Школа забытых фонарей. Письмо без ответа

Алёна Северина

Школа забытых фонарей. Письмо без ответа

Глава 1. Наследство или письмо

У нотариуса пахло мокрой шерстью, пылью и кофе, который слишком долго стоял на подогреве. Соня Орлова сняла перчатки и положила их на колени. За окном Серебряная Гавань медленно светлела: рассвет отражался в лужах на набережной, но до окон старого дома на улице Маячной добирался уже выцветшим, будто его успели пропустить через мутное стекло.

— Наследство необычное, — сказал нотариус. — Но оформлено безупречно.

Он подвинул к ней папку. Соня не взяла её сразу.

— Необычное — это описание. Что именно мне оставили?

— Дом и содержимое комнаты на чердаке. Дом, разумеется, с обременением: до окончания инвентаризации распоряжаться им нельзя. Содержимое — по описи. Завещательница, Агата Петровна Вельская, указала вас наследницей лично. Вы были знакомы?

Соня вспомнила женщину с узкими ладонями и внимательными глазами. Они встречались дважды: однажды в архиве, где Соня помогала разобрать бумаги старого училища, и второй раз — в больничном коридоре, возле окна, заклеенного крест-накрест. Агата Петровна тогда спросила, умеет ли Соня отличать просьбу от приказа. Соня ответила, что старается.

— Недостаточно, чтобы назвать её близкой, — сказала она.

— Возможно, именно поэтому она выбрала вас.

Это прозвучало как объяснение, которое ничего не объясняло. Соня открыла папку. Завещание занимало две страницы; приложение — ещё одну. Чердак, шкаф с документами, деревянный ящик без замка. Внизу стояла подпись Агаты Петровны, ровная, немного наклонённая.

— А это? — Соня постучала ногтем по последней строке.

Нотариус наклонился к документу.

— Условие передачи: «Найти письмо без ответа и вернуть его туда, откуда оно было взято». Буквально.

— Кому вернуть?

— Не уточнено.

— Где искать?

— Не уточнено.

— И что будет, если не найду?

Нотариус снял очки и протёр их краем салфетки.

— Условие не связано с правом собственности. Дом переходит вам независимо от того, выполните вы его или нет. Вельская могла оставить поручение. Вы вправе отказаться.

Соня перечитала строчку. «Письмо без ответа» могло быть названием, меткой, чьей-то неудачной шуткой. Но Агата Петровна редко шутила, и никогда — без намерения.

— Ключи у вас?

Нотариус открыл ящик стола. На зелёную папку лёг старый ключ с круглой головкой.

— Лев Данилов уже забрал копию описи.

Соня подняла глаза.

— Кто разрешил?

— Он представил доверенность Вельской на доступ к дому. Действующую. Я предупредил, что наследницей теперь являетесь вы.

— И?

— Он попросил передать вам, что будет ждать у дома.

Соня взяла ключ. Металл оказался холодным, хотя комната была тёплой.

На Маячной ветер гнал вдоль тротуара мелкие обрывки газет. Дом Вельской стоял между мастерской часовщика и давно закрытым магазином рыболовных снастей. В узком палисаднике чернели мокрые стебли гортензий. Лев Данилов ждал у калитки, держа в руке бумажный стакан с кофе. Он был без зонта, и капли блестели на тёмных волосах.

— Ты опоздал, — сказала Соня.

— Я пришёл раньше. Это не одно и то же.

— Копия описи зачем тебе?

— Проверить, что в доме осталось.

— Ты уже проверил?

— Нет.

Соня заметила, как он отвёл взгляд к окну второго этажа. За мутным стеклом не было движения.

— Тогда почему ты здесь?

— Потому что Агата Петровна просила меня не входить одному.

— И ты решил, что после её смерти просьба всё ещё действует?

— Я решил, что не знаю, что она имела в виду. Поэтому подождал тебя.

Ответ был честным, но не полным. Соня убрала ключ в карман.

— У тебя была доверенность. Мог войти.

— Мог.

— И не вошёл.

— Да.

Он не добавил оправдания. Это было к лучшему: Соня не хотела выслушивать рассказ о том, как опасность превращает нарушение чужой воли в благородство.

Внутри дом пах сырой штукатуркой и яблоками. На первом этаже стояла мебель, накрытая простынями. В коридоре Соня включила свет. Лампочка загорелась после короткого треска.

— Что ты знаешь о письме без ответа? — спросила она.

Лев посмотрел на неё.

— О каком письме?

— «Найти письмо без ответа и вернуть его туда, откуда оно было взято». Так написано в условии.

— Я такого названия не слышал.

— Но ты знал, что искать нужно в доме.

— Я знал, что Агата Петровна оставила бумаги, связанные со старым училищем. Она попросила меня не передавать их в архив, пока не появится наследница.

— Почему?

— Не объяснила.

— Ты согласился.

— Да.

— Не спросив, что будет с документами?

— Спросил. Она сказала, что там есть чужие подписи и чужое согласие, которое нельзя считать настоящим.

Соня остановилась у двери в кухню.

— А ты решил, что имеешь право решать, когда их можно показывать.

Лев чуть заметно сжал пальцы на стакане.

— Тогда я решил, что молчание защитит людей.

— И защитило?

— Нет.

Эти два слова остались между ними, тяжелее любого оправдания. Соня открыла кухонный шкаф. На полке лежали пустые банки, а под ними — конверты, перевязанные бечёвкой. На каждом стояла дата. Она не стала их трогать.

Чердачная лестница была складной. Лев потянулся к петле, но остановился, увидев её взгляд.

— Твоя очередь, — сказал он.

Соня опустила лестницу сама.

Чердак был низким и холодным. Пыль лежала тонким слоем на досках, кроме узкой дорожки к дальнему углу. Там стоял деревянный ящик без замка. Рядом — пустая рама от картины, развернутая лицом к стене.

— В описи ящик значился? — спросила Соня.

— Да. Рама — нет.

Внутри ящика лежали два старых фонаря, керосиновая лампа с треснувшим стеклом и жестяная коробка. На крышке коробки сохранился рисунок: пять фонарей, соединённых тонкими линиями. Под ним неровными буквами было выведено: «Школа забытых фонарей».

Соня провела пальцем по слову «Школа». Пыль вокруг него была стёрта.

В коробке лежали ключ, лист бумаги и фотография. На снимке стояли семеро детей в одинаковых тёмных пальто. За их спинами виднелась вывеска, почти выцветшая, но ещё читаемая: «Школа при маячной станции». На обороте чернилами было написано: «Рассвет, первый день. Все согласны».

— Все? — переспросила Соня.

Лев наклонился, не касаясь фотографии.

— Возможно.

— Это не ответ.

— Нет. Не ответ.

Лист оказался короткой описью. «Письмо А. В. к заведующей. Не вскрывать до согласия адресата». Ни адресата, ни даты. Внизу — отметка другим почерком: «Из папки изъято. В шкаф не возвращено».

— Значит, письмо украли? — спросил Лев.

— Пока мы знаем только, что его вынули из папки и не вернули. Не придумывай преступление раньше фактов.

— Привычка.

— Плохая привычка.

Соня положила бумагу на крышку ящика и осмотрела дно. Под тканевой подкладкой проступал прямоугольный след. В ящике хранили что-то размером с школьный журнал или большую книгу. Его не было.

Снизу раздался стук. Не в дверь — в стену, короткий, неровный. Лев шагнул к лестнице. Соня удержала его за рукав.

— Сначала послушаем.

Стук повторился, теперь со стороны коридора. Затем звякнуло стекло.

Они спустились вместе. У входной двери Соня увидела на полу маленький конверт, протолкнутый под щель. На нём не было имени. Бумага промокла по краям, но адресная строка сохранилась: «Для того, кто пришёл после Агаты».

В доме напротив распахнулось окно. Пожилая женщина в сером кардигане высунулась наружу.

— Не надо туда ходить, — крикнула она. — Он уже приходил.

— Кто? — спросила Соня, открыв дверь.

Женщина посмотрела на Льва, потом на Соню.

— Мой внук. Матвей. Он нашёл старую ведомость. Сегодня утром его уволили из мастерской. Сказали, что он украл её, хотя он только отнёс бумагу в архив.

— Где он сейчас?

— Не знаю. Телефон выключен.

Соня посмотрела на конверт в своей руке. Чужое согласие, чужая подпись, пропавшая ведомость. И первая цена уже была предъявлена: Матвей потерял работу, не успев объяснить, что именно нашёл.

— Мы попробуем его найти, — сказала Соня.

— Не обещай того, чего не можешь сделать, — тихо произнёс Лев.

— Я не обещала найти. Я сказала, что попробуем.

Соня вскрыла конверт. Внутри лежал обрывок старой бумаги с единственной строкой: «В списке детей было восемь имён. На фотографии — семь».

Она сложила записку и убрала в карман рядом с ключом. Теперь наследство было не только домом и непонятным поручением. У него появился пострадавший, имя и причина, по которой кто-то не хотел, чтобы бумаги попали в архив.

Соня не стала возвращаться в дом за пальто. Дождь был мелким, почти невидимым, но быстро темнил рукава и собирался холодными каплями на ресницах. Она достала телефон и набрала номер, который успела переписать с записки, прикреплённой к старой ведомости в кабинете нотариуса.

— Архив Серебряной Гавани, слушаю.

— Доброе утро. Меня зовут Соня Орлова. Мне нужно уточнить, поступала ли сегодня к вам ведомость из мастерской на Маячной улице. Возможно, по школе при маячной станции.

На другом конце повисла пауза. Не обычная рабочая заминка, когда человек листает журнал, а осторожное молчание, в котором уже появилось решение, что именно можно сказать.

— Вы родственница Матвея Лукина? — спросила женщина.

Соня посмотрела на Льва. Он стоял под козырьком соседнего дома, придерживая дверь, чтобы она не захлопнулась от ветра. Лицо у него стало жёстким.

— Нет. Но я занимаюсь наследственными документами, связанными с этим делом.

— Тогда вам лучше обратиться официально.

— Я и обращусь. Сейчас хочу только узнать, был ли он у вас.

— Не был.

Соня достала из кармана обрывок бумаги и разгладила его большим пальцем.

— Вы уверены?

— У нас посетители регистрируются.

— Он мог не проходить через главный вход.

— У нас один вход.

— Значит, он не был у вас, — сказала Соня. — Или вы не хотите говорить, что был.

— Девушка, я не обязана обсуждать с вами чужие передвижения.

— Не обязаны. Но если его обвиняют в краже документа, который он пытался передать в архив, а потом он исчез, это уже не только вопрос передвижений.

Женщина вздохнула.

— Он приходил утром. С папкой. Не ведомость, а копия, кажется. Просил заведующую. Ему сказали, что заведующей нет. Тогда он оставил бумаги в приёмной, но через десять минут вернулся и забрал их.

— Кто ему их вернул?

— Никто. Он сам забрал.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я видела.

— А почему сначала сказали, что его не было?

— Потому что он не сдавал документы официально.

Соня почувствовала, как в груди поднимается раздражение, ровное и холодное. Она давно знала эту манеру: отвечать на другой вопрос, пока собеседник не устанет уточнять. Так исчезали не только бумаги, но и ответственность за них.

— Вы видели, что он забрал именно те документы, с которыми пришёл?

— Я видела, что он вышел с папкой.

— Какой?

— Коричневой.

— У Матвея была синяя папка, — тихо сказал Лев.

Женщина на линии услышала его голос.

— Кто там?

— Человек, который может подтвердить цвет папки, — ответила Соня. — А теперь скажите, кто ещё был в приёмной.

— Я уже всё сказала.

— Нет. Вы сказали только о Матвее.

— Там был мужчина. В сером плаще. Он ждал у окна.

— Вы знаете его?

— Нет.

— Матвей разговаривал с ним?

— Нет. Мужчина подошёл к нему сам, когда тот вышел. Они спорили. Потом Матвей ушёл.

— В какую сторону?

— К станции.

— К маячной?

— К старой. Там сейчас ничего нет.

— Для вас, возможно, ничего.

Соня завершила разговор, пока собеседница не успела снова спрятаться за формальностями.

— К станции, — сказал Лев. — От архива туда минут пятнадцать.

— Если идти напрямую. А если Матвей понял, что за ним следят, мог сделать крюк.

— Ты думаешь, он заметил мужчину?

— Думаю, он не настолько беспечен, чтобы после увольнения встречаться с незнакомцем у окна и не запомнить его.

— Ты говоришь так, будто уже знаешь его.

— Я говорю так, будто не считаю человека глупее себя только потому, что он младше.

Лев открыл приложение с картой, но Соня остановила его.

— Нам не нужна карта. Сначала мастерская.

— Зачем?

— Узнать, что именно он нашёл и кто первым назвал это кражей.

К мастерской они добрались лишь поздним вечером, уже в темноте. Последний квартал прошли почти бегом. Маячная улица спускалась к воде, между домами гулял ветер с запахом водорослей и угольного дыма. За низкой оградой стояло приземистое здание с жестяной вывеской: «Реставрация светильников. Стекло. Металл». Окна уже погасли, но в одном боковом проёме горела лампа.

Лев постучал. Через несколько секунд за дверью задвинулся засов.

— Закрыто, — сказал мужской голос.

— Мы по поводу Матвея Лукина, — ответила Соня.

Внутри что-то упало. Не тяжёлое, но металлическое.

— Уходите.

Лев посмотрел на Соню.

— Откройте, — сказала она громче. — Мы не обвиняем вас ни в чём. Нам нужно понять, почему вашего сотрудника уволили.

— Он украл ведомость.

— Вы лично это видели?

Молчание.

— Или вам так сказали?

Засов отодвинулся. На пороге появился худой мужчина лет пятидесяти, с красными от недосыпа глазами. На нём был рабочий фартук, под которым виднелась рубашка с закатанными рукавами. Он сразу посмотрел не на Соню, а на Льва.

— Данилов?

— Да.

— Тогда вам здесь нечего делать.

— Почему?

— Вы из муниципальной проверки.

— Нет.

— А говорите так, будто имеете право входить.

— Мы не входим, — сказала Соня. — Мы стоим снаружи и задаём вопросы.

— Задавайте на улице.

— Хорошо. Кто обнаружил пропажу ведомости?

Мужчина поджал губы.

— Я.

— Когда?

— Вчера вечером.

— Где она хранилась?

— В шкафу.

— Шкаф запирался?

— Да.

— Кто имел ключ?

— Я и Матвей.

— Значит, вы обвинили его, потому что у него был ключ?

— Потому что ведомость исчезла после его смены.

— Это не одно и то же.

— Он сам признался, что брал папку.

— Папку или ведомость?

Мужчина замер.

Соня уловила едва заметное движение его правой руки. Он сжал пальцы, словно хотел удержать ими уже сказанную фразу.

— Папку, — произнёс он наконец.

— Но признался он только в том, что брал папку?

— В папке была ведомость.

— Вы это видели?

— Я знаю, что было в папке.

— А когда Матвей брал папку, вы проверяли, была ли ведомость внутри?

Мужчина отвёл взгляд к мастерской. В глубине, за его плечом, на длинном столе лежали разобранные лампы, стеклянные колпаки и несколько жестяных коробок. На стене висел старый план маячной станции, перечёркнутый красными линиями.

— Матвей взял папку без разрешения, — сказал он. — Этого достаточно.

— Для увольнения, возможно. Для обвинения в краже — нет.

— Вы не понимаете, что это за документы.

— Именно поэтому и спрашиваю.

Он вдруг стал выглядеть не сердитым, а испуганным. Соня заметила это и смягчила голос:

— Где Матвей?

— Не знаю.

— Он говорил, куда пойдёт?

— Нет.

— С кем-нибудь здесь ссорился?

— Нет.

— Вам звонил после увольнения?

— Нет.

Лев шагнул ближе к двери.

— Сотрудница архива видела, как Матвей спорил с мужчиной в сером плаще. Вы знаете, кто это?

Рабочий поднял голову.

— Какой мужчина?

— Вы слышали.

— Я никого не знаю.

— А Матвей?

— Он много кого знает.

— Например, Агату Вельскую? — спросила Соня.

Имя подействовало сильнее, чем прямое обвинение. Мужчина побледнел.

На улице коротко свистнул поезд. Где-то у воды ударил колокол, и звук разошёлся над улицей, смешавшись с дождём.

— Кто вам рассказал про Агату? — спросил он.

— Вы не ответили.

— Она работала здесь до меня.

— И была связана со школой при маячной станции?

— Все здесь были с ней связаны, если верить старым бумагам.

— Кто такие «все»?

Мужчина посмотрел на фотографию, которую Соня достала из кармана. Семеро детей в одинаковых пальто. Выцветшая вывеска. Рассвет, первый день. Все согласны.

Он не взял снимок. Только наклонился к нему, будто хотел рассмотреть лица и боялся подойти слишком близко.

— Откуда это у вас?

— Из наследственного дома Агаты.

— Тогда вам нужно уйти.

— Почему?

— Потому что она оставила не только дом.

— Что ещё?

Мужчина закрыл дверь почти перед самым лицом Сони. Лев успел подставить ладонь, и дверь остановилась.

— Не давите, — сказал он.

— Я и не давлю.

— Вы держите дверь.

Соня убрала его руку с косяка.

— Верно. Это уже давление.

Лев посмотрел на неё, потом отступил. Дверь сразу захлопнулась.

Соня несколько секунд стояла под дождём, глядя на потемневшее дерево.

— Он знает, где Матвей, — сказал Лев.

— Возможно.

— И знает про восьмого ребёнка.

— Возможно.

— Ты всё время оставляешь это слово.

— Потому что пока у нас нет доказательств.

— Но есть направление.

— Есть несостыковка. Он сказал, что Матвей украл ведомость. Потом признал, что видел только папку. Это важно, но недостаточно, чтобы обвинить его в подлоге или сокрытии.

Лев помолчал.

— Ты всегда так защищаешь людей, которых не знаешь?

— Нет. Я защищаю границу между фактом и удобной версией.

Он усмехнулся, но без веселья.

— Тогда тебе не понравится то, что я нашёл.

Лев показал экран телефона. Пока Соня разговаривала с мастером, он успел открыть старую карту станции. На ней сохранилась служебная отметка, сделанная ещё до реконструкции берега: «Запасной вход. Сектор рассветных журналов».

— Где это? — спросила Соня.

— Под старой сигнальной башней. Сейчас вход заложен кирпичом.

— Ты уверен?

— Мой отец работал в городской службе. Я видел эти планы.

— И почему ты не сказал сразу?

— Потому что не хотел вести тебя туда без понимания, что мы ищем.

— А теперь понял?

Лев убрал телефон.

— Нет. Но теперь знаю, что Матвей мог пойти именно туда.

Соня снова посмотрела на закрытую мастерскую. За дверью никто не двигался, но свет в окне погас.

— Мы идём к башне, — сказала она.

— Ночью?

— Он потерял работу из-за бумаги, за которую, возможно, даже не отвечал. Если он прячется, ему нужна не лекция о безопасности, а человек, который сначала выслушает.

— А если там тот, кто забрал письмо?

Соня сжала в кармане ключ и записку о восьмом пропавшем имени.

— Тогда мы не станем делать вид, что согласие можно получить страхом. Но и ждать до утра не будем.

Дорога к старой сигнальной башне шла вдоль воды. Дождь уже не лил, но капли цеплялись за воротники и стекали за шиворот, а ветер гнал по набережной солёный холод. Соня держала в кармане ключ и записку о восьмом пропавшем имени. Бумага отсырела по краям; она проверяла её пальцами всякий раз, когда шаги Льва отставали.

У башни не было ни фонарей, ни окон на нижнем ярусе. Кирпичи, которыми заложили служебный проход, отличались от старой кладки: новые, светлее, с ровными швами. Лев посветил телефоном вдоль стены.

— Давно заложили?

— После реконструкции. Лет двенадцать назад, может, больше.

— Ты сам здесь бывал?

— Один раз. С отцом. Мне было семнадцать. Он показывал, как устроены старые сигналы. Я запомнил вход, потому что он сказал: «Здесь даже стены умеют хранить чужие слова».

— Поэтично.

— Он вообще говорил так, будто город всё время за ним подслушивает.

Соня провела ладонью по кирпичам. В середине кладки нашлась металлическая пластина, почти скрытая под слоем краски. На ней проступали две буквы и номер: «РЖ-8». Лев направил свет ближе.

— Сектор рассветных журналов, — сказал он. — Восьмой отсек.

— Или номер ремонтного участка.

— Тоже возможно.

— Хорошо. Не будем строить вывод на двух буквах.

Он ответил коротким кивком. Потом присел у основания стены и начал ощупывать шов. Соня не стала ему помогать: сначала осмотрела землю. В грязи у угла отпечаталась подошва — узкая, с прямоугольным рисунком протектора. След уходил вдоль башни, но обрывался у старой водосточной трубы.

— Кто-то был здесь недавно, — сказала она.

Лев поднялся.

— Матвей?

— Размер обуви по следу не определить. И направление неясно.

— Зато ты уже решила, что это человек.

— На камне след не появляется сам.

Он посмотрел на неё и отвёл свет от стены к трубе. Та уходила вниз, в узкую щель между башней и подпорной стеной. Внизу блеснула металлическая ручка.

— Вот и вход, — сказал Лев.

Щель оказалась достаточно широкой, чтобы пролезть боком. За трубой скрывалась низкая дверца с навесным замком. На замке не было следов взлома. Лев достал связку ключей.

— Откуда они?

— Отец оставил. Большинство от старых служебных шкафов. Я не знаю, какой подойдёт.

— И ты собирался сказать это после того, как открыл?

— Я ещё не открыл.

Он подбирал ключи один за другим, без спешки. На пятом замок щёлкнул. Соня подняла ладонь, останавливая его.

— Подожди. Если там кто-то есть, сначала постучим.

— В подземелье?

— Особенно там.

Она постучала костяшками. Ответа не было. Только глухой шум воды под стеной.

— Мы не знаем, кто внутри, — сказал Лев. — И не знаем, безопасно ли там.

— Значит, проверим до того, как полезем.

Они подождали. Соня прислушалась: за дверью не было ни шагов, ни дыхания. Она включила фонарик на телефоне, приоткрыла дверцу и заглянула внутрь. Каменные ступени спускались в темноту. Пахло мокрой известью и старой бумагой.

— Я пойду первой, — сказал Лев.

— Нет.

— Соня, там может быть Матвей.

— Тогда ему не будет легче оттого, что первым увидит тебя.

— Он меня не знает.

— А меня тоже. Но я хотя бы не собираюсь делать вид, что имею право его задерживать.

Лев стиснул губы, но отступил. Соня спустилась на три ступени и остановилась. Свет выхватил узкий коридор, деревянный короб у стены и дверь с облезлой табличкой «Журнал дежурств». На полу лежали мокрые следы, свежие. Они шли внутрь.

— Матвей? — позвала Соня.

Из глубины донёсся шорох, затем голос:

— Не подходите.

Лев спустился следом, но остановился за её плечом.

— Мы не из полиции, — сказала Соня. — Я Соня Орлова. Лев Данилов со мной.

— Данилов? — Голос стал резче. — Он как раз может идти обратно.

Лев ничего не ответил.

— Я пришла поговорить, — продолжила Соня. — Ты можешь отказаться. Я не стану входить без разрешения.

Тишина растянулась. Где-то капала вода.

— А если за вами кто-то есть?

— Тогда мы тоже можем это выяснить. Но сейчас здесь только мы двое.

— Вы не знаете, что за бумагу ищете.

— Пока нет. Знаю только, что из старого здания пропала ведомость и что тебя обвиняют в её краже.

— Не ведомость пропала, — сказал он. — Письмо.

Лев коротко взглянул на Соню.

— Какое письмо? — спросила она.

— То, которое было в папке. Его никто не должен был видеть.

— Ты его видел?

— Нет. Я услышал, как о нём говорили.

— Кто?

Снова шорох, будто Матвей переступил с ноги на ногу.

— Человек из управления. Сказал, что письмо надо убрать до проверки. Потом появился Данилов и начал спрашивать про папку.

Лев побледнел.

— Я не знал про письмо.

— Ты знал, что там была папка с журналами, — отозвался Матвей. — И сказал им, что я вынес её из архива.

— Я сказал, что видел тебя возле двери.

— Ты сказал, что видел папку у меня.

Лев не стал возражать.

Соня почувствовала, как между ними возникло не просто недоверие, а конкретная цена старых слов. Не та, которую можно было стереть объяснением. Матвей потерял работу, возможно, потому, что Лев позволил чужому предположению прозвучать как факт.

— Лев, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты это подписывал?

— Нет.

— Говорил с комиссией?

— Да.

— Что именно?

— Что видел Матвея у архивной двери с серой папкой. Но я не видел, что внутри. И не видел, как он её выносил.

— Это зафиксировали в протоколе?

— Не знаю. Я не просил копию.

За дверью Матвей сухо рассмеялся.

— Вот так и исчезают люди из списков. Никто не врёт. Просто каждый не дослушал.

Соня повернулась к двери.

— Ты прав. Но сейчас мы можем точно записать, что Лев видел, а чего не видел. Если согласишься, я помогу подать заявление о пересмотре. Это не вернёт тебе работу сегодня и не докажет, кто забрал письмо.