Школа забытых фонарей. Письмо без ответа

— А если не соглашусь?

— Тогда я уйду. И не передам твоё имя никому без твоего разрешения.

— Даже если письмо связано с теми детьми?

Соня сжала ключ в кармане.

— Тогда я всё равно не могу обещать, что промолчу, если кому-то угрожает непосредственная опасность. Но сначала я должна узнать, что именно происходит. Не выдумать за тебя согласие.

Дверь приоткрылась на ладонь. В щели показалось худое лицо Матвея, на виске темнела свежая ссадина. Он посмотрел сначала на Соню, потом на Льва.

— Я не крал письмо, — сказал он.

— Я услышала.

— А папку унёс. Там был журнал посещений. Я хотел проверить, не вычеркнули ли меня самого.

— Тебя вычеркнули?

Матвей медленно отступил, освобождая проход.

— Не меня. Девочку. Восьмую.

Лев шагнул было вперёд, но остановился, когда Матвей поднял руку.

— Один человек, — сказал тот. — Пусть войдёт Соня. Ты оставайся там.

Лев посмотрел на Соню. Она не стала решать за Матвея.

— Я подожду здесь, — сказал он и положил связку ключей на ступеньку.

Соня вошла одна. В маленькой комнате стоял стол, на нём — раскрытый журнал с вырванным листом. Рядом лежал обычный на вид латунный брелок в форме плоского фонаря. Матвей не сводил с него глаз.

— Это было в папке, — сказал он. — Я взял его, потому что оно звякнуло, когда я нашёл пустое место. Потом понял, что за мной следят.

— Кто?

— Не знаю. Но этот человек хотел забрать брелок. Не журнал. Брелок.

Соня не потянулась к нему.

— Можно посмотреть?

Матвей помедлил, затем подвинул вещь по столу. На обратной стороне фонарика была неглубокая царапина: цифра восемь, перечёркнутая короткой чертой. Соня достала из кармана записку о пропавшем имени, но не развернула.

— Ты знаешь, что означает знак?

— Нет. Но когда я его поднял, услышал за стеной шаги. А потом кто-то закрыл вход снаружи.

В коридоре Лев тихо выругался.

Матвей посмотрел на Соню.

— Если заберёте это, они решат, что я вам всё отдал.

— Я не заберу. И не стану фотографировать без твоего согласия.

— А если они вернутся?

— Тогда мы не будем оставлять тебя здесь одного.

— Это уже решено?

— Нет. Решишь ты. Но сначала покажи, где тот вырванный лист и что на нём осталось.

Матвей указал на край журнала. Под обрывом сохранились несколько строк, написанных чернилами, и дата. Соня прочла дату дважды. На обороте старой фотографии календарного числа не было — только слова «Рассвет, первый день». Связь между снимком и записью ещё предстояло установить.

Она достала телефон.

— Я могу записать только то, что видно на странице. Без твоего имени. Ты согласен?

Матвей долго смотрел на журнал, затем кивнул.

Соня сделала снимок. Когда она убрала телефон, с лестницы донёсся скрип двери. Лев поднял связку ключей, но не пошёл навстречу.

— Кто-то вошёл, — сказал он.

Матвей побледнел.

Соня закрыла журнал и встала между ним и дверью.

— Матвей, ты хочешь остаться здесь или выйти с нами?

Он взглянул на латунный фонарик.

— С вами. Но вещь нести буду я.

— Хорошо.

Они вышли в коридор вместе. Лев стоял у нижней ступени; за ним, у приоткрытой дверцы, никого не было. Только дождевой ветер шевелил мокрую траву.

Матвей поднял фонарик на ладони.

— Теперь они знают, что он у меня.

— Возможно, — сказала Соня. — А мы знаем, что ты не собираешься отдавать его им просто потому, что они потребуют.

Он ничего не ответил, но не спрятал вещь. Лев протянул Матвею связку ключей.

— Я скажу комиссии, что мои слова были точнее, чем я позволил им выглядеть.

Матвей посмотрел на него без благодарности.

— Сначала скажи это там, где поставил подпись.

— Скажу.

— И принеси копию протокола.

Лев кивнул.

Соня первой поднялась на верхнюю площадку. Сквозь щель было видно, что дождь на улице у башни наконец перестал. В небе над водой проступала узкая бледная полоса — ещё не рассвет, но ночь уже теряла свою власть над берегом. На ладони Матвея обычный латунный фонарик тускло блеснул, и он крепче сжал пальцы.

К утру Матвей перестал оглядываться на каждую дверь. Не потому, что успокоился: он просто выбрал лестницу, по которой они спустятся, и теперь следил за ступенями.

Лев шёл впереди, проверяя площадки. Соня держалась рядом с Матвеем, не касаясь его плеча. Фонарик он нёс сам, зажав в кулаке так крепко, что латунный край отпечатался на коже.

Внизу их встретил запах сырого камня и холодного дыма. У входа в башню Лев остановился.

— Я могу проводить тебя до дома, — сказал он Матвею. — Но если не хочешь, не буду настаивать.

— А комиссия?

— Я туда и собирался.

— Тогда сначала комиссия, — отрезал Матвей. — Ты обещал копию протокола.

Лев посмотрел на Соню. Она не стала отвечать за мальчика.

— Хорошо, — сказал он. — Отнесём заявление и запросим копию. Я укажу, что видел журнал и что мои прежние слова были неполными.

— Не «неполными», — сказал Матвей. — Ты сказал, что листа не было.

На лице Льва что-то дрогнуло, но он не отвёл взгляда.

— Да. Сказал.

Матвей кивнул, будто только этого и ждал.

Снаружи ветер гнал по мостовой мокрые листья. Серебряная Гавань просыпалась нехотя: в окнах зажигались лампы, у рыбного рынка уже гремели ящики, а над крышами со стороны воды лежал тусклый рассвет. Соня пошла рядом с Матвеем, оставив Льву несколько шагов пространства.

— Ты правда напишешь, что он был? — спросил Матвей.

— Да.

— Даже если из-за этого тебя отстранят?

Лев не ответил сразу.

— Если подпись останется под ложью, отстранение будет меньшей проблемой.

Матвей хмыкнул. Это не было прощением. Но и спорить он не стал.

У конторы комиссии они оказались раньше, чем открыли двери. Под козырьком пахло мокрой шерстью и кофе из соседней булочной. Лев попросил их подождать и вошёл внутрь один. Соня осталась с Матвеем на ступенях.

— Он не всегда такой, — сказала она, потом сразу пожалела о словах.

— Такой какой?

— Готовый признать ошибку.

— А раньше был?

— Раньше он решил за другого человека, что тот согласен.

Матвей посмотрел на неё внимательнее.

— И что случилось?

Соня не стала отвечать за Льва. Его прошлое не принадлежало ей, даже если она знала часть этой истории.

— Он сам тебе расскажет, если сочтёт нужным.

— А ты считаешь, он должен?

— Считаю, что он должен отвечать за то, что сделал. Но не обязана решать за него, что он расскажет.

Матвей опустил глаза на фонарик.

— Взрослые всё время говорят, что выбор за тобой, а потом уже всё решили.

— Да, — сказала Соня. — Такое бывает.

Она не стала обещать, что с ними будет иначе. Обещание прозвучало бы красиво, но Матвею сейчас нужна была не красота.

Дверь конторы открылась. Лев вышел с листом бумаги в руках. У него было серое лицо, словно он не спал всю ночь, хотя Соня не знала, спал ли он вообще.

— Приняли? — спросил Матвей.

— Заявление зарегистрировали. В копии протокола отказали на месте, но я подал письменный запрос. Номер и отметка здесь.

Он протянул лист Матвею, а не Соне. Мальчик прочёл номер, медленно провёл пальцем по печати и остался держать документ в руках.

— Значит, теперь есть доказательство, что ты просил.

— Есть.

— А если они скажут, что листа не было?

— Тогда придётся объяснить, почему я утверждал обратное.

Лев говорил ровно, но Соня заметила, как он сжал папку. Ему не стало легче от того, что он сделал первый правильный шаг. Так и должно было быть.

Матвей спрятал лист во внутренний карман. Потом достал фонарик и осмотрел царапину.

— Мне домой нельзя, — сказал он. — Там мать. Если они придут, она начнёт спрашивать, где я был, а я не хочу, чтобы ей пришлось выбирать между мной и работой.

— Она знает, что ты уходил? — спросила Соня.

— Знает, что я ночую у тёти. Я не говорил про башню.

— Тогда не будем втягивать её без твоего согласия, — сказала Соня. — Но оставлять тебя одного тоже нельзя.

— Можно мне самому решить, где ночевать?

— Можно. Мы можем найти твою тётю и спросить, согласна ли она принять тебя сегодня. Ты будешь рядом, когда мы ей позвоним. Никаких подробностей без твоего разрешения.

Матвей обдумал это.

— Сначала позвоню я.

— Хорошо.

Лев достал телефон, но не стал набирать номер.

— Тебе нужен мой аппарат?

Матвей посмотрел на него с недоверием.

— У тебя разговоры записываются?

— Не этот.

— Тогда дай.

Лев протянул телефон. Матвей отошёл к стене, заслонившись от ветра, и набрал номер по памяти. Соня не прислушивалась. Она видела лишь, как он несколько раз замолкал, затем быстро говорил, уставившись на камни мостовой. В конце произнёс:

— Я не один. Да. Сам приду. Нет, вещи у меня.

Он вернул телефон.

— Тётя согласна. Но я должен объяснить, что произошло.

— Ты можешь рассказать столько, сколько сам решишь, — сказала Соня.

— А если она захочет знать всё?

— Тогда скажешь ей, что пока не готов.

Матвей сунул фонарик в карман, но через секунду снова вынул.

— Не хочу, чтобы он там пропал.

Соня взглянула на вещь. На первый взгляд — старый латунный брелок, дешёвая безделушка, которую можно забыть на подоконнике. И всё же кто-то пришёл за ним, а не за журналом. Царапина, вырванная страница и дата на старой фотографии складывались в линию, но пока не в ответ.

— Носить его при себе опасно, — сказал Лев. — Я могу запереть в архивном шкафу до тех пор, пока…

— Нет, — перебил Матвей.

— Я не собираюсь отнимать его.

— Ты уже предложил.

Лев замолчал. Соня видела, как в нём борются привычка действовать и понимание, что благие намерения не дают ему права распоряжаться чужим.

— Тогда предлагаю другое, — сказала она. — Матвей оставляет его у себя. Мы вместе записываем, что именно он разрешает осмотреть: царапину, корпус, крепление. Ничего не вскрываем и не передаём комиссии без отдельного согласия. Если он передумает, останавливаемся.

— А если фонарик важен для дела? — спросил Лев.

— Тогда важность не отменяет согласия.

Матвей переводил взгляд с неё на Льва.

— Можно записать, что я разрешаю посмотреть, но только мне показывать всё, что вы найдёте?

— Можно, — ответила Соня. — И ты подпишешь только после того, как прочтёшь.

Лев достал из папки чистый лист.

— Я напишу сам. А потом дам тебе проверить каждую строчку.

Матвей кивнул. Он не улыбнулся, не поблагодарил и не стал легче дышать. Но в этот раз, когда Лев протянул ручку, мальчик взял её сам.

Над водой посветлело. Рассвет не обещал, что день будет безопасным, и Соня не ждала от него обещаний. Она смотрела, как Матвей выводит своё имя под коротким соглашением, оставляя фонарик рядом с листом, на виду у всех троих. Теперь у них был не только след чужого вмешательства, но и ясная граница, которую никто не мог переступить от его имени.

Глава 2. Правило, которого не было

Чернила на подписи Матвея ещё блестели, когда Лев убрал лист в папку.

— Фонарик остаётся у него, — сказала Соня. — И мы не делаем из разрешения на осмотр разрешение на всё остальное.

— Я услышал.

— Хорошо. Тогда объясни, зачем ты принёс сюда копию чужого свидетельства.

Лев не ответил сразу. Он вынул из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист, но не протянул Соне — положил на стол между ними.

— Потому что вчера нашёл это в архиве портовой управы. Там есть запись о письме, которое вернулось отправителю.

Соня развернула бумагу. Копия была бледной, строки расплылись у сгиба. Вверху стоял штамп с датой: четырнадцатое октября 1987 года. Ниже — короткая запись о заказном отправлении, адресованном «Школе фонарей», с пометкой: «Адресат выбыл. Возвратить».

— Какое отношение это имеет к письму из наследства?

— Отправитель совпадает. И инициалы получателя тоже.

— Откуда ты знаешь?

— На конверте из чердака указана та же фамилия. Орловой я не говорил, потому что не хотел делать вывод раньше времени.

— Но уже сделал.

— Я сделал копию.

Соня ещё раз посмотрела на дату. В наследственном деле письмо значилось как найденное в закрытом ящике письменного стола. На конверте, который она видела у нотариуса, стояла дата «девятое октября». Пять дней между отправкой и записью о возврате были возможны. Но «Школа фонарей» не значилась ни в одном из документов, которые Соня успела просмотреть. Только в старой описи комнаты, среди вещей, предназначенных к передаче наследнице.

— Ты проверил, что запись не относится к другому отправлению?

— Номер совпадает с номером на квитанции. Имя отправителя — тоже.

— И кто ещё видел оригинал?

— Архивист.

— Он разрешил тебе сделать копию?

Лев выдержал её взгляд.

— Нет.

Соня медленно сложила лист по прежним сгибам.

— Тогда это не независимое свидетельство. Это бумага, которую ты вынес без разрешения.

— Она не была подшита к делу. Лежала в отдельном конверте.

— Это не меняет ответа.

— Я не собирался скрывать, как получил копию.

— Но собирался принести её мне так, будто происхождение не имеет значения.

Он отвёл глаза. В его лице не было привычной готовности спорить до последнего; только усталое раздражение на самого себя.

— Я думал, если сперва покажу запись, ты согласишься, что её надо проверить.

— Проверить — да. Использовать — нет. И Матвею мы пока ничего не показываем.

— Он должен знать, что письмо могло не дойти.

— Он должен сам решить, хочет ли знать. Мы не можем превращать его подпись в удобное разрешение на то, чего он не понял.

Лев забрал лист со стола, но не спрятал.

— Тогда поедем в архив и запросим оригинал.

— Сначала выясним, кто может подтвердить запись. Не подпись под ней — событие. Кто видел, что письмо вернулось?

Архивистка в портовой управе выслушала их, не снимая очков. За её спиной тянулись шкафы с потемневшими этикетками, а у окна булькала батарея. Снаружи над крышами висел низкий серый свет; до рассвета оставалось уже далеко, но день не стал от этого яснее.

— Конверт лежит в фонде старой почтовой станции, — сказала она. — Карточка учёта — в другом деле. Одно без другого ничего не доказывает.

— Можно их сверить? — спросила Соня.

— По заявлению. Не сегодня.

Лев назвал фамилию и дату, не упоминая копию. Архивистка посмотрела на него внимательнее.

— Вы уже приходили.

— Вчера.

— И тогда просили ту же папку?

— Да.

— Я сказала, что она закрыта до оформления запроса.

Соня повернулась к нему.

— Ты знал.

— Знал.

— И всё равно взял лист.

Он не стал защищаться. Архивистка сняла очки и протёрла их краем шарфа.

— В папке были личные сведения. Не тайна государственная, но чужая жизнь тоже не становится общественной собственностью только потому, что документы старые.

— Мы не будем её цитировать, — сказала Соня. — Хотим установить, кому и когда вернули письмо. И кто может подтвердить запись.

Архивистка помолчала, затем достала из ящика бланк.

— Есть бывшая сотрудница почтовой станции. Надежда Павловна Лунёва. Она ставила отметки о невручённых заказных отправлениях. Жива, живёт на Мельничной. Но я не дам вам её адрес без согласия.

— Можете передать ей нашу просьбу о встрече?

— Могу. Если она согласится.

Лев уже потянулся за телефоном, но Соня остановила его жестом.

— Сначала запрос. Потом ждём ответа. Мы не будем добиваться своего за счёт того, что человеку неудобно отказать.

Он медленно убрал руку.

Архивистка записала их имена и номер телефона Сони. Бумагу с копией Лев оставил у себя, но уже не держал её на виду. Когда они вышли, ветер с бухты ударил в лицо влажной холодью.

— Ты мог сказать мне сразу, — произнесла Соня.

— Да.

— Почему не сказал?

— Потому что боялся, что ты остановишь меня.

— Я бы остановила тебя от выноса документа. Не от расследования.

— Для меня это тогда показалось одним и тем же.

Соня посмотрела на него. В этой фразе было больше, чем оправдание, но не извинение, которого она могла бы принять без вопросов.

— А сейчас?

— Сейчас я понимаю разницу. Не уверен, что понимаю, как исправить то, что уже сделал.

— Начни с того, что вернёшь копию и признаешься архивистке. А дальше посмотрим.

Он кивнул, и они пошли к остановке. На перекрёстке Лев достал телефон. На экране высветилось сообщение: «В управе уже спрашивали, кто смотрел папку. Твою фамилию назвали».

Соня прочла через его плечо.

— Это кто?

— Коллега, которому я вчера оставил запрос. Он не знал про копию.

— А в управе знают, что это ты её взял?

— Пока нет.

Он погасил экран. Несколько секунд они слушали, как за поворотом гремит трамвай.

— Если они решат, что ты искал именно это письмо, — сказала Соня, — у тебя могут забрать доступ к архиву.

— Понимаю.

— А если письмо связано с моим наследством, твоя ошибка станет частью дела. Не только твоей.

Лев не попросил её отступить и не предложил забыть о документе. Он только посмотрел на копию в своих руках — теперь уже не как на улику, а как на то, за что придётся отвечать.

— Я верну её, — сказал он. — И скажу правду.

Впервые с момента, как он показал запись, Соня поверила не тому, что он обещал, а тому, что ему придётся сделать. Но бумага с датой четырнадцатого октября всё ещё оставалась у него, а письмо из чердака по-прежнему могло никогда не дойти до своего адресата.

На остановке Лев не убрал копию в папку. Он держал её за край, будто боялся оставить на бумаге ещё один след.

— До управы два квартала, — сказала Соня. — Пойдём пешком.

— Ты не обязана идти со мной.

— Знаю.

Он посмотрел на неё, но спорить не стал. Они свернули с набережной в узкий проезд между аптекой и закрытой булочной. Там пахло мокрым картоном и свежей краской: на стене кто-то недавно закрасил объявление, и сквозь серую полосу всё ещё проступали крупные буквы «СНИМУ».

— Ты ведь понимаешь, что возвращение копии не отменит того, что ты её вынес, — сказала Соня.

— Понимаю.

— А если тебя спросят, что ты успел прочитать?

— Скажу.

— И что ты покажешь им?

Лев остановился у водосточной трубы. Вода стекала по ней тонкой струёй и падала на крышку люка.

— Всё, что у меня есть.

— Тогда покажи сейчас. Не мне — себе.

Он развернул сложенный лист. На копии по-прежнему виднелись дата — четырнадцатое октября 1987 года, — название «Школа фонарей», имя отправителя, инициалы получателя и номер отправления. Ниже стояла отметка: «Адресат выбыл. Возвратить». Подписи под ней не было; рядом виднелся обрезанный край соседней записи. Соня перечитала дату, хотя помнила её.

— Ты сделал копию до того, как заметил, что номер дела не совпадает? — спросила она.

— Нет. Я заметил сразу. Думал, что это опечатка.

— А потом?

— Потом решил, что сначала разберусь сам.

— То есть решил, что имеешь право выбирать, какую часть правды оставить другим.

Лев опустил лист.

— Да.

Он произнёс это без просьбы о снисхождении. Соня отвела взгляд к улице. На другой стороне проезда в окне мастерской горела лампа, хотя двери были заперты. За стеклом стояла настольная лупа и ряд часов без стрелок.

— В управе не архив, — сказала она. — Там копию могут зарегистрировать как вещественное приложение, а могут просто забрать и забыть. Тебе нужно получить расписку.

— Знаю.

— И архивистке придётся объяснить, как она оказалась у тебя.

— Я объясню сам.

— Хорошо.

Он сложил лист точно по старому сгибу, но Соня заметила, что пальцы у него дрожат. Не сильно. Достаточно, чтобы бумага тихо хрустнула.

В приёмной управы пахло мокрыми пальто и бумагой. За стеклянной перегородкой сидела сотрудница, которую Соня раньше не видела. Лев назвал фамилию, попросил вызвать архивистку и не стал объяснять причину. Женщина посмотрела на него поверх очков.

— Она сегодня не принимает посетителей.

— Тогда зарегистрируйте моё письменное сообщение и приложенную копию. Я должен указать, откуда она у меня.

Сотрудница протянула бланк.

Соня не вмешивалась, пока Лев не дошёл до строки «обстоятельства получения». Он задержал ручку над бумагой.

— Напиши, что взял без разрешения, — сказала она тихо.

— Я так и собирался.

— Ты собирался написать «получил для ознакомления».

Он посмотрел на неё. Несколько секунд в приёмной слышался только скрип ручки в соседней комнате.

— Да, — сказал он наконец. — Собирался.

Соня не стала добавлять, что догадалась сразу. Он вписал нужные слова: открыл папку без согласования, снял копию, намерен вернуть её и предоставить сведения о содержании. Ни оправдания, ни ссылки на срочность.

Сотрудница прочла заявление и подняла глаза.

— Это может повлечь служебную проверку.

— Понимаю.

— Ваш пропуск могут временно заблокировать.

— Понимаю.

Она сняла копию с его заявления и поставила входящий штамп. Оригинал приложила к листу с датой. Бумага исчезла за стеклом — теперь не в кармане Льва, не в руках Сони, а в зарегистрированном деле. От этого не становилось легче, но менялся порядок вещей.

— Расписку, пожалуйста, — сказал Лев.

Сотрудница выдала ему узкую квитанцию с номером и временем приёма. Он проверил запись, расписался и убрал её отдельно.

— Вот теперь это можно считать возвращённым, — сказала Соня, когда они вышли.

— А то, что я сделал, нет.

— Нет.

Он кивнул. Ветер на улице поднялся, потянул с залива сыростью и запахом водорослей. У входа Лев достал телефон.

— Мне нужно написать коллеге, который предупредил, — сказал он. — Чтобы он не пытался замять это за меня.

— Напиши.

Он набрал несколько строк и перечитал их, прежде чем отправить. Потом экран погас.

— Ответил? — спросила Соня.

— Ещё нет.

— Не жди, что он снимет с тебя ответственность.

— Не жду.

Они направились обратно к архиву. На перекрёстке Лев свернул не туда, и Соня остановилась.

— Мельничная — в другую сторону.

— Я хотел пройти к станции.

— Зачем?

Он достал из внутреннего кармана небольшую записную книжку. Перелистнул несколько страниц и показал ей короткую запись: «Лунёва. Отметки по возвратам. Октябрь — дежурство с Павловым». Ни адреса, ни номера телефона.

— Это из старого рабочего журнала, — сказал он. — Я увидел фамилию, когда ещё имел доступ к описям. Там указано, что в тот день отметки ставили вдвоём. Если Надежда Павловна помнит запись, возможно, второй сотрудник подтвердит не только дату.

— Ты уже знал об этом, когда показал копию?

— Нет. В журнале я нашёл вчера. А сегодня, пока ты говорила с архивисткой, вспомнил, что имя Павлова встречалось в соседней карточке.

— Ты не упоминал об этом.

— Не был уверен, что это та же смена. И не хотел снова прийти к тебе с тем, что сам проверил украдкой.

Соня посмотрела на него внимательно.

— Это уже не причина скрывать. Это причина показать запись и сказать, откуда она.

Лев протянул книжку. Она не взяла её.

— Прочитай вслух.

Он подчинился. Запись была старой, сделанной карандашом; имя Павлова повторялось в нескольких строках, но без инициалов. Никакого доказательства, только направление, по которому можно было идти.

— В архиве есть журнал выдачи сменных ключей, — сказала Соня. — Если Павлов действительно был на станции, там может сохраниться отметка. Но мы не имеем права просить архивистку искать его тайком.

— Согласен.

— И не будем разыскивать Лунёву напрямую, пока она не ответила.

— Согласен.

Он закрыл книжку и убрал её обратно. Его согласие не звучало уступкой. Скорее, он впервые оставлял Соню рядом не потому, что надеялся на её одобрение, а потому, что понимал: дальше решение должно быть проверяемым.

У двери архива телефон Сони коротко завибрировал. Сообщение пришло с незнакомого номера: «Надежде Павловне передали вашу просьбу. Она согласна на встречу. Но просит прийти одной».

Соня прочла текст второй раз. Лев стоял рядом, не заглядывая через её плечо.

— Ответишь? — спросил он.

Она набрала: «Да. Назовите время и место».

Палец задержался над кнопкой отправки.

— Она просит меня не приходить, — сказал Лев.

— Я вижу.

— Я не стану настаивать.

Соня отправила сообщение. В том, что Лунёва согласилась говорить, было облегчение; в просьбе прийти одной — граница, которую нельзя было принять за пустую формальность.

— Если она откажется говорить при свидетеле, — произнесла Соня, — я не буду записывать разговор тайком. Но попрошу подтвердить то, что она готова подтвердить, письменно.

— А если не захочет и этого?