю. Заткнись.

Рядом гудит терминал, единственный живой предмет в этом подземелье. Его экран выбеливает мне левую половину лица, а правая остается в красном, и, наверное, со стороны я похожа на плохо склеенную маску. На экране ползет полоса загрузки.

93%.

Девяносто три. Всю жизнь я любила эти числа, потому что знала, что они значат. Девяносто три процента – это «отлично, но можно лучше». Это «ты почти идеальна, Вера Олеговна». Это улыбка бариста, комплимент умного дома, строчка в аттестации, где вместо слов стоит цифра. Теперь девяносто три – это все, что отделяет меня от конца света. Или от начала. Я больше не могу их различить.

Дыши. Раз, два, три. Протокол при стрессе: вдох на четыре счета, выдох на шесть.

Смешно. Даже сейчас, под красной лампой, рядом с мертвым человеком, я слышу в голове мелодичный голос приложения. Он спокойно советует мне не поддаваться панике. Десять лет я делала все, что он говорил. Выходит, он действительно умеет меня успокаивать. Выходит, у меня выдрессирован даже страх.

Я перестаю считать и просто дышу. Воздух плотный, со вкусом монеты на языке. Он пахнет озоном от перегретых плат, ржавой водой из труб и чем-то сладковатым, тошнотворным, густым. Кровью. Я не хочу называть это слово даже про себя, но оно уже стоит в горле комом, и я сглатываю, и оно возвращается.

Он лежит справа, у ножки стола, наполовину в красной тени, наполовину в синеватом свете экрана. Я не поворачиваю головы. Смотрю на терминал, на его бледный экран, на строчки, которые бегут слишком быстро, чтобы их прочесть. Но я чувствую его всем телом, как чувствуют раскаленную плиту, даже не касаясь.

Его рука все еще лежит в моей. Теплая. Пока еще теплая.

Пальцы у него широкие, с сухой кожей и обломанными ногтями. В линиях ладони набилась черная пыль, въевшаяся так глубоко, что ее не отмоешь и за сорок лет. Рабочая рука. Моя рядом с ней выглядит как рука куклы: ровный маникюр, гладкая кожа, ни единой мозоли. Только теперь на моих пальцах запекается чужая кровь, и она стягивает кожу, как высыхающий клей.

Я не смотрю на его лицо. Если посмотрю, это станет правдой. А пока я не смотрю, он просто потерял сознание, просто отдыхает, и через минуту кто-то из нас скажет какую-нибудь глупую шутку, и мы продолжим.

Ты видела его живот. Ты прижимала к нему куртку обеими руками, всем весом, и она промокла насквозь за полторы минуты. Куртка весила как мокрый мешок.

Нет. Я ничего не видела.

Видела. Там было мясо, Вера. Там было темное, горячее, живое мясо, и оно пульсировало под твоими ладонями. А потом перестало.

– Эй, – шепчу я экрану. Голос ломается на первом слоге. – Слышишь? Загрузка идет. Девяносто три. Ты же хотел, чтобы я дошла.

Тишина. Гудят вентиляторы серверов, где-то глубоко в стене капает вода. Больше ни звука. Он не дышит. Грудь, на которую я давила, пока не хрустнуло что-то под ребрами, больше не поднимается.

Я пыталась его спасти. Я делала все как учили на курсах «Заботливый гражданин», обязательных для рейтинга выше четырех. Две руки на грудь, тридцать нажатий, два вдоха. Я считала вслух и сбилась на семнадцатом, потому что вдруг поняла, что считаю не нажатия, а баллы. Спасение жизни: +0.4. Оказание первой помощи в присутствии камеры: +0.1 бонусом.

Господи, как же меня выдрессировали. Человек умирает у меня под руками, его ребра ломаются, у меня во рту его кровь, потому что я наклонилась делать вдох, а в голове у меня складываются плюсики.

Ты и сейчас проверяешь, засчиталось ли.

Это правда. Я проверила. Первым делом, еще до того, как его рука стала тяжелой, мой взгляд метнулся к запястью. Какая же я дрянь.

Его последние слова были тихими и совсем не героическими. Он лежал с открытым ртом, на губах пузырилась розовая пена. Он смотрел мимо меня, на потолок, на лампу, и говорил так, как говорят о погоде:

– Доделай. Что бы он тебе ни сказал, доделай.

– Не говори, – просила я. – Береги дыхание.

Все это время он называл меня «Вера Олеговна», с вежливой, чуть насмешливой точностью, как будто мы встретились в приемной. Даже тогда, в начале, когда мы бежали по этим коридорам, и он хватал меня за локоть, подтаскивая к лестнице. Теперь он поймал мой взгляд, и в его глазах что-то на секунду стало ясным, почти веселым.

– Вера. – Он впервые назвал меня просто по имени. – Не дай ему довести до ста. Или… наоборот. Я уже не знаю. Я сам уже не…

Он не договорил. Тело вздрогнуло один раз, коротко, как от удара током. Из горла вышел странный звук, похожий на вздох, которым люди садятся в кресло после долгого дня. Потом рука в моей руке стала тяжелой.

Я не знаю, что он хотел сказать про сто. Не знаю, о каком «он» шла речь. Знаю только, что полоса загрузки продолжает ползти, а я сижу и держу за руку мертвеца, как будто это что-то меняет.

Странная вещь: когда близка смерть, память не показывает кино про всю жизнь. Она показывает мелочи. Нелепые, бытовые и до боли точные.

Я вспоминаю, как извинялась перед кофемашиной.

Это правда. Я стояла утром на кухне в своей светлой квартире, босая, на теплом полу с подогревом, и машина выдала мне слишком горячий напиток. Я сказала ей «простите» и улыбнулась, а умный дом ответил теплым голосом: «Вера Олеговна, вы сегодня прекрасно выглядите». Я тогда подумала: как хорошо, что меня так ценят.

Теперь я думаю: как хорошо, что я до сих пор способна чувствовать стыд за это. Меня, взрослую женщину с высшим образованием, ласкала бытовая техника, и я вставала на цыпочки от удовольствия.

Я вспоминаю отца. Его потертый свитер с заплатками на локтях. Запах турецкого кофе, который он варил каждое утро, будто совершал обряд. Лупу, вечно вставленную в глаз, пока он ковырялся в чужих часах. Он поднимал на меня красный, слезящийся от напряжения глаз и говорил: «Добровольное рабство – самое прочное, дочка. Рабу можно дать свободу, но как освободить человека, который сам кует свои цепи?» Я тогда закатила глаза. Мне было тридцать семь. Я зарабатывала положенные пять баллов в неделю за «семейные визиты» и считала секунды до ухода.

Я считала секунды. Рядом с человеком, который меня растил.

Я вспоминаю Ирину и ее вечные голубиные напоминания в телефоне, этих пухлых серых птиц с карикатурным взглядом, которые клевали экран: «Не забудь улыбнуться коллеге. +0.01». Вспоминаю Марину с красным браслетом, которая стояла у проходной с серым лицом, и девочку, которая цеплялась за ее рукав так, будто мать уже уводили. Я прошла мимо. Я знала, что общение с красным браслетом на людях стоит минус ноль-два. Вспоминаю Киру, Виктора Зимина, старую Тамару из бухгалтерии. Каждый из них был лицом. Теперь каждый стал фишкой на доске, за которой я не видела игрока.

Я вспоминаю старушку, которая упала у меня на глазах. Серое пальто, авоська с апельсинами, одна нога подвернулась на ровном месте, и она осела на асфальт мягко, как будто кто-то тихонько подрезал ей сухожилия. Помню, как рванулась помочь. Помню, как подставила плечо, как пахло от нее нафталином и валидолом, как она вцепилась мне в руку сухими птичьими пальцами. И как зеленая вспышка на браслете («+0,05!») отозвалась в груди теплой, сладкой, почти физиологической радостью. Эта радость поднялась от живота к горлу, как поднимается желание. Я почти улыбнулась. Над женщиной, у которой кровоточил разбитый локоть.

Меня тогда не удивило, что она упала именно там. В десяти шагах от камеры. Ровно в кадре.

Почему же меня не удивило?

Потому что я не хотела удивляться. Удивление требует вопросов, а вопросы стоят дорого. Минус ноль-три за «необоснованное недоверие к городской среде». Я знала этот тариф наизусть.

За спиной раздается металлический звук, сухой и короткий. Я знаю его, хотя никогда не держала оружия. Знаю, как знают звук собственного имени, произнесенного в темноте.

Затвор.

Мое тело понимает раньше головы. Плечи каменеют, пальцы сжимаются на безжизненной ладони так, что чужие суставы хрустят. Желудок проваливается, во рту становится сухо, как в пустыне. Мочевой пузырь сводит болезненной судорогой, и я стискиваю бедра, потому что умереть можно по-разному, но не так. Сердце бьется так громко, что кажется, будто серверные стойки вокруг подстраиваются под его ритм.

Не оборачивайся. Пока не оборачиваешься, это еще не случилось.

Холод поднимается по позвоночнику и оседает у основания черепа. Именно туда, как мне кажется, смотрит сейчас ствол. Я чувствую это место отчетливо, до миллиметра, как чувствуют занозу. Кожа там покрывается мурашками, волоски встают дыбом.

Я смотрю на экран.

93%.Цифра не меняется. Полоса замерла, словно кто-то поставил ее на паузу.

Шаги. Медленные. Неторопливые. Подошвы мягко касаются бетона, и от этой мягкости мороз ползет по спине. Так ходят люди, которым некуда торопиться, потому что все уже решено. Шаг. Пауза. Шаг. Он обходит лужу. Я слышу это по тому, как меняется звук: сухой бетон, потом тихое шлепанье, потом снова сухой.

– Я не успела, – говорю я. Мой голос звучит чужим, ломким, почти детским. Из носа течет, и я не могу вытереть, потому что обе руки заняты: одна мертвым, другая собственной коленкой. – Он умер. Я пыталась. Это… это просто случайность. Ничья вина. Просто случайность.

Что ты несешь? Ты оправдываешься. Перед человеком с оружием. Ты просишь у него оценку.

Тишина длится три удара сердца. Я считаю. Раз. Два. Три.

А потом позади меня раздается голос. Тихий, спокойный, знакомый до ужаса. Я слышала его и в пустых коридорах офиса, и по телефону, и, кажется, даже во сне. Не угроза. Не крик. Скорее сочувствие, с которым говорят с ребенком, который никак не поймет очевидного.

– Вера Олеговна, вы действительно думаете, что это случайность?

Мир перестает качаться.

Меня накрывает странная, ледяная ясность. Все, что последние месяцы рассыпалось на отдельные кусочки (кофе на блузке, застрявший лифт, старушка у камеры, пост отца, курьер с планшетом), вдруг складывается в рисунок. Он до тошноты ровный. Слишком ровный. Так выглядят вещи, которые кто-то долго и терпеливо расставлял.

Кофе на белой блузке за полчаса до собеседования. Лифт, остановившийся между этажами ровно на девять минут. Курьер, который трижды перепутал адрес и трижды оказался у моей двери с планшетом, где надо было «подтвердить личность». Пост отца в ленте, который я увидела «случайно». Каждая мелочь стоила мне нескольких сотых балла, и каждая учила меня чему-то одному и тому же.

Меня дрессировали. Не как собаку. Как собаку, которая сама приносит поводок.

Я знаю этот голос. Я не могу его назвать, потому что если назову, придется признать, что я все это время знала. И не хотела знать.

Я опускаю взгляд на запястье. Не потому что хочу, просто привычка. Десять лет мои глаза сами тянутся туда, как к сердцу, которое нужно проверить.

Браслет врезался в кожу. Я не замечала раньше, но под ним наливается темная полоса: он давил всю эту ночь, пока я ползала по полу и вытаскивала чужое тело из-под обломков. Сталь липкая, на ней отпечатались мои пальцы, бурые, четкие. Он мигает. Тусклым, больным, желто-красным светом, и этот свет падает на мою кожу, и она кажется чужой, восковой.

На нем стоит число.

0.0

Я смотрю на него и не понимаю. Потом понимаю, и от этого становится холоднее, чем от ствола у затылка.

Ноль не бывает рейтингом. Ноль – это не оценка. Ноль – это когда человека стирают, когда браслет гаснет, счета замораживаются, дверь квартиры перестает узнавать лицо, имя исчезает из всех баз. Лена рассказывала: после ноля не остается даже строки в реестре. Был человек, и вот его нет, и даже тот, кто вспомнит, не найдет, о ком вспоминать. Мертвые браслеты не мигают. Мертвые браслеты молчат.

Мой мигает.

Он мигает в такт чему-то, чего я не слышу, и ровно через каждую секунду на краю дисплея вспыхивает крошечная надпись, которую я никогда раньше не видела:

«Субъект 0 – наблюдение продолжается».

Субъект. Не «Вера Олеговна». Не «уважаемый гражданин». Не «Вы». Десять лет меня называли по имени и отчеству, мягко, с легким поклоном голоса, и вот теперь я всего лишь лабораторная мышь с порядковым номером. А вокруг меня всегда был не дом и не город. Вокруг меня была клетка, просто стены в ней рисовали в теплых тонах.

Я хочу закричать. Хочу сорвать эту дрянь с руки, швырнуть об бетон, топтать, пока не останутся осколки. Содрать вместе с кожей, если понадобится. Но руки не слушаются. Одна все еще держит ладонь человека, которого я не спасла. Вторая лежит на колене, и пальцы вцепились в мокрую ткань так сильно, что побелели.

Он сказал: «Доделай». Он умер ради этого. Или не ради этого, а просто умер, и у тебя теперь есть выбор: сделать его смерть чем-то или оставить мясом на полу.

А на экране терминала, у самой кромки красного света, полоса загрузки дрогнула и, будто решившись, пошла дальше. Девяносто четыре.

Позади меня снова щелкает затвор.

Экран гаснет. Не постепенно, а разом, будто кто-то выдернул из мира шнур. Красный свет, терминал, браслет, мертвая рука в моей руке. Остается тьма, густая, как смола, и тихий звук, который я не сразу узнаю.

Это я. Я дышу. Раз, два, три. На четыре счета вдох, на шесть выдох.

Даже здесь. Даже сейчас. Приложение научило меня хорошо.

Потом в темноте проступают белые буквы, ровные, аккуратные, без единого изъяна:

«За четырнадцать месяцев до этого».

Глава 1

Рейтинг Веры: 4.2

Браслет будит меня за секунду до того, как я просыпаюсь сама.

Три восходящие ноты, «Утренняя роса». Приложение когда-то назвало эту мелодию оптимальной для мягкого пробуждения, и с тех пор я ни разу ее не меняла. На стене часы показывают 6:00:00. Я еще не открыла глаза, а губы уже растянуты в улыбке. Это привычка. Утренняя улыбка «задает тон дня», а датчик на запястье проверяет, что тон задан: линию рта, пульс, температуру кожи.

Потом я смотрю на цифру. Сначала цифра, потом лицо в зеркале, потом все остальное. Если цифра в порядке, день разрешен.

4.2.Кольцо вокруг экрана светится ровным зеленым, как спокойное море на открытке.

Шторы раздвигаются сами. За стеклом еще темно, и квартира включает «имитацию рассвета»: теплый свет поднимается от плинтуса к потолку, будто солнце встает прямо у меня в спальне.

– Доброе утро, Вера Олеговна, – говорит дом. Голос у него низкий, мягкий, без возраста. – Вы проспали семь часов сорок минут. Это на двенадцать процентов лучше Вашего среднего показателя.

Нужно ответить. Молчание тоже ответ, и тоже записывается.

– Спасибо. И тебе доброго утра.

– Благодарю за вежливость.

Невежливость стоит – 0.01, вежливость не стоит ничего. Эту арифметику я выучила не головой, а лопатками, они сами расправляются, когда я говорю «спасибо» пустой комнате.

Я лежу еще три секунды. В голове проносится: вот бы сегодня никто ничего не оценивал. Эта мысль появляется каждое утро и каждое утро исчезает раньше, чем я успеваю ее рассмотреть.

Йога занимает двадцать минут. В углу гостиной висит темное зеркало с подсветкой, и в нем рядом со мной двигается светящийся контур. Мой контур отстает от настоящей меня на полсекунды.

Вдох на четыре счета. Выдох на шесть.

– Поза «воин» сегодня стабильнее на три процента, – сообщает дом. – Прекрасная динамика.

Я не хочу, чтобы поза была стабильнее. Я хочу, чтобы колено перестало ныть. Но «колено» в приложении не отслеживается, а «стабильность» отслеживается, поэтому я улыбаюсь контуру и принимаю похвалу.

На кухне кофемашина уже готовит эспрессо. Я не просила, она знает мое утро лучше меня. Я тянусь за чашкой, задеваю носик локтем и слышу собственный голос:

– Ой, прости.

Я извиняюсь перед кофемашиной. Я делаю это не первый раз и не последний. Я всегда извиняюсь первой: перед людьми, дверьми, лифтами. Кто извинился первым, тот в безопасности. Мне кажется, я узнала это раньше, чем научилась читать.

На экране холодильника висит рекомендация завтрака:

Овсянка с черникой, 312 ккал. Пользователи с Вашим профилем, выбирающие этот вариант, и в среднем получают +0.01 к показателю «забота о себе» за неделю.

Мне хочется тост с маслом. Просто хлеб, толстый, с хрустящей коркой и растаявшим маслом, как у мамы. Я смотрю на хлебницу целую вечность, секунды три. Потом достаю овсянку, и она на вкус как теплые обои.

Пока ем, открываю дневник благодарностей. Нужно три записи. Первая легкая, я пишу ее не думая: «Благодарна за здоровье». Вторая тоже: «Благодарна за работу, которая ценит меня». Третья всегда дается труднее. Курсор мигает в пустой строке, а ниже приложение услужливо предлагает варианты: «за возможность расти», «за поддержку близких», «за этот день».

Над списком контактов висит серая плашка: «Близкие. Контакт «Папа»: нет взаимодействий 731 день». Строка не красная, не тревожная, просто серая, как строка в налоговой квитанции. Я не открываю ее. Нажимаю «за этот день». Дневник принимает запись.

В правом углу экрана тонкая полоса: Прогресс идеального дня: 14%.

Кофейня на углу работает «с шести тридцати для тех, кто ценит порядок». Здесь я каждый день покупаю то, что уже выпила дома, потому что в очереди учитывается спокойное ожидание, а у стойки учитывается контакт.

Бариста Даниил (бейдж, 3.8, зеленое кольцо) поднимает на меня глаза и говорит с точностью метронома:

– Доброе утро! У Вас сегодня замечательная улыбка.

Фраза звучит так, будто он ее читает. Скорее всего, читает, внутри его очков, наверное, бежит строка подсказок. Я знаю, что ответить, и отвечаю:

– Спасибо, Даниил. У Вас тоже.

Он улыбается. Улыбка идеальная, симметричная, до зубов. Глаза в ней не участвуют. Я смотрю на эти глаза чуть дольше, чем нужно, и вижу в них то, что вижу в зеркале по утрам: человека, который считает мышцы лица.

Браслет коротко вибрирует.

+0.01.Даниилу, наверное, тоже.

Я беру стакан, на котором напечатано мое имя и слово «стабильность», и выхожу на улицу. На столбе в двух метрах от входа мигает красная точка.

Я работаю в отделе персонала на двенадцатом этаже. Моя работа – решать, кому позволено работать. Звучит так, словно ею гордятся, и поначалу я гордилась.

Кандидатка опаздывает на две минуты. Опоздание в ее досье, вероятно, уже висит жирной строкой, но ей этого не сказали.

Девушке лет двадцать три. Серый жакет великоват в плечах, волосы стянуты так туго, что кожа у висков побелела. Она садится на край стула и кладет руки под стол. Я вижу, как они дрожат: пальцы поддергиваются, будто она печатает на невидимой клавиатуре.

На планшете у меня короткая справка:

Кира. Стажер. Допуск в штат: от 3.5. Рейтинг кандидата: 3.4. Рекомендация системы: отклонить. Время обработки: 00:00:41.

Сорок одну секунду система думала над ее судьбой. Когда я только начинала, я тратила на каждое такое решение по полдня, а первые сто из них вспоминала еще неделями.

– Здравствуйте, Кира. Расскажите о себе.

Она рассказывает быстро, отрепетированными абзацами. Красный диплом. Волонтерство в приюте. Три языка. Стажировка в муниципалитете, где ее хвалили за «исполнительность». Каждая фраза выглажена, как рубашка перед смертью. Я слушаю, а в голове крутится одно: сорок одна секунда.

– Мне нужно спросить про рейтинг, – говорю я как можно мягче. – Он был выше. Что случилось?

Тишина длится дольше, чем ей позволено. Потом она поднимает на меня глаза.

– Я плакала в метро, – говорит она тихо. – Три раза за месяц. У меня бабушка… Это неважно. Система записала «публичные эпизоды негативной эмоциональности». Три эпизода – минус семь десятых.

Она произносит это ровно, слово в слово, как диагноз.

– Я знаю, что Вы должны сказать, – добавляет она. – «Спасибо, мы Вам позвоним». Я понимаю.

Я смотрю на кнопки в углу экрана: «Отклонить»и «Принять». Вторая серая и неактивная, на ней всплывает подсказка: «Исключение возможно по обоснованию руководителя отдела».

Исключение. Это слово лежит в протоколе как холодный камень.

Я знаю цену. Каждый принятый ниже допуска ложится на средний рейтинг команды, а средний рейтинг команды ложится на рейтинг руководителя. На мой. Минус одна-две сотых, не катастрофа, но сотые копятся. Я знаю людей, которые упали до желтого с четырех и шести на одних сотых.

И одновременно я вижу себя в двадцать три года, в туалете на втором этаже университета. Я стою, прижавшись лбом к кафелю, и плачу без звука, потому что за дверью кто-то слушает. Тогда камер в уборных еще не было. Мне повезло. Просто повезло.

Я хочу помочь ей. Я говорю себе это ясно и громко, как заклинание. Но под заклинанием шевелится другая мысль, и мне становится неприятно, что я ее слышу. Ты хочешь быть той, кто разрешил.Это тоже желание. Теплое, сладкое, как первый глоток чего-то запретного. Быть доброй.

А сколько в этом доброты, и сколько потребности чувствовать себя доброй? Я не знаю. Различить это изнутри невозможно, как отличить собственный голос в записи.

– Подождите минуту, – говорю я.

Я нажимаю «Исключение». Всплывает окно: «Укажите обоснование (минимум 140 символов)». Я начинаю печатать то, что думаю на самом деле:

«Она плакала в метро, потому что ей есть кого терять. Мне кажется, такие люди нам нужны».

Система не отвечает секунду. Потом:

«Формулировка содержит эмоциональные оценки. Пожалуйста, переформулируйте».

Я смотрю на экран. Что-то холодное проходит по позвоночнику, ничего особенного, просто дыхание кондиционера. Рядом с окном всплывает рекомендованная фраза: «Кандидат демонстрирует потенциал для коррекции показателей».

Я принимаю ее. Нажимаю. Подтверждаю.

Браслет не реагирует. Я готова к минусу и жду его, как удара. Секунда. Две. Три. Он молчит, и в этой паузе мне кажется, что он смотрит на меня. Потом кольцо вспыхивает зеленым: +0.02.

Я нарушила протокол, и меня наградили. Я решаю, что это и есть справедливость.

Кира сидит неподвижно. Когда я говорю «Мы Вас берем», она не улыбается и не плачет, она просто выдыхает, будто с нее сняли мешок с камнями. Потом встает, протягивает руку, и пока я жму ее холодные пальцы, замечаю: она смотрит не мне в глаза. Она смотрит на мой браслет.

– Вы не пожалеете, – говорит она. – Я буду лучшей. Вот увидите.

Мне кажется, это обещание. Позже я решу, что это был прогноз.

В коридоре, у стеклянной стены, меня ждет Виктор Зимин.

У него 4.8, и у него нет плохой погоды на лице. Я работаю с ним семь лет и ни разу не видела, чтобы он хмурился на людях. Говорят, он и дома улыбается, потому что дома тоже есть датчики.

– Вера, – он берет меня под локоть, как берут под руку на торжественном приеме. – Мне уже сообщили о Вашем решении по стажерке.

С момента, как я нажала «подтвердить», прошло не больше пятнадцати минут. Мысль мелькает и тут же гаснет: быстро. Я не успеваю ее додумать.

– Это исключение, – говорю я. – Я готова объяснить.

– Не нужно. – Он улыбается, и улыбка у него настоящая, выверенная годами. – Я хочу сказать другое. Командный дух. Вот что я ценю. Умение видеть в человеке не цифру, а потенциал. Вы пример для всего отдела.

Он говорит «командный дух» так, как говорят «аминь». Рядом проходят двое коллег и слушают, замедляя шаг. Я чувствую, как это видят и записывают: похвала при свидетелях, еще несколько сотых сверху.

– Спасибо, Виктор Андреевич.

– Только… – он слегка сжимает мой локоть и отпускает, – следите, чтобы камеры тоже видели Вас.

Он уходит. Мне кажется, что в этой фразе что-то есть, но я не успеваю понять, что именно. Я беру чашку с подоконника, чтобы чем-то занять руки, и вдруг замечаю: пальцы ледяные. Совсем. Кончики белые, как после прогулки без перчаток.