Квартира, которой нет

Нина повела их не к лестнице, а в комнату домоуправа. У двери к ним присоединился Арсений. Там она отодвинула металлический шкаф, за которым обнаружилась низкая дверца. Вера знала о ней: за дверцей начинался технический короб с трубами, к которому сантехники обращались раз в несколько лет. Нина открыла навесной замок, включила свет.

— Коробку нашла за трубой, — сказала она. — В конце прошлой недели. Пришла проверить, не течёт ли стояк. Увидела край картона. Сначала подумала, что это старая упаковка.

— Почему не выбросили? — спросила Лада.

— Потому что на крышке было написано «Савельевы». Я решила, что коробка Тамары Петровны. Хотела спросить, когда встречу. И решила, что не имею права разбирать содержимое без неё.

Тамара посмотрела на низкий проём.

— Здесь раньше хранили хозяйственные вещи?

— Иногда. Но ключ от этого замка у меня появился уже после пожара. Дверцу тогда никто не запирал.

Арсений, всё это время державшийся чуть поодаль, наклонился к проёму, не переступая порог.

— На полу пыль нарушена только у трубы и возле коробки, — сказал он. — Следов волочения не вижу. Но это ничего не говорит о том, сколько она там стояла.

Он говорил спокойно, без той уверенности, которая обычно звучала в голосе людей, привыкших давать объяснение прежде, чем закончат осмотр. Вера поймала себя на том, что ждёт от него оценки: заметил ли он то же, что и она. Потом напомнила себе, что его внимание не было обещанием разделить её вывод.

— Кто-нибудь, кроме вас, мог войти? — спросила Лада.

— У мастеров есть доступ, если случается авария. Но тут месяцами ничего не ломалось. Я не могу ручаться, что никто не заходил.

— И правильно, что не ручаетесь, — сказала Лада.

Нина приняла эти слова, не улыбнувшись.

Тамара Петровна остановилась перед проёмом. Её пальцы сжали ремешок сумки.

— Мать говорила, что вернулась туда один раз. Но я думала, она имеет в виду квартиру. Она могла заходить через эту дверцу?

— Не знаю, — ответила Вера. — Проём, который мы видели между этажами, находится дальше. Этот короб соединяется с коммуникациями, но мы не проверяли, куда именно.

— Значит, записка могла относиться к другому месту, — произнесла Тамара.

— Могла, — согласилась Лада. — Пока мы не увидим дверь и документы, это только версия.

Вера открыла фотографии, сделанные возле коробки, и приблизила снимок внутренней крышки. На полоске бумаги проступали вдавленные следы от того, что когда-то лежало сверху. Она увеличила изображение. Несколько линий складывались в цифры, но различить их было нельзя.

— Здесь могла быть ещё одна запись, — сказала она.

— Не трогайте листок, — предупредила Лада. — Позже его снимет специалист. С масштабной линейкой и нормальным освещением.

— Я ничего не собиралась трогать.

— Знаю. Но вы уже смотрите так, будто цифры обязаны объяснить всё остальное.

Вера убрала телефон. Замечание было справедливым, и именно поэтому задело. Она не стала отвечать.

Из соседней комнаты донёсся короткий звонок. Нина вышла и вернулась с аппаратом внутренней связи.

— Матвей, — сказала она, глядя на экран.

Вера подняла голову.

— Ответьте.

— Ты где? — голос брата прозвучал резко, с помехами. — Я у двери. Тут Лада сказала, что вскрытия сегодня не будет, а теперь никто не берёт трубку.

— Мы в комнате домоуправа. Не вскрываем ничего.

— Тогда я поднимусь.

— Подожди, — вмешалась Лада. — Тамара Петровна должна решить, кто будет присутствовать дальше.

Пауза затянулась. Вера услышала, как брат втянул воздух.

— Я не собираюсь ничего вскрывать, — сказал Матвей. — Хочу увидеть, что вы нашли. Это технический короб, и я знаю, как его проверить без того, чтобы разворотить стену.

Тамара посмотрела на Ладу.

— Я не против, если он осмотрит коробку снаружи. Но к двери пусть не подходит.

— Согласен, — отозвался Матвей в динамике.

Когда он вошёл, на его рукаве темнело пятно машинного масла. Вера заметила ещё и полоску гипсовой пыли на запястье.

— Ты был в подвале? — спросила она.

— Менял прокладку у стояка. Ничего интересного.

Он не взглянул на сестру, пока не подошёл к проёму. Осмотрел дверцу, замок, отколотую краску. Затем присел возле коробки, но рук не протянул.

— Эту дверцу недавно открывали, — сказал он.

Нина Савельевна напряглась.

— Я открывала.

— Не про тебя. Замок старый, а вокруг скобы свежая царапина. Не сегодняшняя, но и не многолетняя.

— Почему ты решил, что не сегодняшняя? — спросила Лада.

— Края уже потемнели. Пару дней, может, неделю. Точнее не скажу.

— Ты видел это раньше?

Матвей выпрямился и наконец посмотрел на Веру.

— В подвале лежит старая скоба от такой же двери. Я её вчера выкинул.

— Зачем? — спросила Нина.

— Потому что она валялась на полу возле щита, мешала пройти. Я не знал, что вам понадобятся её фотографии.

Лада не повысила голоса:

— Ты не должен был её выбрасывать?

— Теперь понимаю.

Вера ощутила, как внутри поднимается раздражение. Не на него одного — на собственную поспешность, на то, что они разговаривали об аккуратном осмотре, пока важная мелочь уже исчезла.

— Где именно она лежала? — спросила она.

— У щита, напротив трубы. Я отнёс металл в контейнер для лома. Он ещё во дворе.

Лада посмотрела на часы.

— Никто ничего не трогает. Я зафиксирую место и составлю запись. Матвей, вы покажете нам контейнер, но доставать скобу будете только по нашей просьбе.

— Ладно.

Вера ждала, что он добавит что-нибудь резкое, но Матвей лишь кивнул. Впервые за день он не спорил с её осторожностью и не пытался вырвать решение у неё из рук. Однако находка изменила их исходное положение: к закрытой двери вёл не только старый след, но и, возможно, недавнее вмешательство. А значит, прежде чем искать бумаги за стеной, им предстояло выяснить, кто и когда трогал замок.

Во дворе пахло мокрым железом и пылью. Контейнер для лома стоял у стены под водосточной трубой; на крышке блестели редкие капли, хотя дождь закончился ещё утром. Матвей остановился в нескольких шагах.

— Вот здесь. Я бросил скобу сверху, не копался.

Лада достала телефон.

— Сначала сниму контейнер и место вокруг. Потом запишу, кто и когда будет что-то делать.

— Ясно, — сказал Матвей.

Он не выглядел обиженным. Скорее уставшим; пятно масла на рукаве теперь казалось темнее, почти чёрным. Вера поймала себя на желании сказать, что он не виноват в том, что не знал о значении скобы, — и промолчала. Сочувствие не должно было становиться оправданием, как и её раздражение не давало права назначать виноватого.

Тамара Петровна осталась у подъезда. Она смотрела на контейнер, но держалась так, будто пришла сюда не ради металла, а чтобы убедиться: никто не попытается унести её бумагу.

— Вы уверены, что это была именно скоба? — спросила она.

— П-образная, с двумя отверстиями. От замка или накладки, — ответил Матвей. — Я решил, что её сняли с какой-то двери.

— А вы не спросили, откуда она? — сказала Нина Савельевна.

— Не спросил. У меня тогда тек стояк, а в подвале проход был заставлен. Я убрал железку, чтобы никто не наступил.

Нина отвела взгляд. Вера заметила, как та сжала ключи в кулаке: связка тихо звякнула.

Лада закончила фотографировать и повернулась к Матвею.

— Покажите, где лежал лом. Только тот верхний слой, который не надо разбирать.

Матвей подошёл к контейнеру сбоку, не наклоняясь через край. Лада сняла его руку на видео, затем попросила указать, куда именно он бросил скобу. Он показал на смятый лист оцинковки и кусок старой решётки. Скобы сверху не было.

— Может, её сдвинули, — сказал он. — Контейнер опорожняли?

— Когда последний раз? — спросила Вера.

— Вчера утром приезжал грузовик. Но я бросил скобу после обеда.

— Кто-нибудь мог забрать металл после тебя?

Матвей оглянулся на двор. У ворот мальчишка катил велосипед, подняв ноги над лужей; из открытого окна первого этажа доносился приглушённый телевизор.

— Любой, кто проходил мимо. Контейнер не запирается.

— Значит, мы не можем утверждать, что скобу кто-то специально забрал, — сказала Лада. — И нельзя считать её доказательством вмешательства, пока не найдём ещё что-то.

— Я и не утверждал, — ответил Матвей. — Сказал только, где оставил.

Вера посмотрела на него. Прямота далась ему явно не легче, чем ей — отказаться от вопроса, который уже крутился на языке: кто именно мог знать о двери? Она кивнула, принимая не вывод, а границу того, что они пока могли сказать.

— Но мы знаем, что замок открывали недавно, — произнесла она. — Это отдельный факт.

— Если царапина действительно свежая, — поправила Лада. — Матвей оценил её на глаз. Нужны снимки крупным планом и человек, который умеет датировать следы точнее.

— Такой человек у меня есть, — сказал Арсений.

Он стоял у калитки, держа в руке тонкую папку. Вера не услышала, как он вошёл во двор. Его взгляд задержался на контейнере, потом перешёл к лицу Матвея.

— Я не буду осматривать замок без согласия жильцов и без Лады, — добавил он. — Но могу сфотографировать повреждение с масштабной линейкой. Потом передать снимки эксперту. Без изъятия, пока не будет решения, как это оформить.

— Ты пришёл один? — спросила Вера.

— Да. Вызова не было, но ты написала, что нашёлся возможный след инструмента. Я решил, что лучше уточнить, нужна ли помощь. Если нет — уйду.

Он не посмотрел на дверь, будто заранее показывал, что не собирается приближаться без разрешения. Вера вдруг поняла, что он не предлагает ей решение. Оставляет возможность отказать.

— Нужна, — сказала она. — Но сначала спроси Тамару Петровну.

Арсений повернулся к ней.

— Вы согласны на фотографирование замка? Ничего не трогать, дверь не открывать. Снимки останутся у Лады, а копию получу я для консультации.

Тамара помедлила.

— Если Лада будет рядом.

— Буду, — сказала адвокат.

— Тогда согласна.

Арсений раскрыл папку и вынул прозрачный пакет с бумажной линейкой. Его движения были привычными и сдержанными, без той особой сосредоточенности, которая превращает любой предмет в улику заранее. Он попросил Матвея не идти с ними, и тот остался у контейнера.

Пока Вера, Лада и Арсений возвращались в дом, Нина Савельевна догнала их на крыльце.

— Я должна сказать кое-что о ключах, — произнесла она.

Вера остановилась.

— О каких именно?

— У меня есть старый журнал выдачи. Не официальный, мой. После пожара я записывала, кому передавали ключи от технических помещений. Не все записи сохранились.

— Вы говорили, что не знаете, у кого был ключ от этой двери.

— Я сказала, что не помню, чтобы его выдавали. Это не одно и то же.

Лада ничего не ответила, только достала телефон и включила диктофон.

Нина посмотрела на красную точку записи и всё же продолжила:

— Несколько лет назад ключи от нижних технических дверей просил бывший электрик. Сказал, что проверяет проводку после скачков напряжения. Я дала ему связку на один вечер. Он вернул утром. Я внесла это в журнал, но фамилию не записала.

— Почему? — спросила Вера.

— Потому что тогда он был не нанятым электриком, а сыном жильца. Я не хотела, чтобы его мать получила неприятности из-за того, что он помогал по дому без договора.

Вера не спросила, о ком речь. Пока они не видели записи, имя оставалось только воспоминанием Нины. А воспоминание, даже искреннее, не становилось доказательством.

— Вы покажете нам журнал, — сказала Лада. — Не отдавая его из рук, если не хотите. Сначала мы зафиксируем страницы.

Нина кивнула. Вера заметила, что та больше не прячет ключи в ладони. Но облегчения на её лице не было.

За дверью между этажами по-прежнему ждала квартира, которой не существовало на планах. А теперь рядом с ней появилось новое направление поиска — не имя виновного, а запись, которую Нина слишком долго боялась открыть.

Глава 2. Три версии прошлого

Нина не пошла за журналом сразу. Сначала она поднялась к себе, предупредив, что записи лежат в нижнем ящике письменного стола и что достанет их сама. Лада осталась у двери, не настаивая. Вера спустилась на площадку между вторым и третьим этажами и остановилась напротив тёмного прямоугольника.

Теперь, когда она знала, где смотреть, дверь казалась почти очевидной. Узкая створка, выкрашенная той же серой краской, что и стены, без ручки и без номера. По краям краска легла неровно, будто её наносили не на стену, а на дерево. Вера поднесла ладонь, не касаясь.

— Ты тоже думаешь, что её стало видно только после того, как мы узнали о ней? — спросил Арсений.

Он стоял ступенью выше. В руках у него была рулетка, в нагрудном кармане куртки торчал карандаш.

— Я думаю, что вчера здесь была ниша, а сегодня я вижу дверь, — ответила Вера. — Это не одно и то же.

Арсений кивнул, словно она сказала что-то важное не о стене, а о себе.

— Давай измерим.

Он приложил рулетку к выступу стены и начал с площадки. Вера достала блокнот. Точные размеры были полезнее впечатления, хотя впечатление никуда не исчезало: на узкой лестнице было трудно представить, что за стеной помещается целая комната. Но дом строили на месте архивного корпуса, и планировки здесь менялись не раз. Иногда старые помещения урезали, иногда закладывали, иногда оставляли между этажами проходы для труб и кабелей.

— Ширина лестничного марша — метр двадцать шесть, — сказал Арсений. — Площадка — метр сорок. Если за этой стеной есть помещение, оно не может быть глубоким. Иначе мы бы увидели выступ на плане этажа.

— На каком плане?

— На том, который я запросил у управляющей организации. Они прислали копию технического плана, не архивный оригинал. Я ещё сверю с пожарной схемой.

— Значит, пока мы знаем только то, что на копии помещения нет.

— Именно.

Он не сказал «квартиры нет». Вера оценила эту осторожность.

На втором этаже хлопнула дверь. Из неё вышла женщина лет пятидесяти в домашнем кардигане, прижимая к груди связку ключей. Она увидела их возле стены и задержалась.

— Опять вы здесь?

— Мы проверяем старую конструкцию, — ответил Арсений. — Вы давно живёте в доме?

— С девяносто восьмого года. А что?

Вера представилась и спросила, помнит ли та, что раньше находилось за этой стеной.

Женщина посмотрела на серую краску, потом на Веру, будто решала, шутит ли та.

— Там кладовка была. Не у жильцов, домовая. Веник, ведро, соль от гололёда. Потом пожарные всё закрыли.

— После пожара 2004 года? — уточнила Вера.

— А когда же ещё? После того пожара полдома по углам разбрелось. Мы с мужем ночевали у сестры. Вернулись — тут уже всё иначе было. Только кладовка никуда не делась, её просто заколотили.

Лада, поднявшаяся по лестнице с папкой, остановилась рядом.

— Вы видели её изнутри?

— Конечно. Нина Савельевна ключ давала, когда трубы подмело. Там кран перекрывался. — Женщина резко посмотрела на дверь. — А вы чего спрашиваете? Опять хотят жильцов выселять?

— Никого не собираются выселять, — сказала Лада. — Мы пока устанавливаем, что это за пространство и кому оно принадлежит.

— Вот это «пока» мне не нравится.

— Понимаю, — ответила Лада без улыбки. — Если появится документ, который затрагивает ваши права, вы его увидите до того, как кто-либо начнёт что-то решать.

Женщина прищурилась, затем назвала своё имя — Марина Ильинична — и добавила, что может найти старую фотографию. На ней, кажется, был виден этот участок лестницы после ремонта. Она ушла к себе, но ключи в её руке звякали уже тише.

Арсений свернул рулетку.

— Кладовка с краном. Если память верная.

— А если нет?

— Тогда мы найдём противоречие. Это не одно и то же, что доказать, будто она врёт.

Вера записала слова Марины Ильиничны отдельно от замеров. Свидетельство, дата, возможный источник проверки. Она старалась не превращать человеческую уверенность в факт, особенно когда та звучала убедительно.

С лестницы донеслись быстрые шаги. Поднялся Матвей, сжимая в руке телефон. На рукаве его толстовки белела полоска гипсовой пыли.

— Мне сказали, вы ищете человека, который знает старые трубы. Это правда?

— Пока нет, — ответила Вера. — А почему ты спрашиваешь?

— Потому что я помню эту стену. Когда мне было лет десять, тут стояла конторская мебель. Не кладовка. Шкаф с выдвижными ящиками, и Нина Савельевна запрещала его трогать. Там были карточки жильцов.

Марина Ильинична, уже вернувшаяся к своей двери, усмехнулась.

— Не было тут никаких карточек. Ты всё перепутал. В доме всегда стояли вёдра.

Матвей вспыхнул.

— Я не перепутал.

Вера подняла руку, останавливая его прежде, чем спор стал громче.

— Ты помнишь сами ящики или то, что тебе говорили о них?

— Сами. Я помогал Нине Савельевне переносить бумаги. После пожара, когда архив разбирали.

— Когда именно?

Он задумался.

— Не знаю. Может, в две тысячи пятом. Я был маленький. Отец был занят ремонтом, а мама… — Матвей оборвал фразу и сунул телефон в карман. — Неважно. Там были карточки, и кто-то потом велел их убрать.

Лада не стала спрашивать, кто именно велел. Вера тоже не стала. В памяти Матвея были детали, но дата расплывалась; в памяти Марины Ильиничны — дата возвращения домой, но неясно было, видела ли она помещение после ремонта. Две версии не складывались, однако и не уничтожали одна другую.

— Я принесу ту фотографию, — сказала Марина Ильинична, уже без прежней резкости. — Если найду.

Матвей посмотрел ей вслед.

— Она не хочет, чтобы здесь что-нибудь меняли.

— Это мы уже поняли, — сказала Лада. — И пока никто ничего не меняет.

Арсений присел у нижнего края стены. Там, где краска облупилась над плинтусом, проступала узкая тёмная линия.

— Это не похоже на шов в штукатурке.

Он осторожно провёл пальцем рядом, не касаясь отслаивающегося края.

— На чём похоже? — спросила Вера.

— На край старой дверной коробки. Но нужно подтвердить. Могли заложить проём, а могли просто плохо заделать трещину. Я не буду угадывать.

Он сфотографировал участок рядом с рулеткой для масштаба и переслал снимок себе. Вера заметила, как спокойно он обращался с неопределённостью: не прятал её за уверенным голосом и не отдавал ей всю власть.

Из квартиры Нины Савельевны донёсся щелчок замка. Та появилась на лестнице с плотной тетрадью в руках, прижатой к животу.

— Я нашла журнал, — сказала она. — Но сперва хотела бы уточнить одну вещь. Если там будет имя, это не значит, что тот человек что-то сделал.

— Не значит, — ответила Вера.

— И если там будет ошибка, вы не станете называть её намеренной.

Лада посмотрела на тетрадь.

— Мы сначала зафиксируем запись и проверим, что можно проверить. Имена не будут выводиться в разговоры с жильцами без оснований.

Нина передала журнал Вере, но пальцы разжала не сразу.

Тетрадь была в потёртой зелёной обложке. На корешке выцвело «Технические ключи». Вера положила её на широкие перила, раскрыла на нужной странице, а Лада достала телефон и включила запись только после того, как Нина дала согласие.

В строке за октябрь 2006 года значилось: «Нижняя связка. Проверка кабельного короба и закрытой кладовой». Ниже — короткая приписка другим почерком: «Доступ к архивным ящикам, по просьбе администрации. Один вечер». Подписи не было.

Вера перечитала запись, стараясь не торопиться.

— Вы помните, чья рука? — спросила она.

Нина наклонилась над страницей.

— Первая моя. Приписка не моя. Я тогда ещё не знала, что именно открывали.

Матвей подался ближе, но не коснулся журнала.

— Архивные ящики, — произнёс он. — Значит, я не выдумал.

— Значит, в тот вечер кто-то получил доступ к ящикам, — сказала Вера. — А где они стояли и что в них хранилось, запись не объясняет.

— И кто попросил доступ, тоже не объясняет, — добавила Лада. — Пока это полезная зацепка, не ответ.

Сверху потянуло холодным воздухом. На лестнице не было открытого окна; узкая дверь между этажами оставалась неподвижной, но где-то за стеной простучала труба. Арсений поднял голову, прислушался, затем посмотрел на свои замеры.

— Возможно, полость связана со старым техническим переходом. Завтра я сравню планы пожарной охраны и обмеры здания. Если переход есть, он должен где-то выходить. Если его нет, придётся искать другое объяснение.

Вера закрыла журнал, не выпуская из виду незаполненную строку с датой возврата ключей. Дверь за серой краской не стала понятнее, но теперь у неё была история, которая не принадлежала одному человеку: кладовая Марины Ильиничны, ящики Матвея, доступ из записи Нины. Ни одна версия ещё не победила. И впервые дом номер семь ответил на вопрос не новым шорохом, а строчкой, которую можно было проверить.

Утром Вера разложила на кухонном столе три листа: копию журнала Нины Савельевны, схему лестничных пролётов, которую Арсений принёс из муниципального архива, и чистую страницу в блокноте.

На ней она написала: «Что помнят жильцы» — и провела вертикальную черту. Справа вывела: «Что подтверждено документами».

— Если мы будем записывать всё подряд, получится не расследование, а собрание страшных историй, — сказала Лада, наливая себе остывший чай.

— А если не записывать, мы заранее решим, что люди путают, — возразил Матвей.

Он сидел на подоконнике, хотя Вера уже дважды просила так не делать. Колено у него дёргалось, ботинок постукивал по стене.

— Я не решаю, что они путают. Я хочу понять, где память, а где след.

Арсений, склонившийся над планом, поднял глаза.

— Это одна и та же работа, только с разных сторон. Воспоминание помогает задать вопрос. Документ — проверить ответ.

Вера отметила его слова в блокноте, не потому что они были новыми, а потому что услышать их от другого человека оказалось полезно. Она привыкла выстраивать порядок сама и замечала, как быстро это превращается в привычку решать за всех, какой порядок кому нужен.

— Начнём с тех, кто жил здесь до пожара, — сказала она. — Не будем спрашивать, что они думают о двери. Только что помнят про пространство между этажами и про ящики.

— Марина Ильинична уже говорила: кладовая, — напомнил Матвей.

— Она говорила, что там держали веник, ведро и соль от гололёда. Это отдельное свидетельство. А была ли там дверь, когда она туда ходила, мы ещё не знаем.

Лада захлопнула папку.

— И никто не будет ходить к людям с включённой записью без согласия.

— Поняла.

— Не просто «поняла», Вера. Ты умеешь задавать вопросы так, что человеку кажется, будто ответ уже должен быть правильным.

Вера сдержала первый ответ. Он поднялся привычно, готовый объяснить, почему сейчас не время разбирать её манеру говорить. Но Лада не отводила взгляда, и спорить с точным замечанием оказалось труднее, чем с несправедливым.

— Тогда пойдём вдвоём, — сказала Вера. — Ты остановишь меня, если я начну вести разговор.

— Остановлю.

Первой открыла дверь Марина Ильинична. На этот раз она не позвала их внутрь, а осталась на пороге, в шерстяной кофте поверх платья. За её спиной виднелась кухня, заставленная банками с яркими крышками.

— Опять про мою кладовку?

— Про ваше воспоминание, — уточнила Лада. — И только если вы согласны поговорить.

Марина прищурилась, потом уступила дорогу.

— В кладовке банки стояли до самого потолка. Я их сама туда носила. Дверь была узкая, с крючком изнутри. Иногда туда забирались дети, если взрослые ругались.

— Вы помните, как выглядела дверь? — спросила Вера.

— Коричневая. Краска облупилась у ручки. И пахло там сырым кирпичом.

— Когда вы видели её в последний раз?

Марина задумалась. Молчание вышло долгим; за окном звякнула тележка дворника.

— До пожара, конечно. Потом нас сюда не пускали. Я вернулась через два месяца, а кладовой уже не было. Там стену подлатали.

— Вы сами видели, как её закладывали?

— Нет. Мне сказали, что заложили. Кто сказал — не помню. Времени тогда было не до кирпичей.

Вера записала отдельно: «Памнит дверь и крючок до пожара. Исчезновение после пожара — со слов неустановленного человека». Марина проследила за ручкой.

— Вы мне не верите?

— Я верю, что вы так помните. Но пока не знаю, что именно подтверждает это воспоминание.

Старая женщина поморщилась, будто услышала уклончивость.

— Ваша мать говорила так же. Сначала спрашивала, потом записывала, а потом выяснялось, что люди помнят неправильно.

Вера замерла над строкой.

— Моя мать здесь работала?

— Нет. Она приходила искать бумаги. После пожара. Не знаю, что нашла.

Лада не стала задавать следующий вопрос сразу. Она подождала, пока Марина сама продолжит.

— Все тогда искали одно и то же: кто где жил, кому что вернут, у кого какие вещи пропали. Если вы хотите услышать, что я помню каждый день, я не помню. Мне было сорок два, у меня сын с ожогом на руке, и всё пахло мокрой золой.