Лесогорские истории. После последнего протокола

— Комнату закрыть. До моего возвращения никто не входит.

— Даже заведующая?

— Особенно без фиксации.

Дежурный кивнул и запер дверь. Ключ повернулся в замке один раз, потом второй. Лада услышала этот звук и только тогда позволила себе выдохнуть.

Лада не стала угадывать улицу: на карточке читалось только «…фонарей, дом 7». Связь с конкретным адресом оставалась предположением. Зафиксировано было другое: в описи значилось свидетельство, в листе движения стояло «получено», а самого документа в папке не было.

Входной журнал хранился не в канцелярии, а на вахте, в дерматиновой папке с выцветшей надписью «Пост № 1». Лада знала это с первого дня работы и всё равно спросила у дежурного, где ведётся учёт посетителей, — чтобы он ответил вслух и при свидетеле.

— На вахте. Зоя Павловна выдаёт.

— Пойдёмте.

Они спустились по лестнице, где на ступенях лежала серая дорожка, прибитая латунными прутьями. Пахло мокрым камнем и отоплением, которое включили слишком рано. За стеклянной перегородкой сидела вахтёрша в шерстяной кофте и разгадывала кроссворд, держа ручку не за корпус, а у самого грифеля.

— Зоя Павловна, добрый вечер. Мне нужен журнал за последние два месяца.

— Зачем это? — Вахтёрша подняла голову, но папку придвинула сразу, без спора. — Кражи не было.

— И не будет, если мы сейчас посмотрим. — Лада положила на стойку служебное удостоверение, но не убрала руку, пока женщина не открыла папку.

Журнал был толстый, в коленкоровой обложке, с графами, расчерченными от руки ещё в те годы, когда никто не думал, что в архиве понадобится электронный пропуск. Дата. Время. Фамилия. Подразделение. Номер пропуска. Подпись.

Лада листала медленно, придерживая страницы за верхний угол, чтобы не стереть карандашные пометки. Роман встал сбоку, так, чтобы свет от настольной лампы падал и на его сторону стойки.

— Двадцать четвёртое февраля, — сказала Лада. — Вот.

Запись была короткой. Время — одиннадцать сорок. Фамилия — Сорокина. Подразделение — отдел комплектования. Пропуск номер сорок четыре.

Через пятнадцать минут, на следующей строке: Кузнецов, хозяйственная часть, пропуск сорок пять.

Лада перевела взгляд на подписи и почувствовала, как у неё холодеют пальцы — не от страха, а от той ясности, которая приходит, когда две отдельные вещи вдруг совпадают по форме.

— Роман. Посмотрите на «а».

Он наклонился. В обеих подписях последняя буква была выведена одинаково: с длинной петлёй, уходящей вверх и влево, как будто рука привыкла заканчивать слово рывком. Та же манера, тот же нажим, та же малая буква «р» с плоской верхушкой.

— Один человек, — сказал Роман.

— Один человек дважды. С разницей в пятнадцать минут.

— Может, расписался за коллегу. Бывает.

— За коллегу расписываются, когда тот стоит рядом и просит. — Лада достала из папки акт выдачи и положила его на стойку, прикрыв ладонью половину листа, чтобы вахтёрша видела только подпись. — Зоя Павловна, вы узнаёте почерк?

Женщина отложила ручку, прищурилась, потом достала из кармана кофты очки в металлической оправе и надела их.

— Похоже. — Она сказала это без уверенности, но и без желания угодить. — Такая же палка на конце.

— Это подпись того, кто принял свидетельство из дела.

Роман тихо, почти не разжимая губ, произнёс:

— Значит, человек вошёл под двумя именами и подписал приём сам себе.

— Не обязательно сам себе. — Лада закрыла акт. — Но он вошёл дважды и во второй раз назвался Кузнецовым. Вопрос — зачем второй пропуск.

— Чтобы вынести что-то, за что первый уже отмечен, — сказал Роман и сам поморщился от того, как гладко это прозвучало. — Простите. Слишком складно.

— Складно, — согласилась Лада. — Поэтому проверим, а не поверим.

Она повернулась к дежурному, который стоял у перегородки, держа руки за спиной, словно в строю.

— Кто выдавал пропуска двадцать четвёртого?

— Я, наверное. Или смена Зои Павловны. — Он запнулся. — Журнал выдачи пропусков отдельно, в тумбочке.

— Доставайте.

Тумбочка оказалась заперта на маленький ключ, который дежурный носил на связке вместе с ключом от комнаты, где лежало дело. Лада отметила это про себя и не сказала вслух: пока это была деталь, а не вывод.

В журнале пропусков под номером сорок четыре значилось: «Сорокина Н. П., на два часа, архив». Под номером сорок пять — «Кузнецов А. В., на два часа, архив». Обе строки заполнены одной рукой, обе — без указания времени возврата.

— Возврат не отмечали? — спросила Лада.

Дежурный посмотрел в журнал так, будто видел его впервые.

— Отмечали. Если сдавали.

— А если не сдавали?

— Тогда пропуск считается утерянным, и мы пишем докладную.

Докладной не было. Это Лада тоже не произнесла — теперь у неё было три расхождения, и каждое требовало отдельной бумаги, а не одной фразы, сказанной в коридоре.

Зоя Павловна вдруг сказала:

— Двадцать четвёртого лифт стоял. Я ещё ругалась, что мастер не идёт. Мужчина этот поднимался пешком, на третий этаж, и нёс папку — вот так, обеими руками, перед собой. Я запомнила, потому что он не поздоровался.

— Как он выглядел?

— Обыкновенно. Плащ серый, капюшон. Лица не разглядела, он всё время вниз смотрел. — Она подумала и добавила: — И обувь у него была сухая. А на улице лило.

Лада медленно перевела дыхание. Сухая обувь означала, что человек пришёл не с улицы, а из внутреннего двора или из соседнего здания, соединённого переходом. Или что он просидел где-то внизу столько, сколько нужно было, чтобы обсохнуть.

— Роман, обойдите здание. Внутренний двор, переход, всё, что выходит на Береговую. Мне нужны двери. — Она достала телефон. — Я сфотографирую страницы и составлю акт о расхождении. Если кто-то войдёт в комнату до утра, я хочу, чтобы у нас уже была подпись под тем, что мы видели.

— А заведующая? — спросил дежурный.

— Заведующей я сообщу утром и в письменном виде. — Лада сняла крышку с ручки. — С указанием, что журнал изъят не был, комната опечатана, ключ у вас. Ваша фамилия?

— Гущин.

— Гущин, — повторила она и записала.

Она заполняла акт на стойке, придерживая лист локтем, и слышала, как за окном дождь перешёл в мелкую, ровную крупу — ту, что стучит по жести и не оставляет луж. Роман вернулся через двадцать минут, с мокрыми плечами.

— Двор глухой. Но есть пожарная дверь на Береговую, седьмой дом — через неё, — он показал рукой, — метров сорок по тротуару. Замок на двери старый, вставной, и он не заперт.

— Не заперт или открыт?

— Открыт. Язычок отвёл, царапины свежие.

Лада подписала акт, поставила время и протянула ручку дежурному.

— Подпишите. И ключ от комнаты отдайте Роману Лаврову под роспись. Он не сотрудник архива, но он свидетель, и мне нужно, чтобы ключ был не у вас.

Гущин побледнел второй раз за вечер, но ключ отдал и расписался там, где она показала.

— Зоя Павловна, — Лада закрыла папку, — если до утра кто-то спросит журнал, скажите, что он на столе у заведующей. И позвоните мне.

— А если заведующая сама спросит?

— Тогда тем более позвоните.

На улице фонари горели вполсилы, размытые дождём, и вода в лужах дрожала от капель. Лада спустилась с крыльца и остановилась, прижимая папку к груди.

— Мы можем поехать на Береговую сейчас, — сказал Роман. — Или утром, с понятыми и участковым.

— Утром там может не быть ничего, кроме закрытой двери и человека, который уже вывез коробки.

— А сейчас там может быть человек, который ждёт нас с той стороны замочной скважины.

Лада посмотрела на него. Он не спорил и не подталкивал — просто стоял под дождём, не подняв воротник, и ждал, пока она решит сама.

— Седьмой дом, — сказала она. — Но мы не входим. Мы смотрим, что там за дверью, кто приходит и уходит, и снимаем это на телефон. Если внутри кто-то есть, вызываем полицию и стоим на улице.

— Согласен.

— И ещё одно. — Лада открыла папку и вынула конверт. — Карточку я оставлю у себя. Не потому, что не доверяю. Потому что если нас остановят, у нас должно быть две разные вещи в двух разных руках.

Роман взял акт, сложил его во внутренний карман и застегнул молнию.

— Тогда идём. Пока дождь не смыл царапины на замке.

Они пошли вдоль улицы, мимо витрины с погасшей вывеской, мимо урны, из которой торчал чей-то зонт с вывернутыми спицами, и Лада считала шаги, потому что считать было проще, чем думать о доме номер семь, где их никто не ждал и где, возможно, их уже ждали.

Дом номер семь стоял в глубине двора, за низкой оградой, и его фасад терялся в темноте, будто кто-то стёр его влажной тряпкой. Над входом висел фонарь — тот самый, забытый, с треснувшим плафоном, — и не горел. Свет был только на втором этаже: одно окно, занавешенное до половины, отбрасывало на мокрый асфальт жёлтый прямоугольник.

— Видишь? — Роман кивнул на окно.

— Вижу. — Лада остановилась под тополем, с которого на плечи сыпались крупные капли. — Кто-то там есть. Или забыл выключить.

— Свет включён в девять вечера. В доме, который, по словам Гущина, пустует с апреля.

Она достала телефон, но снимать пока было нечего: окно, ограда, чёрная полоса водосточной трубы. Сделала два кадра — просто чтобы зафиксировать время, — и убрала телефон в карман, поближе к телу, чтобы не намок.

Они простояли минут десять. Дождь то усиливался, то стихал, и в паузах слышно было, как где-то за домом капает в жестяную бочку — ровно, как метроном. Лада начала считать удары и остановилась на тридцати семи.

Калитка скрипнула.

Она не успела ничего сказать — Роман уже отступил на полшага в тень ограды и положил ладонь ей на локоть. Из калитки вышел мужчина в тёмной куртке без капюшона, с непокрытой головой, и дождь сразу пригладил ему волосы. В руках он нёс картонную коробку, обхватив её двумя руками, как несут что-то тяжёлое и хрупкое одновременно. За ним, придерживая дверь плечом, вышла женщина в плаще. Она что-то сказала ему вполголоса — Лада не разобрала слов, только интонацию, — и мужчина коротко кивнул, не оборачиваясь.

— Снимай, — прошептал Роман.

Лада уже держала телефон. Мужчина поставил коробку на заднее сиденье старой серой машины, припаркованной у самой калитки, и захлопнул дверцу. Номерной знак блеснул в свете уличного фонаря на углу — она успела поймать три цифры и букву, прежде чем машина тронулась и ушла в сторону моста, мимо витрины с погасшей вывеской.

Женщина осталась стоять у калитки. Постояла, глядя вслед машине, потом вернулась в дом. Свет на втором этаже погас.

— У нас есть номер, — сказала Лада. — Частично.

— И у нас есть женщина, которая живёт в доме, где, по документам, никто не живёт. — Роман вынул из кармана сложенный акт, но разворачивать его под дождём не стал. — И коробка. Такая же, как в перечне.

— Не такая же. Похожая. — Лада прикусила губу. — Я не буду говорить «та же», пока не увижу маркировку.

— Хорошо.

Они перешли улицу — не к дому, а к соседнему подъезду, где под козырьком горела лампочка и можно было спрятаться от воды. На первой скамейке сидела женщина в вязаной кофте поверх халата и держала на коленях поводок с маленькой дрожащей собакой.

— Простите, — сказала Лада. — Вы не знаете, кто живёт в седьмом доме?

Женщина подняла голову медленно, будто вопрос ей задавали уже не в первый раз и она устала отвечать одно и то же.

— Никто не живёт. Хозяйка померла в позапрошлом году. Сын приезжает. Редко. — Она подтянула поводок. — Вот сейчас, видать, приезжал. Вы из полиции, что ли?

— Из архива, — сказала Лада, и это было почти правдой.

— А-а. — Женщина потеряла интерес и отвернулась к дождю.

— А давно сын приехал? — спросил Роман.

— Да с неделю уже. Каждый вечер свет горит. — Она помолчала. — Только я его раньше не видела. Хозяйкин-то сын вроде в другом городе жил. Может, и он. Может, и не он.

Лада поблагодарила и отошла к стене. Сердце стучало чаще, чем следовало, и она злилась на себя за это — за то, что чужая полуправда так легко превращается в её собственную надежду.

— С неделю, — сказала она тихо. — Ровно с того дня, как из архива пытались вывезти коробки.

— Совпадение, — сказал Роман. — Или нет. Но номер машины у нас есть.

— Три цифры и буква. Этого мало.

— Для базы — мало. Для человека, который ею пользуется, — нет.

Лада открыла папку, которую держала под курткой, чтобы не намокла, и вынула конверт. Внутри лежала карточка — плотная, с чуть загнутым углом, похожая на старый читательский билет. На ней стояло имя и номер, и номер был тот самый, который она уже видела в перечне из второй коробки. Она смотрела на него, и в голове медленно, как вагонетка в гору, поднималась одна мысль.

— Роман.

— Что?

— Этот номер. Я видела его в перечне. И на обложке папки, которую мне дали сегодня утром. — Она подняла глаза. — Я думала, это номер дела. А это не номер дела.

— А что?

— Это читательский номер. — Лада повернула карточку к свету. — Человек, который брал документы в архиве. Тот, кто имел доступ к свидетельству раньше нас.

Роман молчал. Дождь барабанил по козырьку, собака на скамейке взвизгнула и затихла.

— Значит, мы искали того, кто вывез коробки, — сказала Лада, — а надо было искать того, кто их читал.

— И он только что уехал на серой машине, — сказал Роман.

— Или не он. — Лада убрала карточку обратно в конверт. — Но если я права, то у нас впервые за все это время есть имя, которое можно проверить. Не догадка. Имя.

Она посмотрела на тёмное окно седьмого дома и вдруг отчётливо поняла, что утром здесь может не остаться ни коробок, ни женщины в плаще, ни следов на замке. Только закрытая дверь и соседка, которая опять скажет, что сын приезжает редко.

— Мы не будем ждать до утра, — сказала она. — Поедем в дежурную часть сейчас. Номер машины, время, приметы. Пусть зафиксируют. Даже если это ничего не даст — это будет не наша частная догадка, а заявление.

Роман кивнул и достал ключи, и они пошли к машине, а над домом номер семь так и не зажёгся забытый фонарь, и в его треснувшем плафоне стояла вода.

Глава 2. Две подписи на бумаге

В дежурной части пахло мокрыми куртками, дешёвым мылом и разогретым пластиком от старого обогревателя. За стеклом сидел мужчина в форме, листал журнал и время от времени поднимал глаза на Ладу с Романом, будто пытался понять, зачем двое взрослых людей приехали в такую погоду не ссору оформлять и не заявление о краже.

Роман положил на стойку ключи, но не сел.

— Нам нужно зафиксировать автомобиль, — сказал он. — Серый универсал, предположительно «Форд Фокус», номер… — Он назвал цифры, сверяясь с заметкой в телефоне. — Видел его у дома семь в двадцать два тридцать восемь. Водитель — мужчина, лет сорока, тёмная куртка, без головного убора.

— Предположительно? — переспросил дежурный.

— Номер записан не полностью.

— Тогда это не номер.

Лада достала блокнот.

— Запишите хотя бы ориентировку, время и адрес. Мы не утверждаем, что машина связана с преступлением. Мы сообщаем обстоятельства, которые могут иметь значение для проверки архивного дела.

Дежурный вздохнул, но журнал придвинул. Роман назвал адрес, приметы, направление движения. Лада добавила, что из дома могли вынести документы и что одна из квартир заперта снаружи, хотя хозяйка обычно не уезжает по ночам. Последнее она не стала превращать в обвинение: соседские привычки не были доказательством.

Когда дежурный начал переписывать данные, Роман достал из внутреннего кармана плоский коричневый конверт.

— Есть ещё одно.

Лада посмотрела на него.

— Ты говорил, что у тебя только номер машины.

— Я сказал, что этого достаточно для начала.

— Роман.

Он не отвёл взгляда, но пальцы на конверте сжались так, что бумага тихо хрустнула.

— Это копия свидетельского объяснения. Независимого. Человека, который видел, как из архива выносили коробку в день, указанный в перечне.

Дежурный поднял глаза.

— Оригинал где?

— У него.

— У кого?

— У Сергея Антоновича Вершинина. Бывший техник городской типографии. Объяснение он дал два года назад, когда проверяли пропажу оборудования. В материалах его нет. Я сохранил копию.

Лада медленно повернулась к нему.

— Ты сохранил копию документа, имеющего отношение к свидетельству, и не сказал мне?

— Я не знал, имеет ли.

— Но прочитал.

— Да.

— И решил проверить сам.

— Да.

В его ответе не было оправдания, и оттого он прозвучал хуже. Роман положил конверт на стойку, но не раскрыл его.

— Почему сейчас? — спросила Лада.

Он на секунду посмотрел на дежурного, потом на неё.

— Потому что сегодня увидел человека, которого Вершинин описывал. И потому что понял: если снова промолчу, это будет уже не осторожность.

Лада забрала конверт. Бумага была сухой, краешек — загнутым от долгого хранения. На лицевой стороне стояла дата: двенадцатое октября, два года назад. Ни номера дела, ни фамилии получателя. Внутри оказалась копия на трёх листах, сделанная неровно: нижняя часть второго листа уходила в тень, а на последнем не хватало подписи.

Она прочитала первый абзац. Вершинин сообщал, что вечером двенадцатого октября находился у служебного входа типографии, расположенной через дорогу от старого архивного корпуса. Около девяти часов видел мужчину в серой куртке, который выносил из здания узкую картонную коробку с красной полосой. Мужчина остановился у фонаря, поставил коробку на землю и разговаривал по телефону. Затем к нему подъехал серый универсал.

Лада перечитала дату.

— В перечне стоит пятнадцатое октября.

— В перечне — дата регистрации, — сказал Роман.

— Нет. — Она перевернула копию. — Вот здесь указано: «получено пятнадцатого». А Вершинин видел вынос двенадцатого. Значит, коробка могла покинуть архив раньше, чем мы считали.

— Или он ошибся.

— Поэтому мы проверим.

Дежурный взял лист, не касаясь текста пальцами.

— Вершинин сейчас где?

Роман назвал улицу.

— Я звонил ему час назад, — добавил он. — На его номер никто не ответил.

Лада подняла голову.

— Вы уже звонили?

— Да.

— До того как приехать сюда?

— Я хотел понять, жив ли он и готов ли говорить.

— И что он сказал?

— Он не ответил. Я позвонил соседке, и она сказала, что Сергей Антонович уехал утром.

— Куда?

— Не знает.

Дежурный записал адрес.

— Если свидетельство настоящее, привезите оригинал или попросите Вершинина явиться. Саму копию я приобщу к вашему обращению, но без источника это пока справочная информация.

— Источник есть, — сказала Лада. — Просто сейчас он недоступен.

— Тогда ищите доступным способом.

Сухая фраза закрыла разговор, но не дело. Дежурный поставил время под записью и протянул Роману ручку.

— Подпишите, что сообщили лично.

Роман взял ручку. Перед тем как поставить подпись, он вдруг спросил:

— Если свидетель откажется от своих слов?

— Его право.

— А если на него надавили?

Дежурный посмотрел на него уже внимательнее.

— Тогда принесите факты давления.

Роман подписал.

На улице дождь стал мельче, но холоднее. У крыльца вода стекала по металлическому поручню, и под фонарём блестели следы грязи. Лада не пошла к машине сразу.

— Ты знал Вершинина лично?

— Встречался по работе.

— Где?

— В типографии. Когда проверяли старые регистрационные бланки.

— Почему его объяснение оказалось у тебя?

Роман закрыл машину, хотя они ещё не сели.

— Я снимал копии с материалов внутренней проверки.

— С разрешения?

— Нет.

— Тогда это и есть твой риск?

Он посмотрел на тёмные окна дежурной части.

— Не только. В объяснении есть фраза, которой нет на копии.

— Откуда ты знаешь?

— Я видел оригинал.

— Что там было?

Роман достал телефон, открыл фотографию и повернул экран к Ладе. Снимок оказался старым, зернистым. На нём виднелся край листа, подпись и часть рукописной приписки внизу.

Лада приблизила изображение.

«Мужчина назвал его по имени — Аркадий».

— Кто такой Аркадий? — спросила она.

— Вот этого я не знаю.

— А почему ты вырезал эту строку из копии?

— Я не вырезал. Копию делал не я.

— Где оригинал?

— У Вершинина был. Я видел его два года назад, когда вернул материалы.

Лада снова посмотрела на фотографию. Внизу, под напечатанным текстом, проступала дата: пятнадцатое октября, двадцать один час десять минут.

— Это объяснение написано не двенадцатого, — сказала она. — Его составили пятнадцатого.

— Свидетель мог видеть двенадцатого, а прийти позже.

— Мог. Но тогда он должен был сказать это прямо. А в копии написано: «в тот же вечер». Какой именно вечер?

Роман молчал.

В этом противоречии не было красивой тайны. Только три даты, чужая подпись и человек, который, возможно, уже понял, что слишком много увидел. Лада убрала телефон его рукой.

— Едем к Вершинину.

— Если квартира пустая?

— Проверим, кто видел его последним. И ты больше ничего не будешь держать при себе.

— Согласен.

— Не обещай. Покажи.

Роман открыл пассажирскую дверь, дождался, пока она сядет, и только потом обошёл машину. Прежде чем включить двигатель, Лада внесла в блокнот новый источник: копия объяснения Вершинина, переданная Романом Лавровым в дежурной части в двадцать три часа двенадцать минут; подтверждает, что свидетель видел вынос коробки не позднее двенадцатого октября, но содержит несовпадение дат составления и подписи.

Она закрыла блокнот, и машина тронулась в сторону старого типографского квартала, где в пустой квартире Сергея Антоновича Вершинина их уже ждала первая проверка того, кто именно боялся этого свидетельства.

У старого типографского квартала дождь стал мельче, но от этого не тише. Он шуршал по крыше машины, цеплялся за дворники и стекал с кирпичных стен в чёрные полосы. Роман свернул во двор между бывшей наборной мастерской и домом с облупленной вывеской «Ремонт обуви». В глубине горело одно окно — на втором этаже.

— Это его квартира? — спросила Лада.

— По адресу из старой карточки. Двадцать семь, второй этаж. Я был там два года назад, когда возвращал материалы.

— Ты видел саму квартиру или только дверь?

— Дверь. Вершинин принял папку на лестнице.

Роман заглушил двигатель. Они вышли под дождь. В подъезде пахло мокрой штукатуркой и чьим-то поздним ужином. Домофон не работал: на месте кнопок торчали пустые гнёзда, а входную дверь удерживал деревянный клин. Лада задержалась у почтовых ящиков, сверяя номера на потемневших табличках.

На двадцать седьмой была наклеена узкая полоска бумаги с фамилией «Вершинин». Бумага отсырела по краям, но фамилия читалась.

Роман постучал. Сначала костяшками, потом ладонью, не сильно. Из-за двери не донеслось ни шагов, ни движения замка.

— Сергей Антонович? — позвал он.

Лада подняла руку, останавливая его.

— Не надо звать его снова. Если там кто-то есть, мы только напугаем.

Они подождали. На лестничной площадке скрипнула дверь напротив. Показалась женщина в тёмном домашнем кардигане. Она держалась за перила и смотрела на них настороженно.

— Вы к Сергею Антоновичу? — спросила она.

— Да, — ответила Лада. — Мы из архива. Хотим уточнить несколько вопросов по старым материалам. Вы знаете, дома ли он?

Женщина осталась на месте.

— Не знаю. Давно его не видела.

— Когда именно?

— Неделю. Может, больше.

Роман чуть повернул голову к Ладе. Она достала блокнот, но пока не стала писать.

— Вы соседка?

— Дверь напротив. Только мы не общались почти.

— А раньше видели, когда он уходил или возвращался?

Женщина поджала губы.

— Иногда. Он тихий. Всегда здоровался.

— Мы пытаемся установить, кто видел его последним, — сказала Лада. — Это важно. Ничего от вас не требуют, и мы не просим делать выводы. Только рассказать, что вы заметили.

Женщина посмотрела на дверь Вершинина. За ней по-прежнему было тихо.

— В прошлый четверг он вышел поздно. Без пальто, в одной рубашке. Я как раз мусор выносила. В руках у него была папка, коричневая такая. Он всё оглядывался.

— Вы запомнили день недели? — спросила Лада.

— Потому что в четверг у меня сын забирает внучку с занятий. Я тогда ждала звонка и смотрела на часы. Было без десяти девять.

— Он куда пошёл?

— Вниз. На улицу. Я не следила.

— С кем-нибудь говорил?

Женщина замялась. Потом отвела глаза.

— У подъезда стоял мужчина. Не наш. Тёмная куртка, капюшон. Сергей к нему подошёл. Тот назвал его… — Она осеклась.

Лада не торопила.

— Назвал по имени? — спросил Роман.

— Не знаю. Я услышала «Аркадий». Или «Аркадьевич». Они говорили тихо. Потом Сергей отдал ему папку.