Феникс. Закон судьбы

Ещё до начала учёбы мы списались с девочками из группы в мессенджере. Завязался спор: кто в группе самая «старшая»? Оказалось — я. Большинство пришли после девятого класса, а мы с Мией выделялись. Она ушла после десятого, я — после одиннадцатого. Эта разница в год и общий опыт нас сразу сблизили. На линейке я быстро её отыскала, и мы держались вместе, как две взрослые женщины среди вчерашних детей.

Первое знакомство с правилами колледжа вышло эффектным. Одна из одногруппниц, едва закончилась линейка, решила закурить прямо на площадке перед входом. Видимо, почувствовала вкус воли. Но свобода закончилась быстро: к ней тут же подлетела завуч.

— Ещё раз увижу здесь сигарету — выпишем штраф! — отчеканила она. — Это территория колледжа, курить запрещено!

Мы с Мией переглянулись. Стало понятно: дисциплина тут будет пожёстче, чем в Зимовье.

Потом был вводный урок в кабинете: классный час, расписание, напутствия. Я слушала вполуха, понимая, что первый курс для меня будет прогулкой по знакомым местам. Знания за 10–11 классы давали мне огромную фору — я знала, что закрою всё на «отлично», пока другие будут только вникать в программу.

Когда мы вышли из здания, я увидела то, что заставило моё сердце сжаться. Мию встречал парень. Она была совсем крошечной, как и я, темноволосой и очень стройной — полная противоположность моим формам. А её парень… он был её антиподом. Лысенький, полненький, едва выше неё. Я удивилась её выбору, но когда увидела в его руках букет цветов, все вопросы отпали. Это было так просто и так искренне.

В этот момент я остро почувствовала укол грусти. Мне было радостно за подругу, но одновременно стало невыносимо одиноко. Я представила на этом месте Дара. Как бы я хотела, чтобы он сейчас стоял здесь, в Гавани, с цветами, встречая меня после первого дня. Я смотрела на этот букет и думала: а что важнее? Охапка роз здесь и сейчас или голос в трубке за сотни километров? В мире, где все гонятся за картинкой, моя любовь измерялась не цветами, а процентами зарядки на телефоне и редкими гудками в ожидании ответа.

Прощание с родителями у машины не было просто «пока, до выходных». Это было официальное закрытие моего детства. Того самого, что прошло в Зимовье под присмотром и в рамках. Я смотрела на маму, папу и Раду, и вдруг ком подкатил к горлу. Я плакала навзрыд, не пряча лица. И они плакали тоже. В этот миг исчезли все обиды из-за экзаменов и Дара. Осталось только пронзительное осознание: я больше не вернусь в свою детскую комнату хозяйкой. Теперь я там — гость.

Когда я впервые повернула ключ в замке и зашла в пустую двухкомнатную квартиру, тишина внутри была почти осязаемой. Родители купили её, чтобы уберечь меня от общаги, оставив вторую комнату для себя «на всякий случай». Но в тот вечер этот случай ещё не наступил. Я была одна. Совсем одна.

Я поняла странную вещь: свобода не пахнет духами. Она пахнет тишиной и пылью в пустых комнатах. Взрослость — это не когда тебе можно всё, а когда ты закрываешь дверь на замок и осознаешь, что теперь ты сама отвечаешь за каждый свой вдох. Я села на подоконник и набрала единственный номер, который мог спасти меня от этой пустоты.

— Всё, — выдохнула я, когда Дар ответил. — Они уехали. Я одна.

Я рассказала ему всё: про Мию, про завуча, про дрожащие руки.

— Солнце, я так рад за тебя, — его голос звучал как самое теплое одеяло. — Ты вырвалась. Ты справилась. Просто жди меня. Я приеду в декабре, перед самым Новым годом. Мы покатаемся по всей Гавани, я покажу тебе такие места, что ты влюбишься в этот город. Обещаю.

Его слова стали моим якорем. Боль отступила, уступив место ожиданию декабря.

Взрослая жизнь обрушилась на меня звуком будильника в 5:30 утра. Чтобы успеть к восьми, нужно было выйти ровно в 6:30. Мой новый ритм напоминал армейский: сборы в полумраке и бесконечный час в душном, забитом автобусе. Стоять в проходе, пока тебя качает на поворотах, — сомнительная плата за независимость.

Первая неделя прошла в тумане. Шестидневка выматывала. Я возвращалась домой без сил в половине седьмого вечера, а впереди ещё было домашнее задание. К субботе я чувствовала себя выжатым лимоном. Вечером, созваниваясь с мамой, я попросила:

— Мам, пожалуйста, не звони мне завтра утром. Я хочу просто выспаться. Дай мне хотя бы в воскресенье прийти в себя.

Я была уверена, что меня услышали. Но в девять утра воскресенья комнату разрезал звонок.

— Алло… — мой голос был хриплым от сна.

— Проснулась? — как ни в чем не бывало спросила мама.

Внутри всё закипело.

— Мам, я же просила! Я хотела выспаться!

Развивать тему было бесполезно — это привело бы только к новой ссоре. Я лежала, глядя в потолок, и понимала: даже в другом городе невидимые нити контроля всё ещё пытаются меня дергать. Почему любовь родителей часто выглядит как попытка взломать твою дверь без стука? Свободу не дарят в обертке. Её забирают по кусочкам, молча выключая звук на телефоне.

Вторые выходные я провела иначе. В субботу мы с Даром провисели на связи до часу ночи. Это были лучшие часы — когда весь мир за пределами квартиры переставал существовать. Наученная опытом, я снова предупредила маму, но на этот раз просто выключила звук на телефоне. Совсем.

Проснулась я в двенадцать дня. Сама. Солнце заливало комнату, и это было первое утро, когда я почувствовала себя по-настоящему свободной. Потянулась к телефону — пропущенный от мамы ровно в девять утра. Никакого удивления.

Я перезвонила.

— А ты почему в девять не отвечала? — голос мамы звучал так, будто я совершила преступление.

— Так я же тебе сказала, что буду спать, — спокойно ответила я. — В прошлый раз ты меня не услышала, поэтому теперь я просто выключила звук.

В трубке повисла тяжелая пауза. Никаких извинений — мама просто перевела тему. Это молчание было понятнее любых слов: мои границы приняли к сведению, но соглашаться с ними никто не собирался. Но мне было всё равно. Я отвоевала свои три часа сна и своё право решать, когда начинать утро.

ГЛАВА 9. ТРИ НЕДЕЛИ ТИШИНЫ

Воскресенье началось с тишины. На часах было двенадцать дня, и я проснулась сама — без навязчивых звонков в девять утра, без грохота посуды на кухне и маминого контроля. Солнечный луч медленно полз по обоям моей квартиры в Донской Гавани. Я просто растянулась на кровати, занимая её всю: никто не тянул одеяло, не звал завтракать, не нужно было подстраиваться под чужой ритм. Я впервые понастоящему кайфовала от одиночества. Это было идеальное утро, а вечер обещал быть еще лучше — я ждала звонка от Дара.

Когда телефон наконец запел, я схватила его так быстро, что чуть не выронила. Улыбка сама растянула губы. Его вызов я не перепутала бы ни с чем. На этот контакт у меня стояла та самая песня:

«Здравствуй, небо в облаках, здравствуй, юность в сапогах… Пропади моя тоска, вот он я — привет, войска!»

Сразу перед глазами всплыло Зимовье. Наш дом, родители, бабушка. Я отчетливо видела, как Рада несется ко мне по коридору, зажав мой мобильник в маленьких руках. Сначала она просто кричала на весь дом: «Тебе Дар звонит!». А потом выучила слова. В следующие разы она уже не просто несла трубку — влетала в комнату и во весь голос орала: «Для печа-а-али нет причи-и-ин!». Это было наше маленькое шоу. Под аккорды этой песни я всегда знала — сейчас всё будет хорошо.

Но в этот раз голос Дариана в трубке прозвучал сухо и слишком серьезно.

— Солнце, у меня новости.

Пальцы, сжимавшие пластиковый корпус, сразу похолодели. Я начала машинально ковырять заусеницу на большом пальце — верный признак того, что я занервничала.

— Хорошие или плохие? — я постаралась, чтобы голос не дрогнул.

— Нейтральные. Еду в командировку. На три недели. — Это обязательно?

— Амелия, тут не спрашивают. Едут все. Ты не переживай. Там, грубо говоря, пустыня и куча палаток. Это недалеко от части, но связь ловит через раз. Будем слышаться редко. Может, раз в три дня, может — в неделю. Вроде обещали, что получится созваниваться короткими перебежками.

Я сжала телефон так, что костяшки побелели. Три недели. Двадцать один день. Бесконечные часы тишины.

— Блин, я так привыкла, что мы общаемся каждый день…

— Ну что ты опять, — мягко перебил он, и я прямо почувствовала, как он там улыбается. — Всё будет хорошо. Это всего лишь три недели.

— Ты всегда такой неисправимый оптимист?

— А что грустить? Солнце, я люблю тебя. Всё будет нормально.

Его уверенность всегда действовала на меня исцеляюще. Я выдохнула и заставила себя улыбнуться в ответ.

— Я тебя люблю.

Мы отправили друг другу воздушные поцелуи в экран. Это было наше железное правило — каждый разговор заканчивался именно так. Мы довели ритуал до такого автоматизма, что Дар как-то смеясь рассказывал: после долгого доклада отцу по службе он на полном серьезе выдал: «Пап, я тебя люблю!» — и чуть не чмокнул в трубку. Над этим потом долго подшучивала вся семья.

Я нажала «отбой», и в квартире сразу стало невыносимо тихо. Будто звук во всем мире просто выключили. Глядя на черный экран, я понимала: завтра «Юность в сапогах» не зазвучит. Никто не спросит, как я проснулась, никто не пожелает спокойной ночи. Эти три недели вдруг выросли передо мной глухой стеной. Моя взрослая жизнь в Гавани показала зубы: свобода — это не только сон до обеда, но и умение не сойти с ума, когда вокруг царит полный вакуум.

Весь понедельник я ходила как зомби. Тело что-то делало на автомате: подъем в пять тридцать, сборы, час в душном автобусе, где я просто втыкала в пыльное стекло. Лекции проходили мимо сознания. Я ловила себя на том, что каждые пять минут проверяю зарядку, гипнотизирую экран и жду чуда. Хотя головой понимала: связи нет. Пустыня, палатки, тишина. Но сердце всё равно отказывалось верить.

Мия, видя мой остекленевший взгляд, подсела поближе и помахала своим гаджетом:

— Эй, очнись! Нам стипендию скинули!

Целых семьсот шекелей. Смешные деньги, но для нас это был настоящий капитал.

— Пошли, надо это дело заесть, — потянула она меня за рукав.

Мы зашли в местную кафешку — из тех, где пахнет старым маслом и дешевыми булками. Я сидела, смотрела в окно на поток машин и механически жевала картошку фри. Макаешь в кетчуп, жуешь, глотаешь. Картофель уже давно остыл и стал как резина, но мне было плевать.

Соль, специи, болтовня Мии — всё это служило лишь фоном.

Семьсот шекелей стипендии и остывший бургер — студенческая жизнь как она есть. Городу не было дела до моей тоски, у него был свой ритм. И в тот момент я поняла: мне придется либо сломаться, либо привыкнуть к этой новой, слишком тихой реальности.

Вечером я вернулась домой, бросила сумку у порога и, не зажигая свет, прошла к кровати. Разделась и привычно взглянула на мобильник. В этот миг сердце пропустило удар. Экран мигнул. Уведомление.

«С ума сойти! Да ладно! Связь появилась! — светилось сообщение от Дара. — Мы еще не доехали до места, и тут внезапно поймал сеть. Решил сразу тебе скинуть».

Следом пришла фотография. Он стоял на фоне поезда — в камуфляже, серьезный и такой родной. Я увеличила снимок, всматриваясь в его глаза, пока они не поплыли от слез. Имя в контактах — «Любимый солдатик» — в этот момент казалось самым правильным на свете.

Я прижала телефон к груди. Экран был теплым, и в темной пустой квартире это тепло ощущалось почти живым. В животе наконец-то расслабился тот узел, который давил с самого утра.

«Спокойной ночи, родная. Сладких снов. Люблю тебя», — прилетело следом.

«И я тебя люблю. Спокойной ночи», — набрала я дрожащими пальцами.

Три недели всё еще были впереди, но этот случайный «привет» из поезда стал для меня мощным зарядом. Я поняла: выдержу. Если он находит способ прорваться ко мне даже сквозь километры и стены вагонов, значит, мы справимся с чем угодно.

ГЛАВА 10. ПЕРВЫЙ БУНТ

На следующее утро я проснулась совсем с другим настроем. Нет, тоска никуда не делась, но я внутренне смирилась: всё, Амелия, режим «онлайн» окончен. Привыкай жить по графику «раз в три дня», если повезет. Я медленно сползала с кровати, собираясь на учебу, как вдруг тишину комнаты разрезал звонок.

Я подпрыгнула от неожиданности, чуть не выронив зубную щетку. Смотрю на экран — он! Сердце заколотилось где-то в горле.

— Алло! — выпалила я, затаив дыхание.

— Доброе утро, солнце! — голос у него был бодрый, выспавшийся, будто он и не трясся в поезде всю ночь. — У меня всё хорошо, мы доехали. Не переживай, я тебя люблю. Мне сейчас нужно бежать, пацанам помогать палатки ставить, обустраиваемся. Когда наберу в следующий раз — не знаю, как получится.

Я стояла посреди комнаты с дурацкой улыбкой во весь рот. Этот короткий разговор перевернул всё.

— Ты меня так обрадовал! — выдохнула я. — Доброе утро. Я тебя люблю. Очень.

— И я тебя. Всё, целую! — раздался наш привычный звук поцелуя, и связь оборвалась.

Коротко, быстро, по-военному. Но мне этого хватило с лихвой. Весь оставшийся день я не просто ходила — я буквально порхала. Автобус не казался таким душным, лекции — скучными, а люди вокруг — серыми. Этот звонок сделал мой день, и теперь даже три недели не выглядели страшной дистанцией.

Но «бабочки» долго не живут. К вечеру усталость накрыла так, что я едва держалась на ногах. Всё по стандарту: пришла, наскоро поела, сделала домашку через силу и вырубилась. Рутина затягивала, дни сливались в один поток, и я даже сбилась со счета, сколько их прошло с того утреннего звонка. Кажется, шел третий день.

В колледже всё тянулось своим чередом. На большом перерыве Мия, которая без сигарет жить не может, потянула меня на улицу.

— Блин, Амелия, выручай, — заныла она, хлопая по пустым карманам. — Я на прошлой перемене уже стреляла у той девчонки. Неудобно второй раз подкатывать. Пойди ты, попроси одну, а?

Я проследила за её взглядом. У входа стояла девушка: короткая стрижка, бандана, широкие мужские штаны — вся такая резкая, пацанская. По ней сразу было видно, что мальчики её в этой жизни интересуют меньше всего. Я посмотрела на Мию как на сумасшедшую.

— Ты прикалываешься? Именно к ней?

— Ну да, а что такого? — Мия состроила умоляющую рожицу.

Я тяжело вздохнула:

— Ладно. Только ради тебя.

— Вот было бы тебе уже восемнадцать, я бы тебя просто в магаз послала, — хмыкнула подруга. — Спасибо!

Делать нечего. Я медленно пошла к этой девчонке. На ходу машинально поправила волосы за ухо и заметила, как она тут же зацепилась за меня взглядом. Смотрела она странно — слишком внимательно и изучающе.

Она улыбнулась первой:

— Приветик.

— Привет… — я замялась. — Слушай, а можно у тебя сигарету стрельнуть?

Она не спешила доставать пачку. Окинула меня взглядом с ног до головы, и этот взгляд был совсем не дружеским.

— А тебе шестнадцать-то есть? — спросила она с усмешкой.

Я выпрямилась:

— Шестнадцати нет. Есть семнадцать.

Она продолжала смотреть так, что мне стало не по себе. В её глазах читалось что-то оценивающее. В моей голове был Дар, его звонки из пустыни и наше «люблюцелую», а тут эта незнакомка в бандане устроила мне настоящие смотрины. Она будто специально тянула время — пачку доставала целую вечность. Медленно вытянула одну сигарету. Я уже протянула руку, чтобы забрать её и сбежать к Мие, но не тут-то было.

Только я коснулась фильтра, как она резко отдернула руку. Я замерла, глядя на неё в упор. Она стояла и усмехалась, разглядывая меня, как диковинную зверушку. Потом еще раз окинула взглядом, дерзко подмигнула и, наконец, вложила сигарету мне в ладонь.

— Подходи еще, — бросила она с такой уверенностью, что мне стало окончательно не по себе.

— Спасибо. А насчет «еще» — посмотрим, — буркнула я и почти бегом вернулась к подруге.

— На, подавись, — я буквально впихнула Мие этот трофей. — Но предупреждаю: я к ней больше в жизни не подойду! Она ко мне натурально подкатывала! Стояла, лыбилась, сигарету то давала, то забирала… Играла, понимаешь? А в конце еще и подмигнула по-хозяйски.

Мия аж курить передумала на секунду. Посмотрела в сторону той девчонки, потом на меня.

— Серьёзно? Со мной она так не делала. Просто дала и всё…

— Ну, значит, Мия, у неё на меня какие-то другие планы, — отрезала я. — Пошли на пары, видеть её не могу.

На следующий день нас ждало очередное «испытание» — последней парой поставили физкультуру. Мы с Мией сидели на лавочке в коридоре, чувствуя себя каторжниками.

— Шлак… ну нафига её в самый конец всунули? — простонала подруга. — Давай прогуляем?

Я засомневалась:

— Первый курс всё-таки…

— Да ладно тебе! Он нас в лицо еще не знает.

Слушай, а ты пива не хочешь?

— Хочу. Но кто нам его купит?

— У нас же Лика есть, ей уже восемнадцать. Перельем в обычную бутылку и будем сидеть в парке. Погода — кайф, скоро осень, будет холодно и грустно. А сейчас — самый момент.

Мия умела уговаривать. После одиннадцати лет школьного надзора этот план звучал как манифест свободы. Мой первый бунт.

Вместо душного спортзала мы оказались в парке. В руках — пластиковая бутылка с пивом. Солнце припекало, было удивительно спокойно. Мия курила, мы неспешно болтали, и я впервые наслаждалась тем, что сама решаю, как закончится мой день.

Разговор плавно свернул на парней. Я взахлеб рассказывала про Дариана, про наше знакомство и его службу. Мне это казалось романтичным, но Мия только кривилась.

— Я бы не смогла встречаться с военным. Это вечное ожидание. А если там с ним что-то случится? Нет, я бы не стала ждать. Рассталась бы, переболела… Нашелся бы кто-то другой.

Я замерла. Как можно так просто «перелюбить»?

— Ну хорошо, а почему ты выбрала своего? Он же… ну, полненький.

— Во-первых, не сильно он и полный! — Мия даже обиделась. — Но дело не в этом. Он меня вытащил. В подростковом возрасте на меня… в общем, была попытка изнасилования. Почти дошло до конца. Я была в полном ауте. А он начал приходить каждый день. С цветами, с конфетами. Просто сидел рядом. Так и начали встречаться.

Я сидела в шоке. Весь мой пафос по поводу её «легкомысленности» испарился. Теперь я понимала, почему она так держится за него — он стал её тихой гаванью. Но поражало, как она, пережив такое, старалась относиться к жизни максимально поверхностно. Будто внутри стоял предохранитель: «Больше я себе страдать не позволю».

Мы сидели в тишине. Я думала о Даре в его пустыне и о Мие с её «животиком», понимая: у каждого своя броня. Моя — это верность. Её — нежелание привязываться к тому, кто может не вернуться.

Когда подрулил мой автобус, я запрыгнула в салон и — о чудо! — нашла свободное место. Стоило сесть, как меня начало «развозить» от смеси пива и жары. Голова закружилась. Я прислонилась лбом к прохладному стеклу, стараясь просто дышать.

Дома я провалилась в привычную рутину. Сил не было ни на что. Забираясь под одеяло, я чувствовала, как квартира в Гавани наполняется тишиной. Но в этот раз она не пугала. Я засыпала с одной мыслью: «Пусть завтра. Пожалуйста, пусть завтра Дар снова поймает сеть.»

ГЛАВА 11. «ТВОЙ ЗВОНОК»

Сегодняшний день наконец-то решил меня пожаловать. Пар было мало, поэтому я вернулась домой непривычно рано. У меня наконец-то появилось время на саму себя: я не спеша приготовила ужин, залезла в горячую ванну и даже устроила небольшую фотосессию у зеркала в прихожей. Накрасилась, выбрала удачный свет — в общем, занималась всем тем, на что обычно не хватало сил.

И вот, когда я уже выбирала лучший кадр в телефоне, раздалась долгожданная музыка. Тот самый звонок!

Я схватила трубку, и уже через десять минут мы оба заливались смехом. Я в красках расписала ему историю про девчонку в бандане и её странные подкаты.

— Да ты серьезно? — Дар хохотал так громко, что я почти видела его лицо в этот момент. — Прямо подкатывала? Слушай, надо с этим срочно что-то делать, а то тебя там в Гавани украдут, пока я в пустыне сижу!

— Да уж, сама в шоке была, — улыбнулась я. — Но это еще не всё. Только не ругайся… я тут физру прогуляла. Мы с Мией пиво в парке пили из пластиковой бутылки.

Я замерла, ожидая какой-нибудь лекции, но Дар только хмыкнул.

— А чего это я должен ругаться? Это нормальная студенческая жизнь, солнце. Ты меня вообще не удивила. Ты бы знала, что я творил, когда в колледже учился! Я ведь не просто повар-кондитер, я и сушистом успел поработать. Так что план такой: я приеду и накручу нам домашних суши. С меня — готовка, с тебя — аппетит.

У меня аж глаза загорелись.

— Мне уже нравится этот план! Ну а у тебя что нового?

— Да всё стандартно, палатки поставили. Но тут пыльная буря началась — света божьего не видно. Мне нужно было дойти до других палаток, и я в этой мути чуть не заблудился. Реально, шел наугад, благо вовремя сообразил, куда вырулить.

— Ты меня напугал сейчас…

— Ну что ты, маленькая, — мягко перебил он. — Я же позвонил, значит, всё в порядке.

— А я тут, кстати, пока тебя ждала, решила собой заняться, — добавила я, глядя на себя в зеркало. — Накрасилась, устроила себе целую фотосессию в прихожей. Жаль, ты не видишь. Кажется, я даже чутьчуть похудела.

— Ого, фотосессия? — подхватил он. — Жалко, интернета нет, я бы посмотрел на результаты… Аж интересно стало. Но это уже только когда я в часть вернусь. Слушай, солнце, скоро нужно заканчивать, время поджимает.

У меня сердце упало.

— Блин, так быстро? Я так соскучилась по тебе, Дар…

— Я тоже, солнце. Я тоже. Я ведь, чтобы тебе позвонить, полтора километра пешком шел, а потом еще пятьсот метров на самую высокую гору лез, чтобы связь поймать. Стою вот сейчас с телефоном…

Он замолчал на секунду, а потом в трубке тихо, но уверенно зазвучал его голос. Он запел:

— Пусть одежду ветер рвёт, ураган пускай ревёт, я по твоим соскучился губам… Наплевать на ураган, наплевать на злой туман, но я приду, ведь ты моя судьба!

На моих глазах уже наворачивались слезы. Я была готова разрыдаться от этой нежности и осознания, что он там, на ветру, поет это для меня. Горло перехватило, а он, закончив куплет, вдруг выдал:

— Классная песня, да? Сектор Газа — «Твой звонок». Послушай на досуге!

Я шмыгнула носом, рассмеявшись сквозь слезы. В этом был весь он.

— Береги себя, — прошептала я. — Спускайся аккуратнее.

— Люблю тебя.

— И я тебя люблю…

В трубке пошли гудки. Я еще долго стояла в прихожей, прижимая телефон к уху. В ту ночь я засыпала в наушниках под эту песню, раз за разом прокручивая его голос. Завтра снова будет колледж, Мия и душные автобусы, но это всё — просто шум. Главное случилось сегодня, там, на его «личной» вершине.

Я лежала в темноте, слушая хриплый голос Хоя, и думала о том, насколько по-разному мы с Мией смотрим на этот мир. Она говорила: «Я бы не смогла ждать, я бы перелюбила». Она выбирала безопасность, чтобы не было больно, чтобы не зависеть от звонка с вершины далекой горы.

Но, засыпая, я понимала — я не хочу «легко». Я не хочу «другого», который будет всегда под рукой просто потому, что так удобнее. Да, мне страшно. Да, я считаю дни и вздрагиваю от каждого шороха телефона. Но в этом страхе и в этих полутора километрах, которые он прошел по жаре ради пяти минут со мной, смысла было больше, чем во всей «правильной» и спокойной жизни.

Говорят, любовь на расстоянии — это испытание. Но для меня это стало чем-то другим. Это стало моей аурой, моей личной силой. И пусть Мия считает, что это «тлеть» и ждать — глупо. Я знала одно: пока он лезет на свои горы, чтобы спеть мне песню, я буду здесь, в Гавани, его самым надежным тылом.

С этой мыслью я и уснула. Впервые за долгое время — абсолютно спокойная.