Западная суть, Восточное начало

– Конечно.

Макферсон сделал недовольное, даже раздражённое лицо. Что конкретно его бесило в данном случае – сама организация или факт её привлечения, – сказать было трудно. Лерою точно не нравилось, что в этой схеме присутствовала Станислава Филин, а всё остальное было лишь дополнительным раздражающим фактором.

– Как глупо-глупо. Могли бы всё и без них решить, – советник покачал головой.

– Да? Я думал, тебе нравятся игры в международное право.

– В них интересней играть, когда тебе в рот смотрят, а не говном поливают с головы до ног. И знаешь, в последнее время вся вот эта конторка со штаб-квартирой в Нью-Йорке напоминает огромную схему по отмыванию бабла, – Лерой улыбнулся, а Пол не понял, это он так шутит или взаправду. Ведь раньше он не слышал таких радикальных настроений по поводу ООН, хотя Макферсон был далеко не преданным фанатом организации.

– Тебя бесит, что тебе ничего не досталось, что ли? – Пол подтрунивал над ним.

Лерой залился смехом и похлопал премьер-министра по плечу.

– Вот что мне в тебе нравится, Пол, так это чувство юмора.

Блэквелл, впрочем, слышал в его голосе внутреннюю обиду на ООН. В своё время советник хотел там работать, но его не взяли. Сказали, что Лерою Макферсону не свойственна беспристрастность: он всегда выбирает сторону, за которую нужно болеть. А в ООН нужны люди, которые, несмотря на внутренние предпочтения, способны отстраняться и относиться ко всем одинаково. Равнодушно и сочувственно одновременно. Надгосударственность была не для него, поэтому Макферсон умело встроился в государственность, где выбор стороны был одной из важных составляющих частей карьерного успеха.

– Скажи мне, только без вот этих своих гневных выпадов, почему ты всю эту затею считаешь идиотизмом? – спросил Пол, будто последние несколько месяцев не пытался всячески избегать этих разговоров.

– Что с тобой, Пол? Захотел соскочить? Уже поздно, мы пролетели Атлантику, – Лерой улыбнулся.

– Я же вроде попросил тебя нормально ответить, – Пол был серьёзен как никогда, совершенно не принимая лёгких шуток своего собеседника.

Советник глубоко вздохнул. Понял, что в этот раз придётся ответить действительно развернуто и настолько беспристрастно, насколько он бы только мог. По стандартам ООН, которые он так ненавидел.

– Ладно. Если отбросить мои предрассудки, раздражённость, убеждения о сущности зла и даже некоторые обиды… Обратимся к истории, – Макферсон и правда стал лучше разбираться в России, хотя бы потому что почувствовал себя приниженным идиотом в разговоре с Анастасией и решил, что при следующей встрече с ней должен иметь пару-тройку весомых аргументов, дабы заткнуть её. – Россия никогда не воспринималась как западная страна. Так что она здесь, с нами, забыла? Солдаты Наполеона описывали её при своём походе на Москву как далёкое варварское восточное государство. А это было через сто лет после того, как Россия стала империей вполне себе европейского типа по всем канонам. Ещё через сто лет образ «восточности» укрепился из-за русского балета, который с успехом шёл по Европе. Почему? Потому что в постановках были задействованы восточные костюмы. И все между словами «русский» и «восточный» практически поставили знак равно. Потом СССР, друг всех униженных и оскорблённых восточных народов. Что из этого дает нам полагать, что это Запад? Последние тридцать лет истории, где Россия открывала себя заново? Посмотри на карту, Пол. Большая часть этой страны находится вообще в Азии. Хочет стать колонией Китая? Прекрасно. Замечательно! Нам-то с этого что? Они наконец-то перестали себя отрицать и примкнули к своим собратьям по пониманию смысла жизни. Да, возможно, чисто визуально они близки к Западу. Но мы живем в эпоху глобализации, и это поправимо. Через сто лет никто, небось, и не вспомнит, что Россию с Европой объединяет что-то, кроме географии.

Пол долго молчал. Он видел в мимике Лероя некое превосходство, даже – пренебрежение. Тот действительно считал свои выводы сродни гениальности, при этом субъект изучения – ниже своего достоинства. Сам всё себе придумал, сам во всё поверил. И хотел, чтобы Пол тоже стал частью его мировоззрения.

– Ты так во всём этом уверен. А тебе не кажется, что ты специально подбирал свои аргументы, чтобы они подтверждали именно необходимую тебе точку зрения? – Пол сузил глаза.

– Все мы подвержены этому, конечно. Собственной предвзятости, я имею в виду. Но, в конце концов, кто я такой, чтобы отрицать историю? Кто я такой, чтобы её создавать? Может быть, французы были правы, а может быть, всё решилось, когда пала Византия. Ведь если в конечном итоге вся Россия обретёт счастье, какая разница, что мы тут с тобой обсуждаем? – Лерой в непривычной для себя манере начал философствовать.

– Не знал, что тебя так волнует, счастливы ли русские.

– Знаешь, за время моего погружения в тему я понял одно: чем дальше мы находимся друг от друга, тем лучше для всех. Нам не по пути. Всецело желаю обрести России счастье в восточной семье народов. А нам – в западной. Таким образом мы сможем оставаться прекрасными соперниками и врагами, что нам всегда шло. Что, мне кажется, давало нашим отношениям некий… шарм.

– А что, если ты не прав? Что, если смысл не в поиске счастья? Что, если мы все вообще не способны на счастье? – Пол с надеждой посмотрел на Лероя, как будто у него были ответы на все его вопросы.

– Тогда получается, что это самая несчастная планета во Вселенной, – Макферсон отшутился, явно не желая продолжать их разговор.

Лерой не понимал всю серьёзность ситуации и внутреннюю дилемму Пола Блэквелла, который хотел бы найти своё счастье в отделении России от Запада, но почему-то был уверен, что, несмотря на всю враждебность и взаимные укоры, это принесёт ему только одно сплошное несчастье. И пустоту.

Лопасти вертолёта разрезали воздух.

Станислава щурилась, пытаясь вглядываться в небо. Резкий солнечный свет ослеплял её. Встретить его лично у вертолётной площадки была её инициатива. Она считала, что так возвращает ему воображаемый долг. За поддержку во время личного шторма, вызванного атакой в Мафазиму.

Анастасия Амурсанаева же была против и предупреждала так не делать.

– Он может подумать, что это «сближение», – говорила она.

Что у них теперь «особые отношения». Или – чего она боялась больше всего – прощение. Но Станислава сомневалась, что Пол Блэквелл подумает что-то лишнее. Она сомневалась, что он вообще обратит внимание на её жест.

Филин находилась в некотором возбуждённом состоянии, ожидая его появления. Её глаза бегали из стороны в сторону, а губы иногда двигались. Про себя с разными интонациями и акцентами она произносила одни и те же предложения, которые несколько недель формировались в стенах всех внешнеполитических ведомств страны и конкретно в голове Анастасии Амурсанаевой. Станислава знала их вдоль и поперёк, но всё равно повторяла, боясь забыть даже одно слово. Сегодня они, впрочем, должны были говорить не о Мафазиму, но если вдруг он спросит, то Станислава сможет ответить.