Западная суть, Восточное начало

Пока он думал, что ему делать с собственной разгоравшейся фантазией, она села за стол напротив него. В обычных условиях, если бы он встретил её где-нибудь в Ванкувере, возможно, он бы заинтересовался ей как женщиной: в конце концов, она привлекательна в его глазах, остроумна и умеет шутить. Но он видел в ней российского политика. А российский политик – существо бесполое, которое ни в коем случае не может нравиться.

– Видели бы вы сейчас ваше лицо. Как будто я вам предложила секс прямо на этом столе. Я думала, вы поинтересней будете. Там с шутками идиотскими хотя бы. А вы… – она помотала головой, но, заметив, что страх из его глаз никуда не делся, закатила глаза и продолжила: – Ой, да ладно вам. Юмор non comprandre? Я вообще-то замужем. Марьяж, ю ноу?

Анастасия продемонстрировала ему свою правую руку, где на безымянном пальце сверкало кольцо из белого золота. Лерой выдохнул, хотя, казалось бы, почему он вообще так испугался? После он усмехнулся её попыткам смешения корявых английского и французского, причём в этих моментах она специально сильно коверкала свой акцент (который был, но не такой заметный), превращая его в максимально стереотипный русский. Ему даже казалось, что она разговаривает скорее на русском, чем на другом языке.

– Значит, вы полноценный представитель азиатской части России? – он резко сменил тему, вернувшись к тому, с чего всё начиналось.

– О да. Поворот на Восток, и всё такое.

– Не знал, что вы отворачивались.

– Умника из себя строить только не надо, ок? – она странно произнесла последнее междометие. Очень по-русски, сказав не «окей», а именно «ок», ещё и протянув согласную.

Лерой улыбнулся, и они на какое-то время замолчали. Каждый думал о своём. А разделявший их стол казался большим Атлантическим океаном, который никто из них не решался переплыть.

– А вы не боитесь, что они и вправду договорятся? – внезапно прервал их тишину Лерой.

– Почему я должна этого бояться?

– Ну как же. Мне казалось, что наша враждебность толкает нас к прогрессу. Желание обогнать друг друга заставляет что-то делать. Конкуренция полезна, – он на мгновение замолчал, а потом заглянул ей прямо в глаза. – Да и потом, если мы больше не враги, что же нам тогда делать? Что мне с вами делать?

У Анастасии не было ответа на его вопрос. Точнее, был. Она хотела сказать «жить», но знала, что его это не утешит. Его, да и её жизнь висят на тонком волоске понимания, кто враг, а кто друг. И что несмотря на всю их открытость и якобы желание сблизиться, они совершенно не готовы к изменению своей реальности. Ведь он прав, вопрос остаётся открытым: что же им тогда всем остаётся делать после? И насколько долго их хватит? А главное – неужели вражда для них даже лучше дружбы?

– Мы хорошие враги. Не хотелось бы это терять, – уже шёпотом дополнил Лерой. И Анастасия была с ним согласна.

Прошло два или три часа их беседы – Станислава не считала время – прежде, чем они вышли, так до конца и не договорившись о собственном плане, хотя и имея смутные представления о нём.

Она проводила Пола до выхода, где его уже поджидал Лерой Макферсон, чтобы уехать в аэропорт. Когда они пожали друг другу на прощание руки, канадский премьер-министр как-то странно ей улыбнулся. Совсем как в их первое знакомство. Он вновь изучал её, будто нескольких часов один на один было недостаточно, будто последние секунды для него, для неё, для всех вокруг значили гораздо больше, чем всё время, проведённое тет-а-тет до этого.

– Я вам позвоню, – напоследок сказал Блэквелл. Станислава лишь коротко кивнула.

Она медленно дошла до своего кабинета, села за рабочий стол, упёрлась в него локтями и накрыла лицо ладонями, если бы более не желала видеть этот мир. Как же она устала. От бесконечных игр, мутных схем, лицемерных обещаний. Станислава устала от Пола Блэквелла, который пытался стать её другом. От Олега, который пытался стать серым кардиналом. От Анастасии, которая пыталась заигрывать со всеми, чтобы якобы помочь Станиславе, а на самом деле вела собственную игру.

Её окружало так много людей, а она чувствовала бесконечное одиночество, где ей было нельзя, да и совершенно не с кем поделиться собственным страхом поражения. Президентское кресло не приносило то счастье, которого она ожидала. Если честно, то она и не помнила, что в последнее время вообще доставляло ей счастье. Что она делала из удовольствия, а не по инерции.

Она увела ладони наверх, к волосам, медленно опуская голову ниже и ниже к столу, пока её лоб не коснулся деревянной поверхности. Собственные мысли придавливали её к земле: она хотела лечь на пол и смотреть в потолок, ни о чём не думая, чтобы голова хотя бы на пару часов перестала весить больше тонны.

– Как прошло? – раздался знакомый голос.

Станислава вздрогнула от неожиданности, хотя давно должна была привыкнуть к тому, что её брат – мастер скрытых перемещений.

– И давно ты здесь сидишь? – она тут же выпрямилась и вернулась к серьёзности, забыв поводы для собственной жалости.

– Ну как сказать…

Олег, как герой нуарного детектива, вышел из скрывающей его тени и сел напротив неё. Он странно ухмылялся, будто бы уже всё знал, но пытался словить Станиславу на лжи или какой-либо несостыковке.

– Ты был прав, – начала она. – Он очень проникся. Теперь ему кажется, что он всё понял. Что я отвергнутый философ во главе государства, который хочет только хорошее. И ему очень надо помочь мне в моих начинаниях.

– В эту игру можно играть вдвоём. Что он хотел?

Станислава вздохнула. Она тут же набрала по интеркому номер Анастасии и попросила её зайти к ней. Олег до прихода советницы молча наблюдал за всеми её действиями, не проронив ни слова.

– Олег Дмитриевич, добрый вечер, – наигранно сказала Анастасия, войдя в президентский кабинет. – Станислава Алексеевна, вызывали?

Амурсанаева редко использовала такие официальные обращения, только когда рядом был кто-то посторонний. Они все давно уже были на «ты» и никогда не произносили отчества. Поэтому её явная игривость была неуместна, хотя и вызвала улыбку у всех сидящих в помещении.

– Садись, – Филин указала ей на стул за столом напротив Олега.

– Какие новости в нашем зоопарке? – Анастасия улыбнулась, а глава разведки усмехнулся.

Станислава внимательно смотрела на них, её глаза метались из стороны в сторону. Она пыталась собраться с мыслями, чтобы как-то правильно преподать информацию. Сначала она думала пересказать их разговор с Полом Блэквеллом полностью, без утаивания деталей, со всеми интонациями и подтекстами, но испугалась, что тогда выдаст себя с головой. Точнее, свою заинтригованность канадским премьер-министром. Это помимо того, что Олег мог узнать о её тайне, к которой так красиво подкрался господин Блэквелл. Поэтому она лишь выдала одно слово:

– Мафазиму.

– Можно было догадаться, – как-то разочарованно сказал Олег и поджал губы. Будто он ожидал нечто обескураживающее, не такое пресное и предсказуемое.

– Он напуган. Пол Блэквелл, я имею в виду. Или… Не знаю, так только кажется, – Станислава принялась коротко описывать то, о чём они разговаривали, сделав особый акцент на замечаниях канадского премьер-министра о «создании контролируемого хаоса» имени Оливера Уотерса, где Мафазиму рискует превратиться в Сомали.

– Капец они там на бабки присели! – не скрывала выражений Анастасия. – Нет, ну, в принципе, логично. Залежи на сотни миллиардов юаней, потенциал – даже не посчитать. Кто сорвёт карт-бланш, получит фактически новую чип-базу. А это технологические прорывы, заводы, суверенитет и, конечно, деньги. Понятно, что они не хотят, чтобы это всё в руки Китая перешло. Ну, или в наши. Хотя странно, что нам поступило такое предложение, они же знают, что мы там тоже собираемся работать.

Анастасия сознательно в последнее время считала всё в юанях, вырабатывая в себе новую восточную норму. Сначала она пыталась переводить в рубли, но потом решила, что это звучит слишком регионально, и перешла на глобалистку с китайским уклоном.

– Поэтому и поступило. Косвенная угроза: хотите работать дальше – помогите нам. Мы же по договорённости с китайцами обеспечиваем безопасность их предприятий. Сами знаете, с помощью кого. Не поможем – конфликт с Пекином. Конфликт с Мафазиму. Полный политический провал. И гуманитарная катастрофа в центре Африки, – спокойно дополнил Олег.

– Ну просто флеш-рояль. С другой стороны, вот тебе пряничек, добрая семья европейских народов открывает свои объятья. Хотя пока никто не договорился, конечно, – Анастасия фыркнула.

– Меня немного беспокоит его странный настрой, – продолжила Станислава. – Создалось ощущение, что это не Уотерс его отправил, а он действительно сам приехал. По собственной инициативе и с таким «великолепным» предложением. Оно абсолютно непродуманное. Мы три часа бились в конвульсиях, пытаясь сделать из этого нечто похожее на план, но я не знаю… Надо ли нам вообще это? Зачем нам спасать их компании? Зачем нам обратно? – Станислава вновь задумалась об абсурдности всей ситуации.

– Надо хорошенько всё обдумать, конечно. Если в Вашингтоне такой серьёзный настрой касательно Мафазиму, как говорит Блэквелл, то, боюсь, всё движется к жуткому кризису и военным столкновениям. Предотвратить это и повысить свою репутацию в Африке было бы неплохо. Сами понимаете, что списать вину на нас за не предотвращение конфликта будет очень просто. Все же знают, что мы там косвенно есть. Так что поиграем в миротворцев, но придётся играть в грязную, конечно. И им, и нам.

Олег размышлял прагматически: главная задача для него была избежать репутационного риска для России, а не войны в регионе. Его можно было понять, в конце концов, где Мафазиму, а где Москва, но Станислава разрывалась на части. Она хотела бы мыслить хладнокровно, но о себе вновь давала знать её сердобольность. И Пол Блэквелл, конечно, угадал, когда пытался на это давить.

– Помочь африканцам турнуть американских колонизаторов? Запишите меня в группу быстрого реагирования, – воодушевилась Анастасия. На её комментарии, впрочем, никто не обратил внимания. Олег и Станислава серьёзно смотрели друг на друга, пытаясь прочитать мысли и просчитать риски. Как на одной маленькой стране могло быть завязано столько судеб?

– Надо звонить в Пекин, – через несколько минут молчания сказала Станислава.

– Я позвоню, – согласился Олег. – По своей линии. Ничего не делай пока.

Филин кивнула. Ей самой надо было много о чём подумать – она до конца не решила, что делать. Возможно, Олег мог бы ответить на её вопросы, но Станислава хотела всё сделать сама. Наедине с собой обдумать без лишних комментариев. Принять правильное решение, взвесив все за и против. Чтобы ни у кого не оставалось сомнений, что здесь именно она глава государства и за ней последнее слово.

Как так получилось, что всего через несколько месяцев «царствования» ей нужно было тушить пожар в центре Африки без возможности отказаться? Что в этом конфликте окажутся замешаны чуть ли не все кому не лень из лагерей разного мировосприятия? Почему всё не может быть по-другому? Она просто хотела заняться экономикой, просто хотела помочь своему народу. Почему теперь ей надо спасать другой?

Станислава просто хотела, чтобы мир не был таким жестоким, потому что сама не умела быть жестокой. Она пыталась научиться, но каждый раз маска хищника в её руках превращалась в маску сакральной жертвы. Кинуть себя на амбразуру ради страны? Да. Кинуть кого-то другого туда же ради страны? Нет. Благородство было ни при чём: она просто не осознавала ценность своей жизни, если та не была пожертвована во благо.

Филин безнадежно верила, что найди она мать всея хаоса, злополучный ящик Пандоры, то сможет закрыть его на ключ, а ключ превратить в безвозвратную утрату. И тогда она скажет всему миру, всему человечеству, что оно спасено, если только не будет искать этот ключ. Но кто она, чтобы решать, чего хочет человечество? Да и вдруг этот ключ и есть мировое спасение?

Глава 3. Катастрофа

Научи меня, ласточка хилая,

Разучившаяся летать,

Как мне с этой воздушной могилой

Без руля и крыла совладать.

О. Мандельштам

– Это всё так смешно, Пол. Зачем ты вообще в это ввязался? У тебя других дел не было? – Макферсон задавал ему одни и те же вопросы. Отвечать было, кстати, необязательно. Их беседа была похожа скорее на монолог.

Лерой отчаянно пытался ему доказать бесперспективность не то что его идеи, а вообще всей коммуникации с Кремлём. Сначала в самолёте по пути в Оттаву. Потом с помощью регулярных визитов к Блэквеллу в его кабинет и любое другое помещение, где тот появлялся. Со стороны это выглядело отчаянно и бесполезно: стоило Лерою Макферсону сказать: «Москва» или упомянуть любые другие атрибуты, связанные с президентом России, премьер-министр Канады тут же поднимал вверх ладонь, приказывая советнику замолчать. Вербально выражать это у него сил уже не было.

Пол связался с Оливером Уотерсом сразу по прибытии в Канаду и кратко изложил суть беседы со Станиславой Филин (умолчав о сказанных в конце собственных мыслях о Уотерсе и Мафазиму), на что тот попросил дать ему неделю-другую на поразмышлять. На удивление американский президент не насмехался над ситуацией, как обычно бывало, не был нетерпелив или зол из-за её условий. Он воспринял всё очень серьёзно и даже казался подавленным. Но Блэквелл не верил, что дело было в Мафазиму.

Прошло уже около двух недель с этого разговора, но ответа из Вашингтона так и не последовало. Пол Блэквелл не мог знать, что цепочка событий уже была запущена. Задолго до их беседы с Оливером Уотерсом, задолго до того, как они со Станиславой вообще познакомились. Он чувствовал, что Мафазиму неминуемо приближалась к катастрофе, но как её остановить, Пол Блэквелл не имел никакого представления. В некоторой степени он наделся, что Станислава Филин умнее его и что ей под силу потушить не только этот, но и множество других пожаров на планете Земля. Но почему он вкладывал столько власти в её руки? Почему перекладывал столько ответственности на её плечи? Почему он вообще решил, что она хочет что-то тушить?

Канадский премьер-министр подавлял в себе странное желание позвонить ей. Чтобы поделиться новыми мыслями о Мафазиму. Чтобы рассказать, как прошёл его день или разговор с американским президентом. Чтобы пошутить свои неудачные шутки и почувствовать стрелу её колкости.

Он многого у неё не спросил. Например, знает ли она, что человечество, возможно, уже уничтожало себя и сейчас проживает лишь циклы событий, которые неминуемо приведут его к гибели. А если знает, то есть ли смысл всё исправлять? Чувствует ли она себя во власти судьбы? Правда ли, что все русские – фаталисты? Верит ли она в мировую обречённость? Почему она позволила ему приехать?

Последнее его, конечно, интересовало больше всего. Отец Пола, человек эмоционально отстранённый и расчётливый, обязательно бы отчитал его за такое поведение. «У политика не может быть друзей, Пол. У политика не может быть близких союзников, только временные. Зато у политика должно быть много врагов, явных или скрытых. Если у тебя их мало, значит, ты плохой политик», – постоянно повторял его отец, чья репутация зиждилась на симбиозе страха и уважения. Человек, пробывший премьером Альберты более десяти лет, а потом проигравший федеральные выборы, что фактически уничтожило региональную консервативную партию, которую он возглавлял, винил в этом именно недостаточное количество страха вокруг себя.

У Пола было другое мнение. Он не верил в концепцию «врага», он верил в соперничество. Его вокруг и везде окружало лицемерие – оно было словно религией, которую он преданно исповедовал. Умение располагать к себе людей, красноречие, а где надо – словоблудие, открыли мир удивительных договорённостей, о которых отец вряд ли бы узнал в силу своего характера. При этом Пол никогда не получал того, что имел его отец, – уверенности в собственной правоте, прямых ответов на вопрос, да и сам он часто уходил от ответа, ведь являлся проводником чужих взглядов, а не своих. Полу не была доступна и твёрдость, стойкость убеждений. Его просьбы могли игнорировать, если они исходили прямо от него, а не, например, от Оливера Уотерса. Опору чувствовали за ним, а не в нём. Но Пол Блэквелл, в отличие от своего отца, никогда не шёл напролом. Он брал умом и хитростью, а не стойкостью позиции и фразой «я так решил».

Блэквелл создал максимально выгодное положение для страны из имевшихся у него ресурсов на международной арене. За это его народ был ему благодарен, и его это устраивало. В конце концов, его отец был лишь главой одной из канадских провинций. А Пола Блэквелла знает весь мир. Чего отец ему, кстати, так и не простил.

Дело было вовсе не в зависти, просто путь Пола предназначался другому сыну. Старший брат Пола, Дэниел Блэквелл-младший, был повесой. Ему все преподносили по щелчку пальцев на блюдечке с голубой каёмочкой, а родители, в особенности отец, в нём души не чаяли. Все всегда говорили, что Дэниела ждёт великое будущее и что его отец сделает для этого всё возможное. Вся их семья, по сути, жила ради этого великого будущего Дэниела Блэквелла-младшего. Сам же Дэниел ничего не хотел: ни учиться, ни становиться политиком, ни тем более воплощать в жизнь мечты отца. К двадцати трём годам он уже успел попасть в неприятности, которые грозили тюремным сроком, а также пройти реабилитацию в клинике для наркозависимых, но отец постарался, чтобы нигде об этом не было записи. Дэниел с горем пополам закончил университет (не без помощи Пола), а потом его устроили в мэрию. И вот, когда всё, казалось бы, было улажено и мечта отца о великом сыне-политике была почти осязаема, Дэниел разбился на машине. Он был под наркотиками, но в отчёте о вскрытии ничего подобного не написали.

Вложив столько сил в старшего сына и обнаружив себя в окружении дочери-актрисы и среднего ребенка, которого он никогда не замечал, отец Пола не нашёл ничего лучше, как обвинить во всех грехах самого Пола, мол, не досмотрел за братом. Почему младший брат должен был присматривать за старшим, его не волновало. Все мечты Блэквелла-старшего рухнули. Но самое страшное началось, когда Пол стал членом парламента от Консервативной партии. На тот момент он уже несколько лет не разговаривал с отцом, но это не помешало последнему позвонить Полу, чтобы под предлогом сухого поздравления в воплощении «чужой мечты» сказать одну единственную вещь: «Ты никогда не будешь достоин его места». И именно в этот момент Пол, всю жизнь стремившийся заслужить уважение своего отца, понял, что в глазах Дэниела Блэквелла-старшего он так и остался никем. Точнее, он был узурпатором и вором, а не гордостью семьи, фамилию которой он вписал в историю.

Публика ни о чём не знала, ведь оба Блэквелла, как настоящие политики, играли в любящую семью, не вынося сор из собственной избы в городе Эдмонтон. Они общались, очень отстранённо и очень не по-семейному. По требованию.

Он безумно хотел рассказать ей об этом: как вопреки собственной семье стал премьер-министром Канады. Полу казалось, что это поможет ему добиться её уважения, расположения и, возможно, доверия. Что они станут ближе. Что она увидит в нём человека без политической оболочки. Мужчину, который добивается своего, несмотря на преграды.

Его терзания прервал влетевший в кабинет Лерой Макферсон. Пол закатил глаза, ожидая очередную лекцию по истории политической мысли России, но советник, как бы предсказывая его реакцию, тут же покачал головой.

– То есть косвенно всё связано, но… – Лерой глубоко вдохнул. – В общем, в Мафазиму полная задница.

Макферсон включил и передал Полу свой телефон, где шёл репортаж из африканской страны. Он был на французском, но Блэквелл не вслушивался, а внимательно смотрел на видео, где показывали задымлённое здание. И в этом дыму словно призрак покачивался обгоревший российский флаг.

Тишину пронзил телефонный звонок.

Станислава Филин отрешённо смотрела в экран компьютера. Точнее, сквозь него. Чувства, которые она подавляла весь вчерашний ужасный день, волной накатили на неё только утром следующего. Но бессонная ночь давала о себе знать – у неё уже не было сил выплёскивать хоть что-то наружу. Её охватила апатия. Она не понимала, что ей делать. Не понимала, что говорить.

Канадский премьер-министр вчера несколько раз пытался отчаянно до неё дозвониться. Только сейчас она позволила ему это сделать.

– Вы знаете, сколько сейчас времени? – раздражённо сказала она в трубку, не поздоровавшись.

– У вас семь утра. Я вас разбудил? – спокойным тоном ответил он.

«Какой идиотский вопрос именно для сегодня», – подумала Станислава.

– Нет, – она выдохнула. – А вы почему не спите, разве у вас не полночь?

– Работа не ждёт.

– Вы что-то хотели?

– Я… Хотел узнать, как вы.

– Не поняла.

– Я слышал, что случилось. Мне жаль, – его голос действительно казался сочувствующим.

Станислава закрыла глаза, глубоко вздохнула и потёрла пальцами переносицу. У неё в горле стоял ком, от которого она никак не могла избавиться. Но и плакать ей тоже не хотелось. Ей вообще ничего не хотелось.

Конечно, он всё слышал. Все уже всё слышали. И наверняка видели по телевизору. Как во время очередных беспорядков и антиправительственных протестов группа неизвестных ворвалась в российский культурный центр в Мафазиму и расстреляла всех, кто был внутри. Как потом подожгли здание, и зарево стояло такое, что на тушение ушло несколько часов.

Не слышал он, наверное, только, как она два часа разговаривала с Сесилем Макамбо, который клялся ей, что найдёт всех, кто это сделал, а она ему не верила, но молчала. Как ей весь день звонили и выражали соболезнования, хотя она никогда не понимала, почему в таких случаях глава государства их принимает. Как сорок человек стали жертвами ещё даже не начавшегося конфликта, приняв ужасную смерть, полную страха. Как Олег предположил, что за этим стоит одна из тех самых неподконтрольных военизированных группировок, хотя официально вину на себя никто не взял. Не знал он и что уголовное дело, возбуждённое по факту произошедшего, переквалифицировали со статьи «Убийство» на «Террористический акт».

Как она оказалась совершенно не готова к такой трагедии, в отличие от остальных. Вчерашний день был худшим днём с начала её президентского срока, а ему было жаль.

– Спасибо, – лишь вымолвила она.

– Как вы? – Пол повторил свой вопрос.

– Я…

Станислава не знала, что ему сказать. Правду? Что она вчера разрывалась и до сих по разрывается на куски оттого, что не смогла это предотвратить, от собственного бессилия? Что ей больно за каждого, кто умер в здании, которое её страна обещала охранять: за семь граждан России и тридцать три гражданина Мафазиму? Что теория Олега добавляла только больше сожаления? Что ей нужно притворяться сильной, хотя она никогда ей не была? И что она одновременно чувствует опустошённость и гнев?

– Я в порядке, – наконец сказала Филин. – В конце концов, меня там не было. И я жива.

– Это не отменяет того… Того, что вам может быть нелегко. Всем было бы нелегко.

– И даже вам?

– Вы считаете меня настолько сильным человеком, чтобы меня подобное не трогало? – ему в некоторой степени даже было лестно.

– Нет, я считаю вас бессердечным, – её слова прошлись по нему как нож по телу (но не по сердцу). Он даже вздрогнул. В любом другом случае это был бы комплимент, но с ней как будто нет.

А Станиславе было всё равно, что он подумает. Пол Блэквелл позвонил в очень плохой момент – когда её горечь постепенно превращалась в гнев.

– Вы плохо меня знаете.

– Я с этим не спорю, – быстро ответила она. – Вы что-то ещё хотели? Мне просто надо…

– Что?

Она на секунду замолкла. Решала, говорить ему или нет. Признаваться ли в собственной слабости. Доверять ли ему это сакральное знание, достоин ли он его?

Станислава ещё не сталкивалась с терроризмом лицом к лицу. Её родную Тюменскую область – слава богу – подобные трагедии обходили стороной. По крайней мере, пока она была там губернатором, у них практически не было трауров. С маленькими происшествиями (которых вряд ли избежишь) она прекрасно умела справляться – ей помогало искреннее сочувствие, за которое её любили. Она хорошо умела находить слова поддержки. В национальных же трагедиях главной была не она, а президент, Следственный комитет, ФСБ и ещё пару человек в вертикали власти, так что ей не надо было думать, что и как делать – всё давно решили за неё в протоколах. Она отчитывалась наверх, а не наоборот, и это отвлекало от размышлений о скоротечности жизни. И каждый раз она с удивлением обнаруживала, как умело эмоционально отстранялась от всего, активизируя режим хладнокровного лидера.

В конце концов, в её регионе главным виновником бед оставалась природа, а не человек. С природой сложно спорить. Природные катаклизмы Станиславу не так волновали, как преступления особой жестокости вроде терроризма. Где были мотивы и высказывания, где было сознательное действие. Она совсем этого не понимала и не хотела понимать. Но позиция главы государства не оставляла ей выбора – чего бы она там ни хотела, ей придётся хладнокровно решить вопрос, раздать приказы, успокоить и утешить население. Казалось бы, она росла в жестокое время, но жестокость свойственно забывать, если она не становится ежедневной. К тому же в разные периоды её жизни находились люди, стремящиеся отгородить её от всего неприятного, – её родители, брат, Анастасия, бывший президент Российской Федерации, в конце концов – по крайней мере, ей хотелось так думать. Плохое она старалась и вовсе не запоминать.