Хроники забытых фонарей. Цена обещания

— Тогда это не правило, а условие конкретного соглашения.

Ася открыла папку, которую Варвара Ильинична принесла с собой. Внутри лежала копия старого реестра, выданная Никитой из внутреннего кармана пальто.

— У меня есть независимое свидетельство, — сказал он. — Копия описи из нотариальной конторы Северина. Она сделана четырнадцатого марта девяносто восьмого года. В ней указано: «Приложение к соглашению о хранении городских фонарей, листы 17–23». В архивном реестре за тот же день значатся только листы 1–16.

Климов взял копию.

— Откуда она у вас?

— Из дома деда. Я нашёл её не сегодня.

— Почему не передали раньше?

Никита выдержал его взгляд.

— Потому что сначала хотел понять, не являюсь ли сам частью схемы. На копии есть подпись моего деда. И моя — на обороте, уже сделанная взрослым человеком, после смерти отца.

Ася резко повернулась к нему.

— Твоя подпись?

— Не под обязательством. Под распиской о получении семейных бумаг.

— Ты мог сказать.

— Мог.

Это короткое признание прозвучало тяжелее оправдания.

Варвара Ильинична взяла копию двумя пальцами. Долго изучала дату, номер нотариального дела, подпись секретаря.

— Такая опись действительно существует, — сказала она. — Но приложение в архив не поступало.

— Кто его забрал? — спросил Климов.

— По журналу выдачи — никто.

— Значит, журнал неполный.

— Или приложение никогда не существовало.

— Тогда откуда опись? — Ася не отступала.

Варвара Ильинична сняла очки.

— Есть человек, который мог это видеть. Павел Аркадьевич Мельников. В девяносто восьмом он заведовал приёмкой документов и лично принимал коробки от нотариальной конторы. Сейчас живёт на Тихой улице, дом девять. Если он в состоянии говорить, спросите его.

— Вы поедете с нами? — спросил Никита.

— Нет. Я не свидетель.

— Но вы только что сказали, что правила не существовало.

— Я сказала, что его нет в основном фонде. Это не одно и то же.

Ася заметила, как Климов запомнил эту оговорку.

Ильин вдруг шагнул от двери.

— Мельников не станет говорить.

Сотрудник охраны положил ему руку на плечо, но Ильин не сопротивлялся.

— Почему? — спросила Ася.

— Потому что он подписал ведомость. Если приложение пропало после приёмки, отвечать будет он.

— Значит, у него есть причина молчать.

— У него есть причина бояться.

— Это не ответ.

— Он видел, как листы вынесли из коробки.

В помещении стало тихо. Даже за стеной перестали шелестеть папки.

— Кто вынес? — спросил Климов.

Ильин посмотрел на Никиту.

— Ваш дед.

Никита побледнел, но не отвёл взгляда.

— И моя мать? — спросила Ася.

— Она стояла рядом. Держала второй список.

— Вы тоже там были?

— Мне было двадцать два. Я носил коробки.

— И молчали.

— Да.

Ася почувствовала, как конверт в сумке снова нагрелся. На этот раз она не стала прижимать ладонь к коже.

— Тогда мы едем к Мельникову, — сказала она. — Но прежде чем он начнёт говорить, я хочу увидеть ведомость, которую подписал Ильин.

Климов кивнул.

— Варвара Ильинична?

Заведующая уже шла к двери.

— У меня есть копия.

— Почему вы не показали её раньше?

— Потому что вы не спрашивали.

— А теперь спрашиваю.

— Теперь вы знаете, какие вопросы задавать.

Она скрылась в коридоре. Никита остался рядом с Асей, достаточно близко, чтобы она чувствовала его присутствие, но не настолько, чтобы это можно было принять за попытку удержать.

— Ты злишься, — сказал он.

— На тебя — тоже.

— Справедливо.

— Не соглашайся так легко. Это раздражает.

— Я не пытаюсь получить твоё прощение без твоего согласия.

Ася посмотрела на него. В его лице не было привычной защиты, только усталость и готовность выдержать неприятный разговор.

— Если в копии твоя подпись, ты мог оказаться наследником этого обязательства.

— Возможно.

— А если письмо связано с моей матерью, то я тоже.

— Возможно.

— И ты всё равно привёл меня сюда.

— Я привёл тебя туда, где можно проверить документы. Не туда, где от тебя требуют решения.

— Пока.

Никита кивнул.

— Пока.

Варвара Ильинична вернулась с тонкой папкой. На первой странице лежала ведомость приёмки: дата, количество листов, печать нотариальной конторы. В графе «ответственный сотрудник» стояла подпись Павла Мельникова. Ниже, карандашом, кто-то приписал: «Комплект передан полностью».

Карандашная запись была сделана другой рукой.

Ася наклонилась ближе.

— Это не подпись Мельникова.

— Нет, — сказала Варвара Ильинична. — И не моего предшественника.

Климов закрыл папку.

— Значит, очевидец жив, документ есть, а правило не подтверждается.

— Подтверждается другое, — сказала Ася. — Кто-то оформил передачу документов так, будто согласие уже получено.

В сумке под её рукой конверт перестал быть тёплым. Печать остыла, но тонкая надпись на ней стала темнее.

Ася застегнула сумку.

— Едем к Мельникову. И если он подтвердит, что видел моего мать с этим списком, мы больше не будем обсуждать, была ли ошибка случайной.

Машина выехала со двора архива, когда снег снова пошёл крупными хлопьями. Они тут же таяли на лобовом стекле, и дворники с сухим скрипом стирали город, оставляя после себя мутные полосы.

Климов сел за руль. Ильин устроился рядом, придерживая свободной рукой пакет с ключом. На заднем сиденье оказались Ася и Никита. Между ними лежала папка с ведомостью, будто ещё один пассажир, которому никто не хотел уступать место.

— Адрес? — спросил Климов.

— Улица Тихая, дом девять, — ответила Ася. — Мельников живёт там?

— Живёт, — сказал Ильин. — Если не переехал за последние три года.

— Вы были у него?

— Один раз. После того как он ушёл из конторы.

— И что он сказал?

Ильин пожал плечом.

— Что устал хранить чужие тайны.

— Удобная формулировка, — заметил Никита. — Не слишком похожа на признание.

— Вы хотите, чтобы старик явился к вам с нотариально заверенным раскаянием?

— Я хочу знать, почему он молчал двадцать лет.

— Потому что молчание тоже бывает работой.

Ася посмотрела на его отражение в зеркале. Ильин говорил спокойно, но пальцы на колене сжимались и разжимались, словно он пересчитывал невидимые листы.

Североград за окном расплывался: трамвайные провода, тёмные окна магазинов, женщины в пуховиках, поднимающие воротники. На перекрёстке возле бывшей пожарной каланчи мигнул один из старых фонарей. Свет у него был слабый, жёлтый, и в снегу казался почти больным.

— Ильин сказал, что ваш дед вынес список, — произнесла Ася, обращаясь к Никите. — Вы знаете, так ли это?

— Не знаю. Слышал от отца.

— Когда?

— В последний год его жизни.

— Он называл имена?

— Нет. Только говорил, что Северин-старший спас документы от уничтожения.

— Спас или присвоил?

Никита повернулся к ней.

— Поэтому я и не выдаю его слова за доказательство.

— Но в архив ты меня привёл с ними.

— Я привёл тебя, потому что письмо указало на архивный фонд, а ключ оказался связан с моей семьёй.

— И потому что в этом деле есть твоя мать.

Он выдержал её взгляд.

— Да.

Это короткое «да» не облегчило разговор, но убрало из него одну лишнюю перегородку.

Климов свернул на Тихую улицу. Здесь дома стояли теснее, чем в центре, а снег между ними не убирали — его только утрамбовывали колёсами и подошвами. Девятый дом оказался серым двухэтажным зданием с арочным подъездом. На двери висела табличка: «Лифт не работает с 1987 года». Ниже кто-то приклеил бумажку: «И не будет».

— Вы останетесь в машине, — сказал Климов Ильину.

— Я должен войти.

— Вы должны не исчезнуть.

— Мельников откроет только мне.

— Тогда пойдёте со мной.

Климов защёлкнул наручник на второй руке Ильина, но цепь оставил длинной.

Никита вышел следом.

— Я тоже поднимусь.

— Нет, — сказала Ася.

Он остановился.

— Почему?

— Потому что если Мельников увидит сразу троих людей, он начнёт выбирать, кому удобнее врать. Я поговорю с ним одна.

— Ты не обязана входить туда одна.

— Я не одна. Внизу Климов, у двери — Ильин. А ты останешься здесь и будешь думать, что сказать, если речь зайдёт о твоём деде.

Никита чуть усмехнулся, но без веселья.

— Ты умеешь распределять обязанности.

— Я умею не превращать проверку документов в семейный совет.

Он отступил.

— Хорошо. Если тебе станет неуютно, позвони.

— Не стану звонить из вежливости.

— Я и не просил.

В подъезде пахло углём, кошачьим кормом и горячей пылью от старой батареи. На втором этаже Ильин постучал не в дверь, а в стену рядом с ней — три раза, затем два. Через минуту за дверью послышался тяжёлый шаркающий шаг.

— Кто?

— Это я, Павел.

— Кто — я?

— Ильин. Если ты забыл, у меня ещё есть удостоверение.

Замок повернулся. Дверь приоткрылась на цепочку. В щели показалось лицо старика — сухое, бледное, с густыми бровями и пятнами на висках.

Увидев Асю, он не спросил, кто она.

— Лесина, — сказал Мельников.

Ася почувствовала, как внутри всё напряглось.

— Вы знали, что я приду?

— Нет. Но знал, что кто-нибудь придёт.

Он снял цепочку и отступил.

Квартира была маленькой и перегретой. На подоконнике стояли банки с засохшими чернилами, рядом лежали три раскрытых календаря разных лет. В комнате тикали часы с маятником, хотя маятника у них не было — только металлическая полоска, приклеенная к стеклу.

Мельников указал на стул.

— Садитесь. Только ничего не трогайте.

— Мы пришли не за вещами.

— Все так говорят.

Ильин остановился у двери. Климов остался в коридоре, не снимая пальто.

Ася положила на стол копию ведомости.

Мельников взглянул на неё и закрыл глаза.

— Уже нашли.

— Вы знали, что запись поддельная?

— Я знал, что её внесли не в тот день.

— В какой день была передача?

— Девятнадцатого ноября тысяча девятьсот девяносто восьмого года.

— А в ведомости стоит двадцать второе.

— Потому что двадцать второе было удобнее.

— Для кого?

Мельников провёл пальцем по краю стола.

— Для тех, кто хотел сделать вид, будто согласие жильцов появилось раньше, чем решение о расселении.

— Согласие было?

— От некоторых — да. От большинства — нет.

— А от моей матери?

Старик посмотрел на неё внимательно.

— Ваша мать не подписывала согласия.

Ася не сразу поняла смысл этих слов.

— Но Ильин сказал, что она держала второй список.

— Держала. И спорила.

— О чём?

— Она говорила, что список нельзя передавать, пока каждый человек не увидит, что именно подписывает. Ей отвечали, что времени нет, что дома опасные, что город нужно спасать быстро.

— Кто отвечал?

Мельников усмехнулся одними губами.

— Те, кто всегда говорит от имени города, когда хочет распорядиться чужим имуществом.

Никита остался внизу, и от этого его отсутствие ощущалось почти физически. Ася достала из папки лист.

— Здесь указано: «Комплект передан полностью». Подпись не ваша.

— Нет.

— Кто её поставил?

— Не знаю.

Ильин резко повернул голову.

— Знаешь.

— Я знаю, чьим карандашом она сделана. Это не одно и то же.

Мельников встал, медленно подошёл к шкафу и вытащил из-за книг плоскую жестяную коробку. На крышке виднелся выцветший рисунок синих цветов. Обычная коробка из-под печенья, только угол был замят.

— Вот это я забрал в тот вечер, — сказал он. — Не документы. Сначала думал, что там скрепки.

Он открыл крышку. Внутри лежали три листка, старый конверт и короткая деревянная линейка с выжженной цифрой семь.

Ася взяла линейку глазами, не касаясь.

— При чём здесь она?

— Ею проверяли, сколько страниц в каждом комплекте. На одном листе стояла отметка карандашом. Семьдесят два. А в переданном наборе было семьдесят три.

— Лишний лист?

— Не лишний. Последний.

Мельников достал конверт. Бумага потемнела по краям, печать на обороте была сломана пополам.

Ася узнала знак: две пересекающиеся линии и маленький просвет между ними. Такой же знак стоял на её конверте.

— Это письмо моей матери?

— Нет. Это копия письма, которое она написала в архивную комиссию.

— Почему оно у вас?

— Потому что его не приняли.

— Кто отказался принять?

Мельников посмотрел на Ильина.

— Он.

В комнате стало тесно. Ильин выпрямился.

— Я не мог принять его после заседания.

— Ты мог хотя бы зарегистрировать.

— Мне приказали не регистрировать.

— Кто?

Ильин молчал.

Ася повернулась к нему.

— Имя.

Старик сжал губы. Климов сделал шаг из коридора, но Ася остановила его ладонью.

— Не надо, — сказала она. — Пусть ответит сам.

Ильин смотрел на письмо, а не на неё.

— Елена Северина.

Никитина мать. Имя легло на стол рядом с печатью и старой линейкой.

— Она приказала вам скрыть обращение?

— Она сказала, что если письмо войдёт в реестр, начнётся проверка, а проверка остановит расселение.

— И это было её решение?

— Да.

— Она понимала, что люди подписывают?

— Понимала.

— Тогда почему в списке появилась отметка о согласии?

— Потому что отметку поставили после.

— Кто?

Ильин поднял глаза.

— Не Елена.

Ответ прозвучал слишком быстро.

Мельников тихо сказал:

— Не она поставила знак. Она только разрешила считать молчание согласием.

Ася почувствовала, как холод от конверта в сумке проходит сквозь ткань и касается бедра. Не боль, не зов — скорее напоминание о чужом решении, которое теперь пытались переложить на неё.

— Мельников, — сказала она, — в этой коробке есть доказательство того, что письмо не приняли?

— Есть журнал входящих. Но он не у меня.

— Где?

Старик кивнул на деревянную линейку.

— Под ней я оставил номер страницы. Журнал передали в нотариальную контору на улице Соляной. Там его хранят до сих пор, если не уничтожили.

Климов достал блокнот.

— Номер?

Мельников назвал его. Климов записал, затем взглянул на Ильина.

— Теперь понятно, почему вам нужен был ключ.

Ильин не ответил.

Ася убрала копию письма обратно в жестяную коробку, но Мельников удержал крышку.

— Нет. Это останется у вас.

— Почему?

— Потому что оригинал исчезнет, если его снова спрятать у старика.

— Вы отдаёте мне улику?

— Я отдаю вам то, что однажды не сумел защитить.

Ася взяла конверт. Бумага оказалась сухой и шероховатой. Внутри лежал лист с подписью матери и датой: девятнадцатое ноября. Ниже, под текстом, была приписка другой рукой: «Согласие не дано. Передачу остановить».

На полях стояла печать — не архивная, а семейная. И рядом с ней, почти незаметно, карандашная цифра семь.

Климов протянул руку.

— Я оформлю изъятие.

Ася не отдала письмо сразу.

— Сначала снимем копии. При свидетеле. И зафиксируем, что Мельников передал его добровольно.

— Разумно, — сказал Климов.

— Ильин поедет с нами.

— Разумеется.

Мельников опустился на стул и вдруг спросил:

— А девушка знает, что её мать пыталась остановить дело?

Ася застыла.

— Какая девушка?

— Елена тогда пришла не одна. С ней была маленькая дочь. Лет пяти или шести. Она ждала в коридоре, держала в руках красную варежку и всё время спрашивала, скоро ли мама выйдет.

Никита наверху. Ася поняла это по тому, как в подъезде скрипнула половица.

— Вы уверены? — спросила она.

— Уверен. Я ещё подумал, что ребёнок слишком хорошо запомнит этот день.

Мельников перевёл взгляд на Ильина.

— Но вы велели сторожу не пускать девочку обратно в комнату.

Ильин побледнел.

— Я не велел.

— Велели.

В дверях появился Никита. Он стоял на лестничной площадке, одной рукой держась за перила.

— Моя мать была здесь? — спросил он.

Мельников посмотрел на него и медленно кивнул.

— В тот же день.

— С ребёнком?

— С тобой. Я оговорился: не с дочерью, а с сыном.

Никита не вошёл. Его лицо стало неподвижным, только на скулах проступили жёсткие тени.

Ася ощутила желание подойти к нему, но не сделала этого. Он сам должен был выбрать расстояние.

— Я не помню, — сказал он.

— Тебе было шесть, — ответил Мельников. — Память могла спрятать подробности. Но варежка была красная.

Никита взглянул на Асю.

— У меня была такая.

— Ты помнишь?

— Не день. Варежку.

Ильин опустил голову.

— Нас не должны были связывать с этим списком, — сказал он. — Ни тебя, ни Лесину. Мы пытались защитить детей.

— Нет, — тихо ответил Никита. — Вы пытались защитить решение взрослых от тех, кто мог его оспорить.

— Тогда ты не понимаешь…

— Понимаю достаточно.

Ася закрыла жестяную коробку.

— Теперь у нас есть дата, письмо и свидетель. Этого мало для обвинения, но достаточно, чтобы перестать называть случившееся ошибкой.

Климов забрал у неё коробку, предварительно надев перчатки.

— У нас есть ещё кое-что, — сказал он. — Ильин признал, что приказ о незанесении письма исходил от Елены Севериной. Это оформим отдельно.

— Я не признавал вины, — резко сказал Ильин.

— Я не сказал «вины». Я сказал — источник приказа.

Снизу хлопнула входная дверь. В подъезд ворвался ветер, и снег закружился под лестницей. Никита спустился первым, не дожидаясь остальных.

Ася задержалась у Мельникова.

— Почему вы молчали так долго?

Старик посмотрел на часы без маятника.

— Потому что однажды поверил, будто чужое согласие можно заменить заботой. Потом стало легче считать годы, чем людей, которых это решение задело.

— Теперь вы готовы говорить?

— Теперь мне уже нечем оправдываться.

Она кивнула и вышла. На лестнице Никита стоял у окна, сжимая в руке красную шерстяную нитку, выглядывавшую из кармана его пальто.

— Это не варежка, — сказал он, заметив её взгляд. — Но цвет тот же.

— Ты нашёл её?

— Нет. Она всё это время была у меня на шарфе. Бабушка пришила после того дня, сказала, что я порвал нитку.

Он посмотрел вниз, на Климова и Ильина.

— Я помню, как мать вывела меня из здания. Она была злая. Я спросил, почему мы не можем остаться. Она сказала: «Потому что некоторые двери открываются только для тех, кто согласен молчать».

Ася не стала спрашивать, почему он не рассказывал раньше. Сейчас это было бы слишком похоже на требование немедленного отчёта.

— Ты знал эту фразу?

— Нет. Вспомнил только сейчас.

— И что ты будешь делать?

Никита посмотрел на неё прямо.

— Проверю всё, что связано с моей матерью. Даже если в конце окажется, что она виновата.

— Это не обещание исправить её прошлое?

— Нет. Я не могу исправить прошлое. Могу только не помогать ему повторяться.

Внизу Климов открыл дверь машины.

Ася спустилась рядом с Никитой. Между ними оставалось полшага, но теперь это расстояние не разделяло их: оно принадлежало каждому из них и потому не требовало оправданий.

В машине пахло мокрой шерстью, бензином и железом от печки, которую давно следовало прочистить. Климов сел за руль, Ильина устроил рядом с собой, оставив между ними пакет с ключом и жетоном. Ася с Никитой оказались на заднем сиденье. Между их коленями лежала жестяная коробка, завёрнутая в серую папку.

— В архив не поедем, — сказал Климов, заводя двигатель. — Там нас уже ждут.

— Кто? — спросила Ася.

— Если бы я знал, кого именно, не стал бы говорить «нас». Сказал бы «его».

Он кивнул на Ильина.

Тот смотрел в запотевшее окно. На стекле дрожали отражения фонарей, размытые снегом и движением машины.

— В архиве осталась копия регистрационного журнала, — сказал он. — Оригинал приказа хранился не там.

— Где? — спросил Никита.

— В старой конторе переселения на улице Кузнечной. Её закрыли после объединения отделов.

— Почему вы не сказали об этом раньше?

Ильин повернул голову. Одно запястье в наручнике лежало на колене, второе оставалось свободным.

— Потому что копия журнала подтверждала не всё. А оригинал мог исчезнуть. Я не хотел вести вас за бумажкой, которую давно сожгли.

— Это не вам решать, за чем нам идти, — сказала Ася.

— Я уже понял.

Климов свернул с проспекта, и машина пошла по узкой улице, где снег не убрали, а только утоптали колёсами. На перекрёстке он затормозил перед трамваем.

Никита достал из внутреннего кармана плоскую папку.

— У меня есть документ.

Ася повернулась к нему.

— Какой?

— Акт согласования временного переселения семей, включённых в программу освобождения аварийного фонда. Декабрь девяносто восьмого года. Я нашёл его сегодня утром в доме матери.

— Ты успел вернуться домой?

— Не домой. В её квартиру.

Он раскрыл папку, но не вынул бумагу.

— Подожди, — сказала Ася. — Где ты нашёл?

— В шкафу за нижней полкой. Среди квитанций и старых рецептов. Она не прятала документ тщательно. Скорее, убрала туда, где никто не станет искать.

— И ты решил, что это независимое свидетельство?

— Не я решил. Посмотри.

Он протянул Асе лист. Бумага была плотной, желтоватой, с голубой печатью городского управления. В верхней строке значилось: «Акт согласования временного переселения семей, включённых в программу освобождения аварийного фонда». Ниже шли фамилии, номера помещений и даты. Дата составления — двенадцатое декабря 1998 года.

Ася быстро пробежала глазами список.

— Здесь нет Ильина.

— И нет моей семьи, — сказал Никита.

— Зато есть Лесины.

Она остановилась.

В графе напротив фамилии стоял номер квартиры, а в последней колонке — пометка: «согласие получено в порядке особого уведомления». Подпись уполномоченного была неразборчивой, но рядом виднелся оттиск печати с треснувшим краем.

— Это не согласие, — сказала Ася.

— Я знаю.

— Нет, ты не понимаешь. Здесь специально использовано выражение, которое в муниципальных документах означало отсутствие возражений в течение срока. Не подпись, не устный ответ, а молчание. «Особое уведомление» применяли, если человека нельзя было застать по месту проживания.

— Мою мать застали, — сказал Никита. — Она подписала расписку о получении.

Ася подняла глаза.

— Здесь её подписи нет.

— Потому что это другой документ.

Климов, не оборачиваясь, спросил:

— Сколько семей в списке?

— Двадцать семь.

— А в письме Мельникова?

Ася достала конверт, который всё это время лежал в её сумке, и сверила записи.

— Тридцать две. Пять фамилий добавлены позже.

— Ильин говорил, что детей пытались вывести из списка, — заметил Никита.

— Но здесь список не детей. Здесь семьи.

— А в приложении?

Ася перевернула лист. На обороте, почти у самого сгиба, была приклеена узкая полоска кальки. На ней от руки записали номера дел и инициалы. Среди них она увидела: «Н.С. — несовершеннолетний. Отдельное уведомление не требуется».

Никита наклонился к листу.

— Н.С. Это я.

— Твоя мать была законным представителем.

— А если её согласие считалось полученным заранее?

— Тогда это подмена. Несовершеннолетний не мог дать согласие на включение в семейное обязательство, а взрослый не мог дать его за ребёнка на бессрочный срок.

Ильин тихо усмехнулся.

— В те годы считали иначе.

— Закон не меняется от того, как его называют в закрытой комнате, — ответила Ася.

— Меняется не закон, — сказал он. — Меняется человек, который его читает.

Климов свернул к зданию с облупившимся зелёным фасадом. Над входом всё ещё висела ржавая табличка: «Сектор временного расселения». Окна первого этажа были заколочены, но боковая дверь оказалась открыта.

— Вы знали, что здесь можно войти? — спросила Ася.

— Нет, — ответил Климов. — Но замок свежий.

Внутри пахло сыростью, плесенью и старой бумагой. Коридор освещала единственная лампа под металлической сеткой. На стенах остались прямоугольники, где когда-то висели стенды. Пыль на полу была нарушена: от двери тянулись два ряда следов, один — к лестнице, другой — обратно.

Климов достал фонарь.

— Ильин, впереди я. Вы не трогаете ничего без разрешения.

— А если документ лежит на виду?

— Тогда вы всё равно сначала скажете.

— А если тот, кто пришёл раньше нас, уже забирает его?

Климов посмотрел на него.

— Тогда скажете громче.

Они поднялись на второй этаж. За дверью бывшей бухгалтерии обнаружилась комната с металлическими шкафами. Один шкаф стоял раскрытым. На полу валялись папки, некоторые были разорваны по корешкам.