Школа забытых фонарей. Цена обещания

Климов нахмурился.

— Это где записано?

— Нигде, — ответила Соня. — В уставе фонда такого пункта нет. В нотариальных инструкциях тоже.

— Тогда почему вы называете это правилом?

— Потому что так его называли те, кто заставлял людей подписывать бумаги.

В комнате зашумел старый компьютер. За стеклянной дверью эксперт попросил принести новый пакет для пуговицы. Климов перелистнул журнал, нашёл нужную страницу и ткнул пальцем в запись.

— Передача фонда «Школа забытых фонарей» нотариусу Серову. Двадцать третьего апреля девяносто шестого. А разговор с Вяземской — двадцать второго. Если верить свидетельству, передачу фонда оформили на следующий день после разговора.

— Именно, — сказал Лев.

— Но письмо говорит о девочке, которая должна согласиться. Кто эта девочка?

— Этого в документе нет.

— Зато есть в семейной истории Даниловых?

Лев сжал челюсть.

— Есть имя, которое я не готов назвать без подтверждения.

Соня повернулась к нему.

— Вы не можете удерживать сведения только потому, что они неприятны.

— Я не удерживаю. Я боюсь ошибиться.

— Ошибка уже произошла. Её совершили те, кто подписывал бумаги за других. Сейчас вы можете только не повторить их способ.

Климов остановил запись.

— Достаточно. Едем к Громовой.

— Сейчас? — спросил Лев.

— Сейчас. Если она действительно очевидец, я хочу услышать её показания до того, как кто-нибудь ещё успеет с ней поговорить.

Портовая улица встретила их резким ветром с залива. Снег сошёл не полностью: вдоль бордюров темнели ледяные полосы, а под ногами хлюпала вода. Соня шла между Климовым и Львом, прижимая папку к боку. После подвала ей всё время казалось, что за ними наблюдают. Она несколько раз оборачивалась, но видела только грузовые фургоны и женщину с сеткой продуктов.

У музея Лев остановился.

— Громова может отказаться говорить.

— Тогда зафиксируем отказ, — сказал Климов.

— Она не откажется, — ответила Соня. — Если вчера согласилась отдать документ, значит, уже решила, какую цену готова заплатить.

— Вы уверены?

— Нет. Но я различаю страх и отказ.

Вера Михайловна ждала их в маленьком кабинете за читальным залом. Ей было около семидесяти, но двигалась она быстро, раздражённо, будто каждый визит посторонних нарушал давно установленный порядок. На столе лежали карточки старого фонда, металлическая линейка и обычная деревянная коробка из-под карандашей.

— Я думала, вы придёте один, — сказала она Льву.

— Я пришёл не один.

— Вижу.

Климов показал удостоверение и попросил рассказать всё с самого начала. Громова села, выпрямила спину и положила ладони на стол.

— В девяносто шестом я была секретарём у Серова. Не нотариусом, не юристом. Но через меня проходили копии, журналы и письма. Серов велел нам всем повторять одну фразу: «Согласие действительно только тогда, когда человек не знает о последствиях».

Климов записал слова.

— Откуда взялась эта формулировка?

— Он сказал, что это требование попечительского совета.

— Документ совета вы видели?

— Нет. Я попросила показать. Он ответил, что совет работает закрыто.

— Значит, правила не существовало?

— В таком виде — нет. Я проверяла. В уставе фонда говорилось обратное: перед передачей личного архива человек должен получить разъяснение о назначении фонда и иметь право отказаться.

Соня почувствовала, как внутри холодеет.

— Тогда зачем Серов говорил обратное?

— Чтобы люди подписывали быстро. Кто-то боялся, что документы заберут соседи. Кому-то обещали защитить детей. А кто-то думал, что от него требуется маленькая услуга ради большого дела.

— Анна Вяземская тоже подписала? — спросил Лев.

Громова посмотрела на него внимательнее.

— Нет. Она пришла требовать вернуть бумаги.

— Когда?

— Двадцать второго апреля. После обеда.

— Вы были при разговоре?

— Была. Дверь в кабинет оставили открытой. Вяземская сказала Серову, что её племянница ничего не обещала и не может отвечать за решение взрослых. Серов ответил: «Если девочка согласится, никто не спросит, понимала ли она цену».

Соня открыла папку.

— Это дословно?

— Дословно. Я записала фразу на обороте регистрационной карточки.

— Где карточка?

Громова медленно повернула голову к деревянной коробке из-под карандашей.

— Здесь.

Она достала из коробки сложенный вчетверо листок. Бумага была желтоватой, по краю её испачкали графитом. Климов надел перчатки, развернул лист и прочитал вслух запись, сделанную торопливым почерком:

«22.04.96. Серов утверждает, что предупреждать нельзя. Вяземская возражает. Девочка не давала согласия. Ирина Данилова стояла в коридоре и всё слышала».

Лев отступил от стола.

— Ирина была там?

— Да, — сказала Громова. — Она вошла сразу после Вяземской. Я видела, как они поговорили у лестницы. Ваша бабушка сказала: «Если это оформить сейчас, обратно уже не вернут». А Вяземская ответила: «Тогда не оформляйте».

— Но оформили, — произнесла Соня.

— На следующий день.

Климов сфотографировал листок, затем убрал его в пакет.

— Почему вы молчали почти тридцать лет?

Громова опустила глаза.

— Потому что Серов знал, где учится мой сын. И потому что Ирина Данилова пришла ко мне вечером и сказала: если я подниму шум, девочку объявят виновной в том, чего она не делала. Я поверила, что молчание спасёт её.

— Спасло? — тихо спросил Лев.

— Нет, — ответила Громова. — Оно спасло только тех, кто поставил подписи.

За окном ударил колокол на башне музея. Звук прошёл по стеклу, по деревянным шкафам, по лицу Льва. Соня увидела, как он смотрит на листок, будто там наконец появилось не объяснение, а обвинение, от которого нельзя отвести глаза.

Климов повернулся к нему.

— Теперь вы назовёте имя девочки?

Лев не ответил сразу. Затем достал телефон, открыл сохранённую фотографию старой семейной записи и положил аппарат на стол.

— Её звали Марина Данилова. Она была моей матерью.

Соня почувствовала, что документ изменил не только дело. Он отнял у Льва последнюю возможность считать ошибку своей семьи чужой историей.

— Марина умерла? — спросила Громова.

— Да, — сказал Лев. — Но не из-за болезни. После того как у неё забрали архив, она много лет повторяла, что обещала молчать только потому, что ей сказали: иначе пострадает Ирина.

Климов закрыл блокнот.

— Значит, угрозы продолжаются не впервые. Они просто перешли к следующему поколению.

Соня посмотрела на Льва.

— Вы знали?

— Не всё.

— Но знали про Марину.

— Знал, что она считала своё согласие украденным. Не знал, что Ирина слышала разговор и потом сама участвовала в оформлении.

— Теперь знаете.

Он кивнул.

— Теперь знаю.

Климов поднялся.

— Громова, вы пройдёте с нами для официального допроса. Документ останется у следствия. Данилов, ваш телефон изымем для проверки звонка. Орлова, вам придётся отдельно подтвердить цепочку хранения письма.

Соня закрыла папку.

— Подтвержу.

Лев достал телефон и положил его на стол без возражений. Когда Климов взял аппарат, тот наконец зазвонил. На экране высветился закрытый номер.

Никто не двинулся.

Лев посмотрел на Соню, но она уже включала диктофон.

— Отвечайте, — сказала она. — На этот раз пусть угроза тоже станет документом.

Он нажал кнопку вызова.

— Данилов слушает.

В трубке сначала слышалось только дыхание, а затем незнакомый женский голос произнёс:

— Вы нашли запись Громовой. Тогда вы нашли и имя, которое лучше было не произносить. Через час принесите письмо к старым фонарям у северной пристани. Один. Иначе Марина Данилова получит второе обвинение — уже посмертно.

Лев медленно убрал телефон от уха. Климов жестом попросил не отключать запись, а Соня увидела, как на лице Громовой проступил настоящий ужас.

— Они знали, что вы здесь, — сказала она.

— Да, — ответил Лев.

— И теперь хотят заставить вас выбирать за всех.

Он посмотрел на неё.

— А если они тронут память о матери?

— Тогда мы не дадим им сделать из неё удобную жертву, — сказала Соня. — Но к пристани вы один не пойдёте.

Климов резко возразил:

— Никто никуда не пойдёт без подготовки.

Соня не спорила. Она уже смотрела на запись Громовой, на дату, на слова Ирины Даниловой, которая услышала правду и всё равно позволила оформить чужое согласие.

Правила, которого не было, действительно не существовало. Существовал только страх, которому много лет придавали вид закона.

Климов первым нарушил тишину.

— Никто к пристани не едет, — сказал он. — По крайней мере, так, как от нас требуют.

— Они рассчитывают именно на это, — ответил Лев. — Если я не появлюсь, обвинение против матери опубликуют.

— Пусть публикуют, — резко сказала Громова. — Мёртвому человеку уже нельзя причинить вред.

Лев повернулся к ней.

— Можно. Если живым от этого станет легче молчать.

Громова отвела взгляд. Её пальцы, лежавшие на краю стола, мелко дрожали.

Климов поставил телефон в прозрачный пакет и запечатал его.

— Запись звонка мы снимем отдельно. Орлова, вы поедете со мной в архив? Нужно подтвердить, где находилось письмо до сегодняшнего утра. Данилов останется здесь до окончания первичного опроса.

— Нет, — сказал Лев.

Климов поднял брови.

— Это не просьба.

— Тогда я отказываюсь не как свидетель, а как человек, которому только что угрожали. Мне велели принести письмо и явиться одному. Но, похоже, им важнее документ, чем я сам.

— Тем более вы никуда не пойдёте.

Соня смотрела не на них, а на папку. На старое письмо, которое теперь лежало между ними в прозрачном защитном файле. Бумага потемнела по краям, но строчки оставались разборчивыми. Марина Данилова обещала молчать. Ирина слышала, как это обещание было вырвано угрозой. Громова записала чужую историю, а потом десятилетиями хранила её под видом служебной тайны.

— В звонке назвали обвинение, которого ещё нет в материалах, — сказала Соня. — Значит, у звонившей есть доступ либо к черновику, либо к семейному архиву. А если она знала, где искать Громову, за нами следили не снаружи.

— В подвале был ещё один человек, — напомнил Лев. — Замок сорвали до нашего приезда.

— Или замок сорвали для того, чтобы мы так подумали, — сказала Соня.

Климов внимательно посмотрел на неё.

— Вы считаете, что звонок связан не с теми, кто проник в архив?

— Я считаю, что пока мы не имеем права считать иначе.

В дверь постучали. Вошла молодая сотрудница в сером пальто и положила перед Климовым конверт.

— Из приёмной суда. Курьер ждал внизу.

На конверте стояла фамилия Данилова. Лев взял его, но не вскрыл.

— Откуда вы знали, что письмо придёт? — спросила Соня.

— Не знал.

— Ваша фамилия на нём.

— Мою фамилию сегодня могли написать где угодно.

— Тогда открывайте при свидетелях.

Он посмотрел на Климова. Тот кивнул.

Внутри оказался один лист, отпечатанный на дешёвой бумаге. Вверху значилось: «Заявление о признании недействительным свидетельства Марины Даниловой». Ниже шли знакомые формулировки: намеренное сокрытие архивных материалов, давление на членов комиссии, присвоение документов, связанных с наследством.

В конце стояла дата — сегодняшняя.

Подпись была не настоящей. Её напечатали, но рядом оставили скан старой рукописной подписи Марины.

Лев сжал лист так, что бумага хрустнула.

— Они подадут это от её имени.

— Уже подали, — поправила Соня, указывая на штамп суда. — Посмотрите.

Климов забрал документ и наклонился к печати.

— Электронная отметка. Принято сорок минут назад.

Громова закрыла лицо ладонью.

— У них был доступ к её цифровому делу.

— Или к моему, — сказал Лев.

— Почему к вашему? — спросил Климов.

Лев не ответил сразу. Он достал из внутреннего кармана бумажник и вынул сложенный вчетверо листок.

— Это я нашёл утром в старой книге матери.

Соня узнала бумагу: такая же желтоватая, с тонкой синей линией у края. Но почерк был мужским, торопливым.

«Лев, если меня заставят признать, что архив исчез по моей вине, не спорь публично. Найди человека, который видел, кому я отдала ключ. Он живёт у северной пристани и хранит расписание рассветов».

Климов поднял взгляд.

— Почему вы не показали это сразу?

— Потому что не знал, относится ли записка к делу или к моей семье. И потому что внизу стояла дата, которой я не мог объяснить.

— Какая?

— Двадцать третье мая две тысячи восьмого года. За три года до смерти матери.

Соня взяла листок за угол.

— Здесь не сказано, что ключ передали в архив.

— Я знаю.

— Здесь сказано: «человека, который видел». Не человека, которому рассказали.

— Поэтому я хотел проверить сам.

— Один? — спросила она.

— Да.

— Вы собирались идти к свидетелю, не сообщив полиции.

Лев выдержал её взгляд.

— Я собирался сначала убедиться, что он существует.

Климов развернул листок к свету.

— Расписание рассветов — это что?

Громова медленно опустила руку.

— У северной пристани раньше стояла будка смотрителя фонарей. Старик записывал время, когда зажигал и гасил огни. Каждый день. Утро, вечер, туман, шторм. Ничего мистического — портовая служба.

— Фамилия?

— Савельев. Андрей Петрович. Но он умер… — Она замолчала, нахмурившись. — Нет. Не умер. Уехал после закрытия станции. Кажется, его племянница устроилась в мастерскую на улице Якорной.

Соня сразу вспомнила: на конверте, принесённом из суда, внизу стоял не только штамп. Там был едва заметный адрес отправителя — «Якорная, 14».

Она повернула бумагу к Климову.

— Это не суд прислал.

Климов взял конверт, достал лупу и выругался сквозь зубы.

— Адрес мастерской.

— Значит, свидетель не просто существует, — сказал Лев. — Он сам отправил заявление?

— Или его используют, — возразила Соня. — Но теперь у нас есть причина ехать туда официально.

Климов коротко отдал распоряжения по телефону. Громову увели в соседнюю комнату для допроса. Перед дверью она остановилась.

— Соня.

Та обернулась.

— Не позволяйте им назвать Марину воровкой, — сказала Громова. — Она действительно отдала ключ. Но не тем людям.

— Кому?

Громова посмотрела на Льва.

— Вашему отцу.

Лев побледнел.

— Отец умер до того, как мать написала записку.

— Я знаю. Он пришёл к ней ночью. Сказал, что если ключ останется у неё, следующим обвинят ребёнка.

— Меня?

— Вас.

В коридоре стало тесно от чужих шагов и телефонных разговоров. Лев отвернулся к окну. За стеклом рассвет окончательно вытеснил ночь, и на мокром асфальте проступили длинные серые полосы.

— Вы всё это время молчали, — сказал он.

— Я обещала Марине.

— Ей угрожали.

— Да.

— И вы решили, что молчание её спасёт?

— Нет, — ответила Громова. — Я решила, что оно спасёт вас.

Климов вернулся.

— Мастерская на Якорной закрыта, но соседка видела там человека десять минут назад. Едем.

Лев взял пальто.

Климов преградил ему путь.

— Вы останетесь в машине.

— Возможно, со мной свидетель согласится говорить.

— Это вы так решили?

— Я на это надеюсь. Мать просила меня найти его.

Соня встала между ними, не касаясь ни одного.

— Он поедет, но не один. И письмо останется здесь, под протоколом.

Лев взглянул на неё.

— А если они ждут именно этого?

— Тогда впервые им придётся столкнуться не с вашим страхом, а с процедурой.

Он хотел возразить, но промолчал. Это молчание было не прежним — не уступкой угрозе, а трудным согласием.

У выхода Соня заметила на подоконнике маленький латунный предмет. Плоский, с прорезью посередине, он выглядел как старая жетонная метка. Она подняла его и увидела на обратной стороне цифры: «06:17».

— Это было в конверте? — спросила она.

Климов проверил содержимое. Нет.

Лев забрал жетон, поднёс к свету и сразу узнал.

— Мамин брелок. Она носила его на связке ключей.

— Откуда он здесь?

Снизу хлопнула дверь. В тот же миг на лестнице раздался топот, затем короткий вскрик дежурного.

Климов выхватил оружие.

Соня сжала папку под мышкой, а Лев спрятал латунную метку в ладони. В здании появился человек, который знал о письме, о звонке и о времени рассвета, указанном на вещи Марины Даниловой.

Топот оборвался так внезапно, словно человек на лестнице провалился сквозь ступени.

Климов прижал палец к губам и двинулся первым. Пистолет он держал низко, не выставляя перед собой, но в его походке исчезла вся утренняя усталость. Соня пошла следом, папка под мышкой. Лев замыкал их, сжимая латунный брелок.

На площадке между первым и вторым этажом лежал дежурный. Он был жив: тяжело дышал, прижимая ладонь к разбитой брови. Рядом валялась его кружка, и кофе тонкой коричневой струйкой стекал по ступеням.

— Видели его? — Климов опустился на корточки.

Дежурный моргнул.

— Куртка… тёмная. Лицо не разглядел. Он спросил, где выход на Якорную.

— Вы ему ответили?

— Нет. Я сказал, что здесь нет никакой Якорной.

Соня посмотрела на лестничное окно. Оно было распахнуто, хотя с улицы тянуло холодом. На внутренней раме темнел свежий след пальцев — не грязь, а графитовая пыль.

— Он не искал выход, — сказала она. — Он проверял, кто из нас выйдет первым.

Климов поднялся и выглянул наружу. Под окном, на узком козырьке, лежал смятый клочок бумаги. Достать его без риска было невозможно, но Соня успела заметить прямоугольный след от печати.

— Не трогайте, — предупредил Климов. — Понятые сфотографируют.

— Он мог взять то, за чем пришёл, — сказал Лев.

— Письмо у меня, — ответила Соня.

Лев раскрыл ладонь. Латунный брелок тускло блеснул между его пальцами.

— Значит, не письмо.

Климов посмотрел на вещь.

— Уберите.

— Это улика.

— Именно поэтому уберите.

Лев не сразу подчинился. Он провёл большим пальцем по вытертой поверхности брелока, будто пытался нащупать в металле ответ. Соня заметила, как у него напряглась челюсть.

— Если он знал, что мать носила эту вещь, — сказал Лев, — значит, следил за ней или за теми, кто разбирал её вещи.

— Или получил брелок от того, кто имел доступ к семейному архиву, — сказала Соня. — Это разные версии. Не выбирайте удобную только потому, что она больнее.

— Я не выбираю удобную.

— Вы выбираете знакомую. В ней отец снова оказывается в центре всего, а вы — человеком, которого пытались защитить. Это не доказательство, Лев.

Он взглянул на неё. На миг в его лице возникло раздражение, почти злость, но тут же сменился усталостью.

— Вы всегда говорите так, будто уже знаете, где у меня слабое место.

— Нет. Я просто вижу, когда вы сами в него заходите.

Климов отвернулся, давая им секунду, которой никто не просил. Потом вызвал следственную группу и приказал закрыть запасной выход. Дежурного увели в кабинет, а они спустились во двор через парадную дверь.

Серебряная Гавань просыпалась неохотно. У бордюров стояла талая вода, над крышами висел сизый туман, и первые трамваи проходили по рельсам с металлическим скрежетом. Машина Климова ждала у тротуара, двигатель уже работал.

— Вы со мной, — сказал он Соне. — Данилов — в другой машине.

— Нет, — ответил Лев.

— Это не предмет для торга.

— Свидетель вызвал меня. Если он увидит, что меня увозят отдельно, он может закрыться.

— А если вторая машина окажется ловушкой?

Соня посмотрела на Льва.

— Тогда вы поедете с нами. Но сядете сзади, а не рядом с водителем. Климов будет между вами и дверью.

— Прекрасно, — мрачно сказал Лев. — Я начинаю привыкать к тому, что моё участие оформляют как меру безопасности.

— Привыкайте к тому, что безопасность не означает право действовать в одиночку, — сказала Соня.

В машине пахло мокрой кожей и мятными леденцами.

— Вам придётся вести, — сказала Соня Климову. — Между Львом и дверью сяду я. Климов сел за руль. Лев устроился сзади посередине, Соня — рядом с ним. Папку она передала ему на время.

— Не открывайте, — сказала она.

— Я умею читать.

— Я не сомневаюсь. Я сомневаюсь в том, что вы сможете спокойно читать документ, если увидите там имя отца.

Климов включил сирену только на перекрёстках. Якорная улица начиналась за старым рынком и спускалась к докам, где кирпичные склады перемежались мастерскими, ремонтными боксами и пустыми конторами судовых компаний. Адрес оказался на последнем участке — в одноэтажном здании под вывеской «Ремонт часов и измерительных приборов».

Жалюзи были опущены.

— Закрыто, — сказал Климов.

Соня вышла из машины и подошла к двери. Замок не был взломан. На стекле изнутри висела бумажка: «Перерыв до девяти».

— Сейчас восемь сорок две, — сказал Лев.

— Значит, либо мастер пунктуален, либо хочет, чтобы мы так думали.

Климов постучал. Ответа не последовало. Он постучал ещё раз, громче.

— Полиция. Откройте дверь.

Из соседнего двора донёсся звон металлического ведра. Потом скрипнула калитка.

— Не туда, — сказал Лев.

Он пошёл вдоль стены, к узкому проходу между мастерской и складом. Соня удержала его за рукав.

— Без самодеятельности.

— Я не собираюсь врываться.

— Вы собирались открыть дверь без свидетелей.

— Я собирался убедиться, что человек внутри ещё жив.

Климов уже обходил здание с другой стороны. Через минуту он крикнул:

— Сюда!

За мастерской обнаружилась маленькая дверь без вывески. Она была приоткрыта. На пороге лежали рассыпанные стеклянные линзы, а изнутри тянуло машинным маслом и горячим металлом.

Климов вошёл первым. Соня — следом, Лев — за ней.

В мастерской горела одна лампа под зелёным абажуром. На столе стояли разобранные часы, банки с винтами и старый пресс. Человека не было. Зато возле дальней стены виднелась стремянка, а на верхней полке — пустое место, очерченное пылью.

— Он ушёл через заднее окно, — сказал Климов.

— Нет, — возразила Соня.

Она подошла к столу. На циферблате часов стрелки застыли на шести семнадцати. Рядом лежал листок с колонками цифр. В верхней строке было написано: «06:17 — передача ключа». Ниже — дата и фамилия.

«Данилов, Николай».

Лев остановился рядом, но к листку не прикоснулся.

— Это почерк моей матери?

— Нет, — сказала Соня. — И не тот, что в письме.

Климов наклонился над столом.

— Значит, свидетель вёл записи.

— Или тот, кто хотел казаться свидетелем, — сказала Соня.

Из-за шкафа донёсся хриплый голос:

— Я не хотел казаться.

Климов резко обернулся. В углу, за занавеской, сидел пожилой мужчина. Он прижимал к груди полотняную сумку. На его виске запеклась кровь, а пальцы дрожали так сильно, что застёжка сумки звенела.

— Имя? — спросил Климов.

— Михаил Аркадьевич Веденин.

— Вы отправили заявление нотариусу?

Мужчина посмотрел не на него, а на Льва.

— Я обещал вашей матери, что скажу правду, если её сын однажды придёт сам.

— Почему не сказали раньше? — спросил Лев.

Веденин усмехнулся без радости.

— Потому что обещание было не вашим. Его цена — моя жизнь.

Соня присела напротив него, не протягивая руки к сумке.

— Кто приходил к вам сегодня?

— Человек от Серова.

— Какого именно Серова?

— Того, кто составлял правило. Не нотариус. Нотариус только поставил печать.

Климов напрягся.

— Вы видели документ?

— Видел. И подписывал его как свидетель. Но там не было никакого правила о согласии девочки. Это вписали позже.

Лев резко вдохнул.

— Кто вписал?

Веденин открыл сумку и достал сложенный вчетверо лист. Бумага была пожелтевшей, по краю шёл след воды.

— Я не знаю, кем он был для Серова. Знаю только, что в тот вечер он носил форму архивного смотрителя и пришёл с ключом от фонда.

Соня взяла лист двумя пальцами. Внизу стояла подпись Веденина, а под ней — дата, на три дня более ранняя, чем дата в официальной копии.

— Вы готовы повторить это под протокол? — спросила она.

Старик посмотрел на Льва.

— Теперь да. Но сначала он должен узнать, что сделал его отец.

— Мой отец не составлял это правило?

— Нет. Он пытался его уничтожить. А потом испугался, что вместе с ним уничтожат и вас.

За окном загрохотал проезжающий трамвай. Стёкла задребезжали, и стрелки часов на столе едва заметно качнулись, но так и остались на шести семнадцати.

Лев медленно опустился на стул.

— Что именно он сделал?

Веденин сжал сумку.

— Отдал ключ Марине. А потом попросил меня подтвердить ложь, чтобы вас не вписали в список наследников раньше времени.