Хроники забытых фонарей. Цена обещания

— Кто? — спросила Ася.

Варвара Ильинична посмотрела на неё, и в этом взгляде не осталось прежнего упрямства.

— Павел Ильин.

Климов резко выпрямился.

— Вы уверены?

— Уверена. Я видела его сегодня утром у рынка. Он стоял напротив булочной и ждал, пока я выйду.

— Почему не сказали?

— Потому что он не угрожал.

— А теперь украдена папка, ранен человек и найден документ, связывающий его с отцом Аси.

— Я испугалась, — сказала старуха. — Не за себя.

Ася почувствовала, как Никита оказался рядом, но не коснулся её.

— За кого?

Варвара Ильинична сжала пальцы на коленях.

— За Зою Мельникову. Она не погибла в аварии сразу. Перед смертью она успела сказать, что видела человека у щита. Не Ильина. Другого. Но её показания исчезли.

Климов открыл новый лист блокнота.

— Где она их оставила?

— У меня.

— И вы всё это время молчали?

— Я обещала.

Ася посмотрела на латунный жетон, на полоску бумаги и на собственную ладонь, где всё ещё проступал красный след.

— Нет, — сказала она. — Вы не обещали хранить правду. Вы обещали хранить молчание.

Варвара Ильинична подняла на неё взгляд.

— Иногда это одно и то же.

— Нет. Цена у них разная.

Климов забрался рукой во внутренний карман куртки и достал чистый пакет.

— Варвара Ильинична, вы сейчас проедете с нами и дадите официальные показания. Денис — в травмпункт, потом тоже в управление. Ася Лесина, вы останетесь до окончания осмотра.

— Я согласна, — сказала Ася.

Никита повернулся к ней.

— Я поеду с тобой.

— Нет. Ты поедешь с Денисом. Он едва держится.

— Ася…

— Это не просьба о защите. Это распределение ответственности.

Он несколько секунд смотрел на неё, затем кивнул.

— Хорошо. Но если обнаружится ещё что-то, ты не будешь решать одна.

— Тогда не исчезай без объяснений.

Никита отвёл взгляд, будто это простое условие оказалось тяжелее любого обвинения.

У двери Варвара Ильинична остановилась.

— Ася.

— Что?

— Мой сын не виноват в том, что случилось с Зоей.

— Я этого не говорила.

— Но ты уже думаешь, что вся наша семья виновата.

Ася посмотрела на старуху, на мокрый след под окном, на пакет с настоящим фрагментом и на жетон, который ещё час назад казался обычной памятной вещью.

— Я думаю, что виноват тот, кто заставил одного человека молчать, а другого — отвечать за чужое решение.

Климов открыл дверь.

В коридоре пахло мокрой шерстью и холодным камнем. Где-то внизу хлопнула входная створка, и по лестнице прошёл незнакомый человек в пальто с латунными пуговицами. Он не поднял головы, но остановился у доски объявлений, словно точно знал, что наверху уже нашли первую часть его старого обещания.

Человек в пальто с латунными пуговицами не торопился уходить. Он стоял спиной к лестнице и рассматривал объявления, приколотые к серой доске: расписание собраний, извещение о поверке водосчётчиков, листок с предложением починить печи. Ни одно из них не имело отношения к архиву.

Ася остановилась на площадке.

Климов уже спускался следом за старухой, Денис, придерживая перевязанную ладонь, шёл между ними. Никита задержался в дверях служебного помещения, будто почувствовал её остановку.

— Вы кого-то ждёте? — спросила Ася.

Незнакомец повернул голову. Лицо у него было обыкновенное — серое, усталое, с влажными прядями у висков. Только пальцы, лежавшие на подоконнике, заметно побелели.

— Нет.

— Тогда почему не уходите?

— Читал.

— Что именно?

Он перевёл взгляд на листок о ремонте печей.

— Объявление.

— Вы его уже прочитали.

— Значит, перечитывал.

Ася не стала спорить. В коридоре было тесно, и от его пальто пахло дождём, табаком и чем-то металлическим. Латунные пуговицы блеснули, когда он повернулся к ней полностью.

— Вы Ася Лесина?

Никита вышел из квартиры.

— А вы кто?

Незнакомец посмотрел на него, потом снова на Асю.

— Мне нужно было передать письмо.

— Кому?

— Вам.

Он достал из внутреннего кармана плоский конверт. Бумага потемнела по краям, но печать на клапане осталась целой: два пересекающихся фонаря и тонкая линия между ними. Та же форма, что на полоске, найденной в тайнике, только здесь знак был продавлен глубже, почти до разрыва бумаги.

Ася не протянула руку.

— Кто отправитель?

— Тот, кто не может прийти сам.

— Это не имя.

— Другого у меня нет.

— Тогда письмо останется у вас.

Незнакомец усмехнулся без веселья.

— Ваша мать тоже не брала бумаги, если не знала, кто их составил.

От звука этого голоса у Аси сжалось горло. Не потому, что она узнала человека, — она никогда его не слышала. Просто он произнёс слово «мать» слишком уверенно, словно имел право поставить его между ними.

Никита шагнул ближе.

— Вы знакомы с Лидией Лесиной?

— Знакомы были многие.

— А вы?

Незнакомец не ответил.

Снизу донёсся голос Климова:

— Лесина! Вы идёте?

Ася смотрела на конверт. На его левом углу виднелась маленькая вмятина, как от зажима. Поверхность бумаги была сухой, хотя пальто незнакомца промокло. Значит, конверт лежал не в кармане, а во внутреннем непромокаемом отделении или в папке. Его принесли подготовленным.

— Передайте его Климову, — сказала она.

— В письме говорится только о вас.

— Если там нет ничего незаконного, вы не станете возражать.

— А если говорится о том, что вы не захотите отдавать управлению?

— Тогда тем более отдам.

Незнакомец посмотрел на Никиту.

— Вы всегда так отвечаете за двоих?

— Нет, — сказал Никита. — Сейчас отвечает она.

Это, кажется, сбило мужчину сильнее, чем отказ. Он опустил руку с конвертом, и Ася успела заметить под манжетой тонкий рубец, пересекающий запястье. Такой след мог остаться от ожога, от верёвки или от магической печати — но сама по себе догадка ничего не доказывала.

— Хорошо, — сказал незнакомец. — Только сначала вы прочтёте.

Он положил конверт на подоконник и отступил.

Ася взяла его через платок, который Климов оставил у двери. Печать не была магической в привычном смысле: воск не нагревался, не светился, не пытался удержать пальцы. Но едва конверт оказался у неё в руке, красный след на ладони заныл.

— Не вскрывайте здесь, — тихо сказал Никита.

— Почему?

— Потому что он слишком хочет увидеть твоё лицо.

Ася посмотрела на незнакомца. Тот и вправду следил не за конвертом, а за ней.

— Спускайтесь, — сказала она. — Я сейчас.

— Ася…

— Я не собираюсь читать письмо одна. Но и отдавать его вслепую не стану.

Никита задержался ещё на мгновение, затем кивнул и ушёл вниз. Мужчина в пальто не двинулся.

— Вы тоже можете идти.

— Мне велели дождаться ответа.

— Откуда вы знаете, что ответ будет?

— Потому что письмо написано для вас.

— Это не ответ.

— Для тех, кто умеет читать договоры, почти всё является ответом.

Ася спрятала конверт в прозрачный пакет, который взяла из сумки. Незнакомец нахмурился.

— Вы испортите печать.

— Если она портится от прозрачного пакета, значит, это плохая печать.

Впервые его лицо изменилось. Не страх — раздражение, быстро подавленное привычкой держать себя в руках.

— Ваша мать говорила так же.

— Вы всё время ссылаетесь на мою мать. Назовите своё имя.

Он отвернулся к окну. Во дворе, среди мокрых дров и чёрных луж, стояла женщина в тёмном платке. Она подняла голову, будто ждала именно этого момента. Незнакомец увидел её и резко отступил от окна.

Ася тоже успела заметить женщину, но та уже исчезла за сараем.

— Кто это? — спросила она.

Мужчина не ответил. Он рванулся к лестнице, но Ася перегородила проход.

— Вы пришли передать письмо. Теперь вы дождётесь Климова.

— Отойдите.

— Нет.

Он не толкнул её. Вместо этого сжал кулак, и латунная пуговица на его пальто лопнула. Под ней обнаружилась тонкая медная нить, вплетённая в ткань. Нить дрогнула, словно натянулась сама собой, и в воздухе возникло слабое ощущение давления — не приказ, не удар, а попытка навязать телу направление.

Ася почувствовала, как ноги сами хотят отступить на шаг.

Она удержалась, вцепившись пальцами в перила.

— Вот как вы передаёте письма? — спросила она сквозь зубы.

— Я не хотел…

Он осёкся. Нить под пуговицей потемнела и рассыпалась на короткие волокна.

На лестнице грохнули быстрые шаги. Никита поднимался первым, за ним Климов.

— Что происходит? — резко спросил следователь.

Ася не сводила взгляда с незнакомца.

— Он попытался применить договорную нить.

— Не применил, — возразил мужчина. — Она сработала сама.

— Это почти всегда говорят после того, как срабатывает она, — ответил Климов.

Незнакомец отступил к стене. Климов подошёл, достал наручники, но не стал сразу застёгивать.

— Имя.

— Павел Ильин.

Имя легло между ними тяжело, без всякого удивления. Ася вспомнила утро у рынка, слова Варвары Ильиничны и фигуру, исчезнувшую за дождём.

— Вы были у булочной, — сказала она.

— Был.

— Вы следили за Варварой Ильиничной?

— Пытался найти её сына.

— Зачем?

Ильин посмотрел на конверт в пакете.

— Потому что Денис должен был получить письмо раньше вас.

— Что в нём?

— Объяснение.

— Чьё?

— Моё.

Климов забрал у Аси пакет, не разрывая печати, и передал его Денису, который поднялся следом, бледный, но уже без прежней растерянности.

— Узнаёте знак? — спросил он.

Денис взглянул на воск и побледнел ещё сильнее.

— Это печать отца.

— Ваш отец жив? — спросила Ася.

— Нет. Умер шесть лет назад.

Ильин закрыл глаза.

— Он не умер, — сказал он. — Он исчез из реестра, потому что сам подписал отказ от имени.

Климов резко повернулся к нему.

— Вы понимаете, что говорите?

— Понимаю. И понимаю, что теперь поздно молчать.

Он расстегнул пальто и вынул из подкладки маленький предмет — дешёвый жестяной ключ с зелёной пластмассовой головкой. На первый взгляд обычный, такой можно было купить в любой лавке у вокзала.

— Это было у Зои Мельниковой в день аварии, — сказал Ильин. — Я забрал его не для себя. Я должен был передать его Лидии Лесиной, но испугался. Потом ваш отец узнал, что ключ существует, и заставил меня подписать обещание молчать.

Ася взглянула на ключ.

— Где он подходит?

— К шкафу в архиве старой фонарной службы. К ячейке, которую официально не существует.

— Почему вы принесли его сейчас?

Ильин посмотрел вниз, туда, где минуту назад исчезла женщина в платке.

— Потому что сегодня я увидел человека, который стоял у щита в ночь аварии. И потому что он понял, что письмо уже у вас.

Климов забрал ключ в пакет.

— Теперь вы поедете с нами.

— Если я поеду, они доберутся до ячейки раньше вас.

— Кто?

Ильин впервые посмотрел прямо на Асю.

— Те, кто двадцать лет собирает чужие обещания и называет это защитой города.

Никита встал рядом с Асей, не касаясь её плеча.

— Тогда поедем в архив, — сказал он. — Но сначала вы расскажете всё по дороге.

Климов помедлил, затем защёлкнул наручник только на одном запястье Ильина.

— Вторую руку оставлю свободной. Если соврёте, пожалеете, что я проявил доверие.

— Доверие здесь ни при чём, — ответил Ильин. — Просто вам нужен ключ.

— Именно поэтому я и не называю это доверием.

Денис вернул Асе пакет с письмом, и она убрала его в сумку. Ася спустилась первой. В её сумке лежал запечатанный конверт, в пакете у Климова — латунный жетон и жестяной ключ, а за спиной оставался дом, где молчание слишком долго считали формой верности. Внизу уже ждала машина, и теперь у них впервые появился не только след прошлого, но и место, куда этот след можно было привести.

Глава 2. Правило, которого не было

Машина тронулась рывком, и Ильин едва не ударился плечом о перегородку. Климов сидел рядом с ним, придерживая пакет с жетоном на коленях. Никита занял переднее сиденье, Ася — сзади, напротив Ильина. Между ними оставалось расстояние в полметра, но оно казалось меньше, чем в архивном кабинете.

За окнами тянулся мокрый Североград. Снег таял на крышах, с водостоков стекала мутная вода, а фонари вдоль проспекта зажигались один за другим, хотя день ещё не закончился. В их жёлтом свете город выглядел старше, чем был на самом деле.

— Начните с щита, — сказал Климов. — Что там произошло в ночь аварии?

Ильин поднял связанное наручником запястье и потёр кожу большим пальцем.

— Я уже говорил. Стоял у северной стены насосной станции.

— Это не рассказ.

— Это место.

— Тогда расскажите время, людей и последовательность действий.

Ильин усмехнулся без веселья.

— Вы и правда думаете, что двадцать лет спустя я помню последовательность?

— Если вы из-за неё прятали ключ, то да.

Машина свернула к набережной. Колёса зашуршали по мокрой брусчатке.

— В два часа тринадцать минут погас фонарь у ворот, — сказал Ильин. — Не весь ряд. Только один. Через минуту сработала сирена, но не на станции, а в старом квартале. Я пошёл проверить щит. Там уже был человек.

— Кто?

— Невысокий. В сером пальто. Лица не видел.

— А теперь видели? — спросила Ася.

Ильин перевёл на неё взгляд.

— Теперь понимаю, кто это мог быть.

— Это разные вещи.

— Знаю.

Никита обернулся. В руке у него был тонкий прозрачный файл. Ася не заметила, когда он достал его из сумки.

— Независимое свидетельство, — сказал он. — Запись из журнала дежурного электрика. Не копия договора, не семейная бумага. Муниципальный журнал за ту ночь.

Климов протянул руку, но Никита не отдал файл.

— Сначала пусть Ильин доскажет.

— Вы решили, кто здесь ведёт допрос? — сухо спросил Климов.

— Нет. Я решил, что документ нельзя показывать человеку, который может подстроить ответ под его содержание.

— А вы, значит, не можете?

— Могу. Поэтому и говорю это вслух.

Ася посмотрела на Никиту. Он держал файл спокойно, но указательный палец слишком сильно прижимал край пластика. У него была собственная причина не доверять Климову — и, возможно, не только служебная.

— В журнале указано, что фонарь погас в два часа семь минут, — сказала Ася.

Никита кивнул.

— И что аварийный сигнал был отключён вручную в два часа девять.

Ильин нахмурился.

— В два тринадцать.

— Вот именно.

— Электрик мог ошибиться.

— Мог. Но он записал фамилию человека, который потребовал открыть щит.

В салоне стало тесно от тишины.

— Какую фамилию? — спросила Ася.

Никита посмотрел на неё, затем на Ильина.

— Северин.

Климов тихо выругался.

Ильин откинулся к спинке. Наручник звякнул о металлическое крепление.

— Я не знал, что в журнале осталась фамилия.

— Значит, вы знали, кого видели, — сказал Климов.

— Я видел силуэт.

— А фамилию услышали?

— Её произнесли.

— Кто?

Ильин закрыл глаза, будто пытался удержать в памяти не лицо, а звук.

— Старик. Тот, что приехал после отключения. Он сказал: «Северин уже подписал». Потом велел мне не лезть к щиту.

Никита побледнел.

— Какой Северин?

— Я не спрашивал.

— Но вы записали фамилию в своём блокноте.

Ильин резко повернул голову.

— Откуда вы знаете?

— Потому что этот блокнот нашли среди бумаг моего деда.

— Вы его читали?

— Часть.

— Тогда знаете, что там было не только имя.

Никита раскрыл файл. Под прозрачным пластиком лежала пожелтевшая страница с неровными строками. На полях темнела печать городского управления освещения, перечёркнутая двумя линиями. Рядом с датой стояли инициалы и приписка: «Запретить доступ до подтверждения согласия наследников».

Ася наклонилась ближе.

— Здесь нет слова «семейного».

— Его и не должно быть, — сказал Никита. — В официальном журнале такого правила никогда не существовало.

— А в документах, которыми пользовались потом, существовало, — возразила Ася.

— Да. И в этом проблема.

Климов наконец забрал лист, быстро просмотрел его и нахмурился.

— Откуда он у вас?

— Из старого шкафа в доме Северина.

— Дом опечатан.

— Был опечатан после того, как я забрал бумаги.

— То есть вы самостоятельно проникли в помещение?

— Я имел ключ.

— Это не ответ.

— Это и есть ответ.

Ася почувствовала, как внутри поднимается раздражение. Никита не скрывал факта, но подавал его так, будто право на объяснение принадлежит только ему.

— Когда вы нашли журнал? — спросила она.

— Вчера вечером.

— Почему не показали мне сразу?

— Потому что сначала хотел проверить дату.

— А теперь проверили?

— Да.

— И решили, что достаточно принести его в машину?

Никита сжал губы.

— Я решил, что если отдам документ Климову, он исчезнет в деле раньше, чем мы поймём, кому это выгодно.

— А если вы ошибаетесь?

— Тогда я ошибся.

— Ваше прошлое не даёт вам права действовать в одиночку.

Он отвернулся к окну. За стеклом проплыли закрытые лавки, вывеска прачечной и тёмный проезд, ведущий к старому кварталу.

Ильин тихо сказал:

— Он не один действовал.

Никита снова посмотрел на него.

— Кто?

— Ваш дед. И моя мать.

Климов выпрямился.

— Вы утверждаете, что они были знакомы?

— Они подписывали бумаги вместе.

— Какие?

— Те, где согласие наследников становилось условием доступа к фонарям.

Ася почувствовала холод не от окна. Она вспомнила конверт в своей сумке, его плотную бумагу и печать, поставленную не поверх сгиба, а сбоку, словно письмо запечатывали уже после того, как сложили.

— Моя мать тоже подписывала? — спросила она.

Ильин не ответил.

— Ильин.

— Я не знаю.

— Вы только что сказали, что подписывали ваша мать и дед Никиты.

— Я сказал — моя мать. Не ваша.

Ася замерла.

Никита медленно повернулся к ней.

— Ася…

— Не надо.

Она достала из сумки конверт. Климов сразу заметил движение, но не остановил её. Бумага легла на колени, и от резкого торможения печать блеснула в сером свете.

— Здесь указано имя моей матери, — сказала Ася. — Елена Лесина.

Ильин побледнел сильнее, чем прежде.

— Откуда вы это взяли?

— Вам ли не знать?

— Нет. Не должно было сохраниться.

— Что именно?

Ильин посмотрел на конверт, потом на Никиту.

— Второй список согласных.

— Согласных на что?

Он долго молчал. Машина остановилась у архивного корпуса, но никто не спешил выходить.

— На передачу права, — сказал Ильин наконец. — Не на доступ к фонарям. На передачу чужого обещания тому, кто сможет его исполнить.

Ася почувствовала, как печать под её пальцами стала тёплой. Не обжигающей — просто живой, будто конверт долго лежал на солнце.

Никита заметил это первым.

— Не вскрывай его здесь.

— Почему?

— Потому что если в письме стоит твоя подпись как наследницы, они уже знают, что ты его получила.

— «Они» — это кто?

Ильин опустил взгляд.

— Те, кто двадцать лет считал, что согласие можно получить за человека, если правильно оформить бумагу.

Климов открыл дверь машины.

— Все в архив. Ильин — под охрану. Документы — на регистрацию.

Ася не двинулась.

На конверте, рядом с выцветшей печатью, проступила тонкая тёмная линия. Сначала она показалась царапиной, но затем сложилась в буквы, которых прежде не было видно:

«Согласие Лесиной действительно до первого отказа».

Никита прочёл надпись через её плечо и тихо сказал:

— Теперь они будут добиваться, чтобы ты отказалась правильно.

Климов уже поднялся по ступеням, когда Ася убрала конверт обратно в сумку.

— Вы сказали: на регистрацию, — напомнила она. — Значит, регистрируем всё. Конверт, жетон, ключ и показания Ильина.

— Именно это я и собирался сделать.

— Не в общем журнале.

Климов оглянулся через плечо.

— Почему?

— Потому что если запись исчезнет, потом окажется, что мы сами ничего не приносили.

Никита задержался у машины. Он не вмешивался, но Ася видела: услышал. Его взгляд скользнул по дверям архивного корпуса, по окнам первого этажа, где за матовым стеклом двигалась чья-то тень.

— Лесина права, — сказал он. — Нужен двойной экземпляр и отметка о времени.

— Я в курсе правил, Северин.

— Тогда почему спорите?

Климов ничего не ответил. Он только взял пакет с латунным жетоном и ключом, а Ильину велел идти впереди.

Внутри пахло мокрой шерстью, старой краской и угольной пылью. На вахте дежурил молодой архивариус, который узнал Климова, но постарался не показать этого.

— Приём вещественных материалов, — сказал Климов. — Подготовьте форму.

— Вещественных? — переспросил архивариус.

— Записывайте как есть.

Ася поставила сумку на стойку, но не раскрыла её.

— И отдельную отметку о состоянии печати.

Архивариус посмотрел на неё с осторожным уважением.

— Печать повреждена?

— Пока нет. Но на ней появилась надпись.

Он потянулся к конверту, и Ася остановила его.

— Не трогайте.

— Я хотел только посмотреть.

— Посмотрите глазами.

Климов положил на стойку пакет. Жетон глухо стукнул о дерево. Ильин остался у двери под присмотром второго сотрудника, которого вызвали из внутреннего коридора. Он казался не задержанным, а человеком, случайно оказавшимся в собственной биографии и не знающим, как из неё выйти.

Форму заполнили в двух экземплярах. Время поставили — 14:18. Климов подписал первым, затем протянул ручку Асе.

Она сверила каждую строку.

«Латунный жетон без видимых повреждений. Ключ металлический, следы окисления. Конверт бумажный, печать восковая, с дополнительной надписью на внутренней стороне сгиба».

— На внутренней? — тихо спросил Никита.

— Там, где мы её видим, — ответила Ася. — Значит, так и пишем.

Она поставила подпись. В тот момент печать снова нагрелась, но теперь к теплу прибавилось давление в кончиках пальцев, будто невидимая рука требовала задержать ручку ещё на секунду.

Ася положила её.

— Что случилось? — спросил Никита.

— Ничего, что я собиралась делать.

Климов поднял глаза от формы.

— Это не доказательство воздействия.

— Я и не говорю, что доказательство. Я говорю о реакции.

Ильин усмехнулся без радости.

— Вот так всё и начинается. Сначала вам кажется, что рука сама остановилась. Потом вы обнаруживаете, что уже согласились.

— Нет, — сказала Ася. — Согласие не возникает от того, что предмет нагрелся.

— Предметы не должны нагреваться.

— А люди не должны подделывать согласие, но вы двадцать лет это делали.

Ильин опустил голову. Никита посмотрел на него, однако промолчал.

Из глубины коридора донёсся шаркающий звук. Появилась Варвара Ильинична — в тёмной кофте, с папкой под мышкой и связкой ключей на поясе.

— Климов, что у вас за срочность? Я только что получила звонок из управления.

— Тем лучше. Нам нужен доступ к фонду старых договоров и журналу обслуживания фонарей за девяносто восьмой год.

— Уже?

— Уже.

Варвара Ильинична заметила Ильина, затем Асино лицо.

— Ася, ты вскрывала письмо?

— Нет.

— Правильно. В комнате первичного осмотра вскрывать нельзя. Там слишком много металлических поверхностей.

— Почему это важно? — спросил Никита.

Заведующая взглянула на него поверх очков.

— Потому что два года назад один сотрудник решил проверить старую печать над раковиной. Вода смыла часть воска, а потом в журнале появилась запись, которой никто не делал.

— Какая запись?

— «Согласен принять обязательство хранителя».

— И сотрудник?

— Через неделю подал заявление на увольнение. Утверждал, что каждую ночь слышит звон ключей. Врачи сказали — нервное истощение. Я не знаю, что он слышал. Но знаю, что запись в журнале была сделана его почерком.

Ася почувствовала, как внутри поднимается злость — не страх, а именно злость на удобство, с которым любое необъяснимое событие превращали в чужую слабость.

— Это зафиксировано?

— Заявление — да. Запись изъяли, но копия сохранилась.

— Покажите.

Варвара Ильинична не двинулась.

— Сначала скажите, зачем вам фонд.

— Нам нужно проверить, существовало ли правило о передаче обещания без личной подписи наследника.

— Не существовало.

Ответ прозвучал слишком быстро.

Никита повернул голову.

— Вы уверены?

— Я тридцать лет работаю с этими фондами.

— А если правило было в приложении, а не в основном договоре?