Дворец забытых фонарей. Письмо без ответа

Алёна Северина

Дворец забытых фонарей. Письмо без ответа

Глава 1. Наследство или письмо

Вера Бережная не любила получать чужие вещи без описи.

Вещь без описи легко становилась чьей угодно: наследством, уликой, случайной находкой. Иногда — поводом не задавать вопрос, от которого зависело, кому она принадлежит на самом деле.

Поэтому, когда нотариус придвинул к ней через стол узкую деревянную коробку, Вера не протянула руку.

— Вы сказали, что это оставила моя тётка.

— Именно так, — подтвердил нотариус. — Вера Павловна Бережная. Завещание простое: коробку передать племяннице, лично в руки.

— А что в ней?

Он поднял брови, будто вопрос был неуместным.

— Не знаю. Она принесла её запечатанной. Я не вскрывал.

Коробка была обтянута потемневшей тканью. На крышке сохранился прямоугольник светлее остального — след от снятой наклейки или бумажной этикетки. Один угол обшивки разошёлся, под тканью виднелась древесина. Ничего старинного или ценного на первый взгляд. Из тех вещей, которые можно найти в нижнем ящике письменного стола и забыть там на годы.

Именно поэтому Вера смотрела на неё внимательно.

Она знала тётку только по двум письмам и одной короткой встрече, случившейся много лет назад. Вера Павловна тогда приехала в Янтарный Берег, чтобы уладить дела покойного отца, и весь вечер просидела у окна, почти не притронувшись к чаю. Она говорила тихо, отрывисто, с неприятной привычкой заканчивать разговор прежде, чем собеседник успевал ответить. После отъезда больше не писала.

— Я могу отказаться, — сказала Вера.

— Разумеется. Тогда я отмечу, что вы не приняли предмет, и он будет передан в установленном порядке.

— Каком именно?

Нотариус взглянул на неё поверх очков.

— Вера Андреевна, это всего лишь коробка.

— Пока мы не знаем, что внутри, вы не можете уверенно говорить, что это всего лишь коробка.

Он помолчал, затем вынул из папки лист и развернул к ней. Завещательное распоряжение было коротким. Фамилия, имя, дата, подпись. Тётка просила передать коробку племяннице, не вскрывая и не уничтожая. Ни слова о содержимом, ни объяснения, почему предмет не должен попасть к кому-то ещё.

Вера прочитала лист дважды. Подпись была угловатой, с резким нажимом на последнем штрихе. В памяти всплыло сухое движение тёткиной руки, когда та поправляла чайную ложку на блюдце: будто даже ложку следовало поставить точно на её место.

— Здесь нет запрета на вскрытие после передачи мне, — заметила Вера.

— Для вас — нет. Я обязан передать её невскрытой.

— И нет распоряжения хранить коробку.

— Нет.

— Тогда на каком основании вы считаете, что должны передать её именно мне?

Нотариус снова постучал пальцем по листу.

— На основании этого распоряжения.

Вера взглянула на коробку. Хотелось спросить, откуда тётка узнала её нынешний адрес, кто принёс вещи в нотариальную контору и почему в завещании не названы никакие другие родственники. Но прежде следовало решить то, что лежало перед ней.

— Я приму её с условием, что вы заверите передачу письменно и укажете состояние упаковки.

Нотариус вздохнул, но бланк достал. Вера прочла и его: дата, место, подписи, один предмет в закрытой упаковке. В строке «описание» он написал: «деревянная коробка, обтянутая тканью, без видимых повреждений». Вера зачеркнула последние три слова и вписала: «обшивка разошлась на одном углу; след снятой этикетки на крышке».

— Вы всегда так? — спросил нотариус, когда она поставила подпись.

— Только когда речь идёт о вещах, которые кто-то старался не описывать.

Коробка оказалась легче, чем выглядела. Вера убрала её в сумку, застегнула молнию и вышла на улицу.

Янтарный Берег встретил её мокрым ветром. Дождь успел пройти до её приезда, но вода ещё держалась в стыках брусчатки. На противоположной стороне улицы женщина, согнувшись над тележкой с цветами, укрывала букет газетой. Набережная тянулась вниз, к серой полосе воды, за которой расплывались краны порта.

Вера не спешила домой. Сначала она зашла в кафе на углу, взяла чёрный кофе и села спиной к стене. Так было удобнее наблюдать за входом и не ждать, что кто-нибудь подойдёт сзади. Коробку она поставила на соседний стул. Ткань на крышке казалась почти чёрной в тусклом свете, но на краю различался тёмно-зелёный оттенок.

Изнутри дерева потянуло сухой пылью. Вера провела пальцем по разошедшемуся углу и нащупала под тканью что-то твёрдое. Не щепку. Тонкую пластину, похожую на металлический язычок.

Распечатывать здесь она не собиралась, но передумала.

Сначала осмотрела замок. Его не было. Коробку держали две маленькие застёжки, одна из которых, левая, оказалась отогнута. Не сломана — осторожно отогнута так, чтобы её можно было снова защёлкнуть. Вера подняла крышку.

Внутри лежало сложенное письмо, перевязанное ниткой, и латунный ключ на простом кольце. Под ними — пустой прямоугольный паз, выстланный выцветшим синим бархатом. Вера не стала вытаскивать ни письмо, ни ключ. Сначала сфотографировала коробку в раскрытом виде, затем сняла общий план и крупно — пустое гнездо. На крышке, прямо над ним, кто-то процарапал три слова:

«Дворец забытых фонарей».

Ниже, мельче и менее уверенно, было добавлено:

«Письмо без ответа».

Вера перечитала надписи. Она не знала такого дворца. В Янтарном Береге было достаточно зданий, которые местные называли дворцами, хотя прежде они служили складами, доходными домами или административными конторами. Но сочетание этих слов звучало не как название из путеводителя. Скорее как подпись к вещи, которую хотели найти.

Телефон завибрировал на столе. Незнакомый номер.

— Вера Андреевна Бережная? — спросил мужской голос.

— Кто говорит?

— Артём Мельник. Мы встречались сегодня утром у нотариуса. Я работаю с документами для городского архива.

Она вспомнила мужчину в сером пальто, стоявшего у лестницы. Он тогда смотрел не на неё, а на коробку. Вера решила, что он ждёт своей очереди.

— Что вам нужно?

— Мне сказали, вы приняли вещь Веры Павловны. Я хотел бы поговорить о ней до того, как вы её вскроете.

— Вы опоздали.

В трубке на секунду стало тихо.

— Что вы нашли?

— А почему вас это интересует?

— Потому что из этой коробки пропал архивный документ.

Вера взглянула на пустое гнездо.

— Какой предмет?

— Это сложнее объяснить по телефону.

— Попробуйте.

— Я не прошу отдавать мне коробку. Пока. Но внутри неё, вероятно, лежало дело. Маленькая папка с перепиской. Если её нет, значит, её вынули до передачи.

Вера посмотрела на латунный ключ. Он лежал без движения, самый обычный ключ — потертый, с одной неглубокой бороздкой на конце. Таких могли быть десятки.

— Вы уверены, что папка была внутри?

— Да.

— Кто видел её последним?

— Я.

— И вы не заметили, что она пропала?

Теперь пауза была длиннее. За окном тележка с цветами наконец тронулась с места.

— Заметил, — сказал Мельник. — Но не сразу.

Вера коснулась пальцем отогнутой застёжки. Теперь она видела её иначе. Не как след небрежного хранения, а как аккуратное действие. Кто-то успел открыть коробку, вынуть то, за чем пришёл, и закрыть её так, чтобы внешне ничего не изменилось.

— Когда вы поняли, что папки нет?

— Сегодня утром.

— А когда коробка попала к нотариусу?

— Вчера. Её привезли из архива.

— Кто?

— Сейчас я выясняю, кто открывал коробку.

— Я спросила не об этом. Кто передал её нотариусу?

— Я знаю, кто передал, — сказал он, так и не назвав имени. — Не знаю, кто открыл коробку.

Вера перевела взгляд на дверь кафе. Никто не входил. Бариста протирал стойку, не поднимая головы.

— Что было в папке?

— Письмо. И лист согласия.

— Чьего согласия?

— Этого я не могу обсуждать по телефону.

— Тогда вы позвонили не за тем, чтобы сообщить мне важное. Вы позвонили, чтобы понять, что я обнаружила.

— Да, — ответил Мельник. — И ещё чтобы предупредить: если вы уже нашли письмо, не передавайте его никому, пока не узнаете, кому оно адресовано.

Вера медленно закрыла крышку коробки.

— Вы ведь понимаете, как это звучит?

— Понимаю.

— Вы просите меня не отдавать вещь, которую я унаследовала, но не объясняете, почему.

— Я прошу вас не позволять превратить чужое письмо в доказательство без согласия того, кому оно принадлежит.

Она чуть не рассмеялась, но не стала. В словах Мельника слышалось не бахвальство и не угроза. Скорее усталость человека, который слишком поздно понял, что его молчание тоже было поступком.

— Приходите, — сказала Вера. — Через двадцать минут. Назовёте, что именно пропало, и объясните, почему письмо до сих пор здесь, а папки нет.

— Где вы?

— Кафе «У причала», на Советской.

— Я знаю.

Связь оборвалась.

Вера убрала телефон и посмотрела на коробку. Теперь её осторожность не казалась преувеличенной. Пустое гнездо было не просто следом утраты: его выстилали так, будто предмет вынимали и возвращали не раз. На синем бархате осталась узкая светлая полоса — место, где лежала папка. Коробка была обычной, дешёвой, почти неприметной. Но кто-то счёл нужным отыскать её, открыть и забрать содержимое прежде, чем она попала к Вере.

Через двадцать минут в кафе вошёл Артём Мельник. Он не стал садиться, пока Вера не указала на свободный стул. Снял пальто, повесил на спинку и первым делом посмотрел на закрытую коробку.

— Вы говорили, там было письмо, — сказала Вера.

— Да.

— Оно сохранилось.

Артём задержал взгляд на её лице, потом сел.

— Тогда тот, кто взял папку, забрал не всё.

— Или не знал, что искать.

— Возможно.

— А если знал?

Он не ответил сразу. Вера увидела, как он сжал пальцы, потом разжал.

— Тогда он хотел оставить вам выбор, — сказал Артём.

— Выбор между чем?

— Прочитать письмо и решить, чьё согласие можно использовать.

Вера посмотрела на него поверх коробки.

— Вы ещё не назвали того, кто пострадал первым.

Артём отвёл глаза к окну, где дождь снова начинал чертить тонкие дорожки по стеклу.

— Я назову, — сказал он. — Но сначала покажите мне письмо.

Вера не стала сразу протягивать письмо. Она вынула его из коробки двумя пальцами, положила на чистую салфетку и развернула так, чтобы Артём мог видеть только край листа.

Бумага была плотной, желтоватой, с неровным обрезом. На сгибе проступила тонкая рыжая полоса — не ржавчина, скорее след от металлической скобы или старой папки. В левом верхнем углу стояла дата: 17 октября 1998 года. Ниже — обращение, написанное от руки.

«Господину Л. В. Ратникову».

Артём едва заметно вздрогнул.

— Вы знаете это имя?

— Знаю фамилию.

— Кто такой Ратников?

— В девяносто восьмом он руководил городским отделом благоустройства. До этого был заместителем председателя комиссии по переименованию улиц.

— А потом?

— Потом ушёл в область. Через два года погиб в аварии.

Вера осторожно развернула лист полностью. На полях сохранились следы карандаша, почти стёртые ластиком. Письмо занимало одну страницу, но строки были тесными, будто автор боялся не успеть закончить.

— Читайте, — сказала она. — Только не прикасайтесь.

Артём не спорил. Он наклонился, не касаясь стола.

— «Леонид Викторович. Я не согласна, чтобы моё имя внесли в протокол как подтверждение решения, которого я не принимала. Я приходила в архив не для того, чтобы дать разрешение на передачу дела. Мне сказали, что подпись нужна для сохранения дома и что без неё документы исчезнут. Но если сохранение требует, чтобы меня заставили молчать, это уже не сохранение».

Он замолчал.

— Дальше.

— «Вы обещали, что письмо будет приложено к делу и останется вместе с ним. Верните мне моё заявление. Я не хочу, чтобы после моей смерти кто-нибудь решил, будто я согласилась. Если ответа не будет до двадцать пятого числа, я обращусь в прокуратуру».

Последняя строка была зачёркнута. Под ней другим почерком, синими чернилами, появилось: «Ответ получен устно».

Вера долго смотрела на эту запись.

— Это не подпись.

— Нет.

— И не ответ.

— Нет.

— Тогда почему письмо лежало в вашей коробке?

Артём провёл взглядом по краю листа.

— Потому что коробка принадлежала не мне.

— Вы сказали, что знали, кто передал.

— Передал её мой отец.

Вера подняла глаза.

— Ваш отец работал в архиве?

— В городском управлении. В отделе имущества. Иногда его привлекали к комиссиям, когда речь шла о зданиях без оформленного владельца.

— А письмо откуда у него?

— Не знаю.

— Вы не спрашивали?

— Спрашивал. Он сказал, что это чужая вещь и мне лучше не вмешиваться.

— И вы не вмешались.

На этот раз он не отвёл взгляда.

— Мне было двадцать два. Я тогда думал, что невмешательство — это способ не сделать хуже.

— А теперь?

— Теперь я знаю, что иногда это просто удобное название для страха.

Вера перевернула письмо. На обороте не было ни адреса, ни печати. Только маленький прямоугольный след, оставшийся от приклеенного ярлыка. Она достала из папки увеличительное стекло, которое носила с собой после нескольких неприятных историй с копиями документов, и поднесла его к бумаге.

В нижнем углу проступили две буквы: «Ф.З.».

— Что это?

Артём наклонился ближе.

— Возможно, шифр фонда.

— Возможно?

— В архиве у каждого собрания был индекс. Но «Ф.З.» я не помню.

— А «Дворец забытых фонарей»?

Он посмотрел на неё резко, словно она назвала не заголовок, а фамилию человека.

— Откуда вы это взяли?

— Это написано на крышке коробки.

Артём медленно выпрямился.

— В архивных описях такого фонда нет.

— А папка из коробки пропала. Может, надпись связана с ней?

— Возможно. Папка могла быть внутренней. Не внесённой в общий реестр.

— Тогда кто знал о ней?

— Те, кто её создавал.

— Среди них был ваш отец?

— Не знаю.

— Но вы уверены, что письмо связано с архивом.

— Уверен.

Вера заметила, как бариста поставил на соседний стол чашку, хотя посетитель там уже ушёл. Мужчина за стойкой тут же отвернулся, делая вид, что ищет сдачу в ящике. На стекле за его спиной отражалась входная дверь. Вера увидела в отражении серую куртку и тёмную шапку. Человек стоял снаружи, под навесом, не заходя в кафе.

— Не оборачивайтесь, — тихо сказала она.

Артём понял не сразу, но подчинился.

— Кто?

— Кто-то наблюдает за дверью.

— Вы уверены?

— Нет. Поэтому и не оборачивайтесь.

Она сложила письмо, но не убрала его в коробку. Вместо этого достала телефон и открыла камеру. Навела объектив на окно, будто проверяла уведомления, и сделала снимок отражения.

Человек в серой куртке исчез.

— Сколько времени он был там? — спросил Артём.

— Не знаю.

— Вы видели его лицо?

— Нет.

Артём встал.

— Сядьте, — сказала Вера.

— Я только посмотрю.

— Вы сказали, что не хотите сделать хуже.

Он остановился. Впервые за весь разговор в его лице мелькнуло раздражение.

— Если это человек из архива, он мог узнать меня.

— Именно поэтому вы останетесь здесь.

— А если он уйдёт?

— Тогда уйдёт. Мы не будем устраивать погоню из-за фотографии, на которой половина лица закрыта дождём.

Артём сел, но напряжение не исчезло. Он достал из внутреннего кармана сложенный лист.

— Это копия описи, — сказал он. — Я нашёл её неделю назад в старом шкафу отца. Там есть номер, которого нет в электронном каталоге.

Вера не взяла лист.

— Вы принесли его с собой?

— Да.

— Почему не показали сразу?

— Потому что хотел сначала понять, насколько вы уже вовлечены.

— Вы пришли проверить, можно ли мне доверять?

— Я пришёл проверить, не используют ли вас.

— Это не одно и то же.

— Я знаю.

Он положил копию на салфетку рядом с письмом. В строке, напечатанной на машинке, значилось: «Ф.З.—4. Материалы по домовладениям, исключённым из реестра. Доступ по письменному согласию заявителя».

Ниже красным карандашом было приписано: «Письмо без ответа. Не выдавать».

Вера почувствовала, как внутри всё становится холодным и ясным.

— Заявительница, — сказала она. — Это она?

— Да.

— Вы знаете её имя?

Артём кивнул.

— Марина Воронцова. Ей принадлежал дом на улице Фонарной, двадцать четыре.

— Принадлежал?

— По документам — нет. В девяносто восьмом дом признали бесхозным. Через месяц его передали частной строительной компании.

— А Марина Воронцова?

— Она жила там одна.

— Жила?

— После передачи дома её выселили. Через три недели она пропала.

Вера снова посмотрела на письмо. Теперь рыжая полоса на сгибе напоминала ей не ржавчину, а след крови, давно впитавшейся в бумагу. Она заставила себя отвести взгляд: жалость не могла заменить доказательство.

— Если она пропала после выселения, почему письмо осталось в архиве? — спросила Вера.

— Потому что его не зарегистрировали.

— Откуда вы знаете?

— В журнале входящих за октябрь нет ни её имени, ни номера заявления.

— А запись «ответ получен устно» кто сделал?

Артём посмотрел на красную пометку.

— Мой отец.

Вера не сказала ничего. За окном по мокрой Советской проехал автобус, подняв у бордюра мутную волну. Серый человек не появился снова.

— Вы были там, когда он это писал? — спросила она.

— Нет.

— Тогда откуда уверенность?

— Подпись я видел много раз.

— Это не ответ.

— Я знаю.

Артём сжал копию описи.

— Я видел Марину Воронцову один раз. В день, когда её вывели из дома. Она стояла у калитки и держала в руках жестяную коробку. На ней была записка, приколотая к крышке. Она сказала отцу, что внутри лежит ключ и письмо. Он забрал коробку и велел мне отвезти её в управление.

— И вы отвезли?

— Да.

— Кому передали?

— Секретарю комиссии.

— Фамилия?

— Нина Павловна Левина.

— Она жива?

— Не знаю.

Вера убрала письмо в прозрачный конверт, затем положила рядом копию описи.

— Теперь вы понимаете, почему я не отдам это вам?

— Да.

— И почему не понесу в полицию прямо сейчас?

— Потому что пока у нас письмо без регистрации и копия без оригинала.

— Не только поэтому. Если я передам документы человеку, который уже однажды решил, что устного ответа достаточно, я повторю чужую ошибку.

Артём посмотрел на неё внимательно.

— Что вы собираетесь делать?

— Установить, кому принадлежит подпись под отказом. Найти журнал входящих. И проверить, действительно ли Марина Воронцова пропала, а не получила другое имя после выселения.

— Вам понадобится доступ к архиву.

— Вам тоже.

— Меня туда не пустят.

— Тогда найдите того, кто пустит.

Он усмехнулся без радости.

— Вы быстро распоряжаетесь чужими возможностями.

— Я не распоряжаюсь. Я предлагаю выбор.

Артём опустил глаза на письмо.

— А если я откажусь?

— Я всё равно продолжу. Просто без вашей памяти о том дне.

Он помолчал, потом достал из коробки ключ. Маленький, латунный, с плоской бородкой и круглым ушком. Самый обыкновенный ключ от старого внутреннего замка.

— Я помню его с тех пор, когда отвозил документы, — сказал он. — Думал, что он от подсобки. Только сейчас заметил, что на бородке выбит номер.

Вера поднесла ключ к свету. На металле действительно виднелось: «24».

— Дом на Фонарной, двадцать четыре, — сказала она.

— Дом снесли семь лет назад.

— Значит, ключ открывает не дверь.

Артём впервые за вечер позволил себе посмотреть на неё прямо.

— Я тоже так подумал.

Вера закрыла конверт и убрала его во внутренний карман сумки. Ключ она не взяла.

— Он останется у вас.

— Почему?

— Потому что пока неизвестно, что вы сделали с ним тогда. И что готовы сделать сейчас.

Артём кивнул, принимая это без обиды.

Они вышли из кафе порознь. Вера задержалась у двери, проверяя улицу. Под навесом никого не было, но на мокром асфальте виднелись свежие следы, ведущие к переулку за почтой. Артём заметил их тоже.

— Вы всё ещё считаете, что это случайность? — спросил он.

— Нет.

— Тогда почему не вызвать полицию?

Вера посмотрела на серое небо над крышами Янтарного Берега.

— Потому что теперь у нас есть не только человек у окна, но и документ, который кто-то очень старался не зарегистрировать. Сначала нужно понять, кого он защищает.

Они пошли к Советской, сохраняя между собой несколько шагов. У перекрёстка Артём остановился и достал телефон.

— Я нашёл адрес Нины Левиной, — сказал он. — Она живёт на улице Мельничной. В доме, который раньше принадлежал городскому архиву.

— Завтра утром?

— Сегодня.

Вера посмотрела на часы. До закрытия районного отдела оставалось меньше часа.

— Сначала найдём журнал, — сказала она. — Потом пойдём к Левиной.

— А если журнал уже исчез?

— Тогда это будет первым доказательством, которое исчезло после нашего разговора.

Артём убрал телефон и пошёл рядом. На его ладони блеснул латунный ключ с выбитым номером двадцать четыре.

До районного отдела они дошли за двенадцать минут. Вера поднялась по ступеням первой и придержала тяжёлую дверь, пока Артём убирал телефон. Внутри пахло мокрой шерстью, пылью и чем-то сладким, похожим на пережаренный чай. За стеклянной перегородкой сотрудница в сером кардигане уже складывала бумаги в стопку.

— Мы по журналу входящих, — сказала Вера, показав письмо. — За такой-то период. Нужна регистрация обращения Марины Воронцовой.

Женщина посмотрела на часы над дверью, потом на письмо. Взгляд задержался на подписи под отказом.

— У нас приём до шести.

— Сейчас без десяти.

— Тогда вам повезло.

Она не улыбнулась, но открыла боковую дверь и провела их к шкафам. Артём остался у порога, будто не был уверен, что имеет право войти. Вера заметила это и не стала его подталкивать.

— Какой год? — спросила сотрудница.

Вера назвала дату, указанную на письме.

— Старые журналы внизу. Если дело передавали в городской архив, у нас останется только отметка о выбытии.

— Этого достаточно, чтобы понять, куда его отправили?

— Иногда. Если отметка есть.

Она поставила на стол толстую книгу в тёмно-зелёном переплёте. Края страниц потемнели, на корешке белела наклейка с годом. Вера надела выданные перчатки, но сотрудница покачала головой:

— Не надо. Они бумагу рвут. Только руки чистые.

Вера сняла перчатки. Пальцы у неё были холодными после улицы, и первые страницы слушались неохотно. Она перелистывала их медленно, сверяясь с датой в письме. Артём подошёл ближе и остановился у края стола.

— Я могу поискать по фамилии? — спросил он.

— Можете смотреть, — ответила сотрудница. — Только ничего не вынимать.

Он склонился над соседним разворотом. Они работали молча: Вера читала записи, Артём следил за исходящими отметками. Чужие фамилии выстраивались в ровные ряды, рядом стояли короткие пометки: «передано», «возвращено», «не по адресу». Некоторые строки были выскоблены так тщательно, что на бумаге оставались лишь блестящие борозды.

На нужной странице Вера остановилась.

— Здесь.

В графе входящих значилось обращение от Марины Воронцовой. Дата совпадала. Номер — сорок семь. В соседней графе стояла отметка: «Ответ подготовлен». А ниже, в поле для выдачи, не было ни подписи, ни даты.

— Куда делся ответ? — спросил Артём.

Сотрудница наклонилась над книгой.

— По журналу — никуда. Он должен храниться в папке исходящих.

— Можно её посмотреть?

— Если папка сохранилась.

Она принесла ещё одну книгу, потоньше. В ней номер сорок семь повторялся рядом с той же фамилией, но дата отправки была вписана другим почерком — через девять дней после обращения. Получатель указан не Воронцовой, а «представителю по доверенности». Имени не было.

Вера провела ногтем вдоль строки, не касаясь чернил.

— Значит, письмо могли выдать другому человеку.

— Или записать так, будто выдали, — сказал Артём.

Сотрудница резко посмотрела на него.

— Вы не первый, кто находит в старых бумагах несостыковки. Это не доказывает подделку.

— Мы и не утверждаем, — ответила Вера. — Пока.

На полях напротив записи стояли инициалы: «Н. Л.». Вера достала из сумки блокнот и аккуратно переписала их. Рядом с инициалами проступал след от печати, но сама печать отсутствовала.

— Вы знаете, кто тогда вёл исходящие? — спросила она.

Сотрудница пожала плечами.