НЕудобная женщина

Внутренний голос Кати орет: «Заходи! Быстро! Дверь тяжелая, доводчик тугой, у тебя трещина в ребре! Ты не удержишь! Зайди сама, она за тобой зайдет!»

Но тут же включается Голова (Хорошая Девочка): «Ты что, фашистка? Это же бабушка! Ей тяжело! Терпи и жди!»

Катя вздыхает. И останавливается. Она тянет тяжелую дверь на себя, открывая проход. Доводчик сопротивляется с силой разъяренного быка. Боль в боку вспыхивает фейерверком.

— Проходите, пожалуйста, — вежливо говорит Катя, превращаясь в живой дверной упор.

Бабуля доходит до двери. Останавливается. Медленно поднимает глаза. Катя ждет улыбки. Ждет этого теплого «спасибо, доченька», ради которого она тут корячится.

Бабуля смотрит на неё, как Ленин на буржуазию.

— Ну чего встала на проходе? — ворчит она скрипучим голосом. — Растопырилась тут! Ни пройти, ни пролезть! Отойди, дай человеку пройти!

Катя замирает с открытым ртом. А бабуля величественно, как ледокол «Арктика», вплывает в аптеку.

И тут начинается самое интересное. За бабулей, как по волшебству, материализуется парень в наушниках. Он видит открытую дверь. Он не видит Катю. Для него Катя — это просто часть дверного механизма. Удобная функция. Он шмыгает внутрь.

За ним — женщина с пакетами. Она тоже проходит молча, глядя в телефон. За ней — еще какой-то мужик.

Катя стоит. Держит дверь. Ребра горят огнем. Она превратилась в швейцара. В мебель. В «Бесплатное приложение 1+1» к этой чертовой двери. Никто её не видит. Все видят только открытый проход.

Наконец поток иссякает. Катя отпускает дверь. Та с грохотом захлопывается, едва не прищемив ей пятку.

— Девушка! — кричит провизор из зала. — Вы заходить будете или так и будете витрину загораживать?

Катя криво усмехается:

— Я? Я просто подставка для двери. Не обращайте внимания.

Она покупает обезбол. Выпивает таблетку прямо на кассе, запивая водой без газа. Садится в машину. Мир кажется серым и неблагодарным. Она включает третье сообщение от Проводника.

— И третье— голос Проводника становится тише, интимнее. — В твоей душе заложен архетип Богини. Той, кто рождает, создает и питает. Твоя сила — вдыхать жизнь во всё: в проекты, в отношения, в людей. Это огромный дар.

Но в «минусе» это превращается в гиперопеку и жажду спасать. Ты становишься зависимой от признания. Ты пытаешься подтвердить свое достоинство тем, насколько ты полезна или как ты выглядишь.

Ты думаешь: «Если я буду всех спасать, если я буду идеальной картинкой — значит, я ценная». Но это иллюзия, моя дорогая. Ты создаешь искусственное чувство ценности. Ты покупаешь любовь, вместо того чтобы просто быть.

Слова «покупаешь любовь» срывают предохранитель. Шум проспекта исчезает. И она сама того не замечая проваливается в воспоминания из детства.

Зима. Конец 80-х. Советский Союз. Мороз кусает за щеки злее любой собаки. Маленькая Катя стоит на улице. Ей лет десять. На ней огромная, тяжелая шуба. Ноги в ботинках — ледышки. Она стоит в очереди. Длинной, черной очереди за молоком. В руке — холодный металлический бидон. Ручка врезается в ладонь. Ей холодно.

Ей хочется домой, в тепло. Но мамин голос звучит в голове как приговор, вынесенный ей сразу после рождения младшей сестры Лены: «Это твоя младшая сестренка. Теперь ты за нее отвечаешь».

Вот она и «отвечает». В том числе и тем, что за молоком для сестры постоянно ходит она.

Катя не может уйти. Если она уйдет — она Плохая. Если она не принесет молоко — она не нужна. Она должна купитьправо зайти домой, принеся пользу. Этот бидон с молоком — её входной билет в семью. Её плата за то, чтобы её любили. Или хотя бы не ругали. Она стоит и терпит. Терпит и стоит.

Мимо пробегает стайка одноклассников Кати. Яркие куртки, смех, музыка из кассетного магнитофона. Они бегут на школьную дискотеку. Там тепло. Там «Ласковый май», лимонад и первые медляки. Катя провожает их взглядом. Ей хочется бросить этот чертов бидон и побежать за ними, с криками: «Эй, подождите меня!».

Но она не бежит. Мало ли, чего она хочет. У них — детство. А у неё — сестра Леночка. И бидон.

Она переступает с ноги на ногу, чувствуя, как еще больше леденеют пальцы на ногах. Она привыкает к главной науке своей жизни: перестать хотеть что-то для себя. Стоять. Терпеть. Быть оловянным солдатиком

Громкие гудки проезжающей мимо машины резко обрывают ее воспоминания и возвращают в настоящее. Она снова в машине. Ей 50 лет. Но она словно всё еще стоит в той очереди. С тем же бидоном. Только вместо молока у неё — проблемы Андрея, долги начальника Сергея, постоянные капризы сестры Лены

Она всю жизнь стоит на морозе и ждет, когда ей разрешат зайти в тепло.

— Так, стоп, — шепчет она, глядя на погасший экран телефона. — Как Проводник смогла так хорошо и детально описать меня по той сумбурной информации, что я ей дала?

Катя лихорадочно перебирает в памяти свое голосовое. Там была «каша» про ребра, Андрея и про то, что она «кончилась». Там не было ни слова про сестру, про маму, про желание быть хорошей и про этот чертов магазин, в котором она всю жизнь пытается купить себе немного тепла.

— Как ты это делаешь? — спрашивает она у телефона. — Или я настолько прозрачная? Как будто у меня на лбу бегущая строка горит: «Торгую собой за спасибо, возможен торг»?

Это пугает до мурашек. И одновременно завораживает. Как будто человек, с которым она общается всего пару часов, взял и прочитал её заводскую инструкцию по эксплуатации. Ту самую, которую сама Катя потеряла сорок лет назад.

Пилик.Телефон в руке вибрирует. Катя вздрагивает. Проводник еще что-то написала?

Она открывает уведомление. Это не чат. Это СМС с Госуслуг.

«Федеральная служба судебных приставов. Уведомление. В рамках исполнительного производства на ваши счета наложен арест. Сумма задолженности: 1 600 000 руб.»

Глава 3

Катя смотрит на цифры в телефоне. Долг 1 600 000 руб. Они не мигают, не светятся адским пламенем. Они просто есть. Сухие, скучные казенные цифры.

Катя открывает чат с Проводником:

— Кать, привет еще раз Мне только что счета арестовали. Привет от старой жизни. Я теперь официально банкрот. Богиня с голой с пустым кошельком. Хорошо хоть тебе за работу успела оплатить.

Ответ приходит быстро. Катя ждет ужаса. Советов «срочно найди юриста». Или жалости «ой, бедная девочка».

Но вместо этого Проводник присылает короткое сообщение. Голос спокойный, теплый, будто они сидят на кухне и пьют чай, а не обсуждают финансовый крах:

— Я здесь. Я слышу. Дыши. Скажи мне только одно: это чувство оно для тебя новое? Или что-то подобное уже бывало?

— Нет, к сожалению, не новое

— Расскажи подробнее. Не про цифры. Про то, как ты там оказалась в первый раз.

— Это длинная история, Кать, — начинает она. — И не очень красивая. Она делает паузу. — Десять лет назад я жила в Орле. И занималась довольно специфичным бизнесом. Меня звали «Кладбищенская Королева».

Она усмехается своему отражению:

— Звучит как название для готического романа, да? Я фактически рулила похоронным бизнесом. Решала вопросы. С бандитами, с чиновниками, с ментами. Через меня проходило столько горя, что можно было бы утопить в этом горе весь город.

Голос Кати меняется. Становится жестче, ниже. В нем появляются металлические нотки:

— Я работала в одной команде с партнерами. Один из них — статный такой мужчина, с темным прошлым, с понятиями. Как это сказать С правильными вроде понятиями. За ним я чувствовала себя как за каменной стеной.

И куратор от городской администрации. Они мне говорили: «Катя, мы семья. Делай все как надо, а мы прикроем, если что».

И я верила. Я, дура, верила, что если я буду полезной, если я буду приносить им деньги в клювике, если я буду брать на себя всю грязь — они меня будут ценить. «Покупка любви», да? Ты была права. Я покупала их лояльность своей шкурой.

Она сглатывает ком:

— А потом запахло жареным. Сменилась власть. Пришли новые голодные рты. И моя «семья», мои «партнеры» они меня слили. Мгновенно. Как воду в унитазе.

На суде тот самый статный мужчина, который клялся мне в вечной дружбе и преданности, смотрел мне в глаза и говорил судье: «Я ничего не знал. Она всё сама. Она главбух, она всем рулила, она взятки носила. А я — честный инвестор. Сам был в шоке, когда это всё вскрылось».

Врал. Глядя в глаза. И даже не краснел.

Врал, рассказывая про то, что обо всех, скажем так, не совсем чистых операциях по документам, которые я проводила по его указке, он видите ли, незнал

Катя замолкает. В машине слышно только её дыхание.

— Когда замаячил реальный тюремный срок, мне предложили вариант. Пойти на поклон. К одному чиновнику высокого уровня. Не будем называть имен Упади в ноги, говорят, покайся, сдай остальных — и получишь условку. Или вообще отпустят. Знаешь, что я сделала?

Я сказала: «Хрен вам». Гордыня? Да. Глупость? Возможно. Но я тогда подумала: я лучше сдохну в тюрьме, чем буду унижаться перед этими упырями.

— Итог, — горько усмехается она. — 7,5 лет колонии, из которых я отсидела 5,5 лет и вышла по УДО.

И штраф. Один миллион шестьсот тысяч. Мой входной билет в «клуб гордых, но бедных».

Я вышла. А долг остался. Он висит надо мной, как проклятие. Я невыездная. Я не могу устроиться на нормальную работу, потому что служба безопасности видит мою судимость и падает в обморок.

Вот мой подвал, Кать. Я в нем живу. Я его обустроила, повесила занавесочки и живу там.

Она отпускает кнопку. Сообщение — на 5 минут. Плотное, тяжелое, как могильная плита.

Проводник молчит минуту. Переваривает. Потом приходит ответ.

— Слушай— голос Проводника звучит задумчиво. — Я, конечно, знала, что ты мощная. Но «Кладбищенская Королева» Это очень сильно, — в голосе появляется какая-то игривость, — Я, оказывается, со знаменитостью сейчас общаюсь.

Катя фыркает. Улыбка — первая за этот час — касается её губ.

— А если серьезно, — продолжает Проводник. — посмотри внимательно, что ты сейчас сделала. Тебе кажется, что только что ты мне рассказала историю своего Позора. Про то, как тебя кинули и посадили. А я услышала историю про Силу.

Во-первых, ты не прогнулась. Во-вторых, ты выжила в аду, где ломаются мужики. Ты сохранила себя.

Заплатила при этом дорогую цену? Да, охренеть какую дорогую. И это показатель твоей огромной Силы.

— Но есть одно «но», — тон Проводника меняется. — И это то, почему мы с тобой здесь. Твоя Сила сыграла с тобой злую шутку. И играет всю жизнь. Ты стала её заложником.

Вспомни свои ребра. Другая на твоем месте вызвала бы скорую и лежала пластом. А ты продолжаешь терпеть и решать чужие проблемы.

Вспомни свою работу. Другая бы уволилась через месяц без зарплаты. А ты тащишь фирму.

Твоя выносливость стала твоей тюрьмой, Катя. Ты можешь вытерпеть невыносимое. И именно поэтому ты до сих пор в этом живешь.

Ты используешь свою божественную силу, чтобы консервировать свой ад. Ты держишь на своих плечах стены, которые давно должны были рухнуть.

Катя слушает. Её лицо в свете приборной панели меняется. Сначала — удивление. Брови ползут вверх. «Сила? Я?».

Она привыкла считать себя лохом, которого развели. А тут ей говорят, что она Титан. Это льстит. Это расправляет плечи. Она даже осанку выпрямляет в кресле, забыв про ребра.

Но потом приходит грусть. Тягучая, как смола. «Заложник силы».

— Ну да — шепчет она. — Если бы я была слабой, я бы давно сдохла. А я живу. И мучаюсь.

Она нажимает на запись:

— Да, ты права. Ты на сто процентов права. Я никогда об этом не думала, но это так. Я выдерживаю то, от чего другие ломаются. И горжусь этим. Дура.

В этот момент машину сотрясает глухой удар. Катя вздрагивает, роняя телефон. Кто-то стукнул по кузову. Она оборачивается. Это дворник. Мужчина-азиат средних лет в оранжевом жилете, с усами и добрыми глазами спаниеля. Он так усердно счищал лед с тротуара, что задел крыло черенком лопаты.

Катя смотрит на него с непониманием. Дворник прижимает руки к груди, как будто молит о пощаде.

— Ой, извините, пожалуйста! — говорит он очень старательно, выговаривая каждую букву. — Скользко очень. Лопата сам пошел. Не хотел, честное слово! Машина красивый, женщина красивый, зачем мне портить?

Он улыбается так обезоруживающе, что поднимающаяся изнутри злость Кати сдувается, как проколотый шарик.

— Ладно, — машет она рукой. — Бывает. Аккуратнее только.

И возвращается к мыслям о «тюрьме выносливости». Взгляд её становится расфокусированным. Она смотрит сквозь стекло, сквозь дворника, куда-то в вечность и задумчиво переваривает слова Проводника.

Дворник видит этот взгляд. Он видит красивую женщину в машине, которая «не сводит с него глаз». Он поправляет шапку. Расправляет плечи в оранжевом жилете.

«Смотрит, — думает он. — Точно смотрит. Заинтересовалась. А что? Я мужчина видный, работаю»

Он начинает действовать. В ход идут показательные выступления с лопатой. Он не просто чистит снег, он танцует. Он демонстрирует силу и ловкость. Катя вроде смотрит на него в упор, но видит только свои внутренние руины.

Она нажимает кнопку записи:

— Слушай, — продолжает она, — Сейчас я поняла, что очень хочу разобраться с этой «тюрьмой выносливости». Очень.

Она делает паузу. Голос Кати становится тише, почти детским:

— Но мне страшно, Кать. Правда. Ты говоришь — я сильная. А меня трясет. Я думаю о том, чтобы перестать терпеть и у меня паника. Животный ужас. Я боюсь отпустить контроль. Мне кажется, если я хоть на секунду расслаблюсь, если я перестану быть «железной» — всё рухнет. Небо упадет на землю. И меня раздавит. Я просто исчезну.

Ответ Проводника приходит быстро. Как будто она ждала именно этих слов:

— Конечно, страшно,— её голос звучит уверенно, как рука, которая держит тебя над пропастью. — А как иначе? Твоя «сила» и твой «контроль» — это были несущие конструкции твоего здания всю жизнь. Ты на них стоишь. Убрать их — значит разрушить дом. Это риск.

Но этот дом, Катя, аварийный. В нем холодно и сквозняки. Мы не будем его взрывать. Мы очень аккуратно его заменим.

Пауза в записи. Слышно, как Проводник делает какие-то заметки в своем блокноте, затем продолжает:

— Я рядом, родная. Мы сделаем это вместе. Ты не одна. Встречаемся в четверг, в 19:00. На первую терапию. У меня только одно условие.Голос становится строже. — Ты должна быть одна. Абсолютно. Спокойная обстановка. Никаких начальников, никаких звонков, никаких борщей на плите. Закройся в квартире, выключи свет, зажги свечу, если хочешь. Никто не должен тебя отвлекать. Это время только для тебя.

Катя слушает это и вдруг начинает смеяться. Короткий, лающий смешок:

— Чтобы я была одна — повторяет она, глядя на пустое пассажирское сиденье, где еще вчера сидел Андрей. Вспоминает свою однушку, где её ждут только коробки. — Ну, с этим проблем не будет. У меня теперь эксклюзивный контракт с одиночеством.

— И еще,— добавляет Проводник вдогонку:

— До четверга, если что-то будет всплывать — пиши. Не держи в себе. Инсайты, слезы, злость, воспоминания — выгружай всё сюда, в этот чат. Я всегда на связи. Не нужно ждать сеанса, чтобы быть живой.

Она чувствует, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, становится чуть теплее. Совсем чуть-чуть. Как будто кто-то зажег спичку в темном подвале.

Она заводит двигатель. Дворник, с которым Катя всё это время «флиртовала», делает шаг к машине, улыбаясь во все тридцать два зуба. Он уже заготовил комплимент про фары, которые сияют как её глаза. Но Катя включает передачу.

— Ладно, поехали, — говорит она себе.

Машина трогается, обдавая дворника облаком выхлопных газов и разбитых надежд. Он стоит с лопатой, как рыцарь с копьем, которого принцесса даже не заметила, уезжая на войну с драконом.

Следующие дни прошли как в тумане. День Икс, четверг, настал и прошел.

Мы не будем подглядывать в замочную скважину терапии. То, что происходит между Проводником и Человеком, — это таинство, покруче исповеди.

Главное — то, что было после.

После терапии Проводник строго указала: «Никакого телевизора на ночь. И никакого телефона. Результаты терапии будут распаковываться еще какое-то время. Просто живи и наблюдай».

Катя послушалась. Она легла спать. И — о чудо — провалилась в сон мгновенно, без привычной мыслемешалки про долги и Андрея.

Пятница. Утро. Катя открывает глаза. Пружина дивана почему-то не впивается в ребро. Солнце (в Питере!) робко пробивается сквозь шторы.

Она встает. Деталька Лего, вечный враг её пяток, куда-то испарилась. Ничего не болит. Даже ребра как будто зажили за ночь.

В теле — странная легкость. Как будто из рюкзака, который она тащила 50 лет, выложили кирпичи.

Пилик.Телефон на тумбочке оживает:

«Катюша, доброе утро. Как твое самочувствие? Как состояние? Делись».

Она подходит к зеркалу в прихожей. Обычно она пробегает мимо него, боясь увидеть уставшую тетку.

Но сегодня она останавливается. Из зеркала на неё смотрит другая женщина. Та же стрижка-шапочка, те же морщинки. Но глаза

В глазах исчезла собачья тоска. В них появился блеск. И плечи плечи расправились. Она выглядит моложе, ну лет так на десять.

Катя хватает телефон. Ей хочется кричать от радости.

— Катя! Это магия! — записывает она, сияя. — Я проснулась, и мне хорошо! Я смотрю в зеркало и вижу красавицу! Я вижу Королеву, а не ломовую лошадь! Спасибо тебе! Господи, спасибо! Я, кажется, всё поняла. Я теперь буду жить по-другому! Я буду свободной, красивой, волшебной!

Она отправляет сообщение. Чувствует себя победительницей.

Ответ Проводника прилетает сразу:

«Рада слышать, милая. А теперь копни глубже. Расскажи подробнее, что происходит в теле? Где сейчас энергия?»

Катя закрывает глаза, чтобы прислушаться к телу:

«Где энергия? Да везде! Я летаю! Я»

И тут её пронзает боль. Не в ребрах. В правом плече. Резкая, горячая, выкручивающая боль. Как-будто кто-то вогнал туда крюк и тянет жилу. Боль отдает в грудь, перехватывает дыхание.

— Ай! — вскрикивает Катя, хватаясь за плечо. Она садится на диван. Глаза округляются. Что за чертовщина? У неё никогда не болело плечо. Ребра — да. Спина — да. Но плечо?

Она пытается размять его, но боль только усиливается. Вместе с болью поднимается что-то еще. Какая-то темная, душная волна из самого низа живота. Радость исчезает, как дым. На смену ей приходит паника. И тоска. Дикая, черная тоска.

Дрожащими руками она нажимает запись:

— Кать Я не понимаю У меня плечо Адски болит плечо. И внутри меня накрывает. Какая-то волна. Мне страшно.

— Что за волна? Опиши её,— голос Проводника спокоен, как скала. Она знала. Она ждала этого.

Катя начинает говорить, и слова льются сами, минуя мозг. Это говорит не «Королева», это говорит её раненая часть:

— Это волна того, что я снова поверила. Я снова позволила закинуть крючок и попалась. Игры разума Она всхлипывает. — Сколько раз Андрей пропадал! И появлялся заново. Пропадал Потом писал комплименты. Потом звонил, говорил, что жить без меня не может. И сука пропадал! А я, Катя, по-честному ждала. Каждый сука раз! И мне трудно признаться в этом было.

Боль в плече пульсирует:

— Я ищу благо в этой истории А на самом деле Ааааа! Катя, да это же СТРАХ!!!! Это СТРАХ, что больше так не будет! Больно-то как! Страх, что я до конца дней буду одна. «Волшебная-одинокая». Вот как терапия меня догнала! Типа я такая вся сильная, а сама у него на цепочке?

Она почти кричит в телефон:

— Ни фига! Так не будет! Я манифестирую, что я свободная, красивая, полноценная, обалденная, радостная Королева! Я запрещаю себе страдать!

Она ждет, что Проводник поддержит: «Да! Манифестируй! Ты Королева!».

Но Проводник присылает сообщение, которое действует как ушат ледяной воды:

— Катюш, дорогая моя Слушаю тебя. И вроде всё ты правильно говоришь. Красиво. Если бы не одно «но».

Пауза.

— Хватит манифестировать. Хватит убеждать себя. Тебе нужно просто ПРОЖИТЬ. Не отказываться от боли, а нырнуть в неё. Страшно? Пиздец как страшно. Лежи и бойся. Ной, рыдай, злись, кричи, бей подушку. Проживи эти эмоции, они для этого и пришли.

Голос Проводника становится жестким, но в этой жесткости — любовь:

— Ты говоришь «я манифестирую». А твое тело орет от боли в плече. Знаешь, что это? Это «жизнь при смерти». Или смерть при жизни. Это когда ты запрещаешь себе чувствовать. Ты законсервировала свою боль, как огурцы в банке. И эта банка сейчас взорвалась.

Дай себе жалости, Катя. Перестань быть железной. Пожалей ту маленькую девочку, которая ждала и не получила. Пожалей женщину, у которой была адская судьба. Ты не «плохая», что поверила Андрею. Ты — живая. Ты человек. Разреши себе быть дурой. Разреши себе быть слабой. Сдайся, Катя. Перестань держать лицо.

Катя уже сползла с дивана на пол. Боль в плече невыносимая. Она пробует сказать. Шепотом:

— Я я сдаюсь. Я поверила. Я ждала. Мне больно.

Затем повторяет это громче:

— Я сдаюсь! Я так хотела любви! Мне так больно!

И вдруг плечо отпускает. Словно кто-то вынул тот самый крюк. Тепло разливается по руке.

— Катя — записывает она голосовое Проводнику, ошарашенная. — Плечо отпустило. Прям легче стало.

И тут её догоняет главный инсайт:

— Катя, я поняла Я никогда не смотрела в будущее! Я всегда жила прошлым, я там фокусом была, вот и смерть при жизни! Я не смотрела в будущее широко открытыми глазами!

Но страх никуда не делся. Она снова нажимает на запись, и голос срывается на шепот:

— Кать, но я просто ведь не умею, понимаешь? Я не умею! Я никогда так не делала! Я не умею быть живой, вот в чём дело. Я даже ни разу не плакала в своей жизни. Понимаешь? Мне 50 лет. Столько всего пришлось пройти, но я буквально ни одной слезинки не проронила за всю свою жизнь

Ответ Проводника прилетает мгновенно. И он звучит не как утешение, а как пощечина, которая приводит в чувства:

— Кто это говорит?— голос в динамике жесткий, яростный. — Кто внутри тебя говорит, что ты не умеешь?

Привычный образ, привычный сценарий, привычный паттерн? Пошел он нахрен!

Потому что здесь и сейчас ты делаешь то, что говоришь, что не умеешь. Ты просто веришь в это, но при этом делаешь обратное. Я сейчас включила твоё голосовое, я просто вот сверху вниз мурашками покрылась от той живой энергии, которой пышешь ты сейчас.

И этот человек, который говорит мне «я не умею» — послушай себя со стороны!

Ты сейчас живёшь, ты сейчас это проживаешь, но продолжаешь держаться за привычное «я не умею».

Да, не умела, не верила. Но сейчас — делаешь, чувствуешь. Ты же чувствуешь сейчас, о чем я?

В этот момент тишину разрывает звонок. На экране: «СЕРГЕЙ (Начальник)». Очередной пожар. Очередная истерика. Очередное требование «спасти мир».

Она берет трубку.

— Катя! Где ты?! У нас тут опять

— Сережа, — перебивает она. Голос тихий, но твердый, как сталь. — Я сегодня не приеду. Я заболела.

И кладет трубку, не дожидаясь ответа.

И тут Из глаз, которые были сухими 50 лет, которые видели тюрьму, смерть и предательство, но не плакали Брызнули слезы. Не скупые, одинокие слезинки. А поток. Настоящий, горячий, детский рев.

Она закрывает лицо руками и плачет. Впервые в жизни. Она оплакивает ту маленькую девочку с бидоном. Оплакивает свою «силу». Оплакивает свои 50 лет «стойкости».

Плечо проходит окончательно. Она плачет. И она жива.

Глава 4

Катя п