Полная версия:
Пять причин остаться
Alex Ya
Пять причин остаться
Глава 1
What I've felt, what I've known
Never shined through in what I've shown
Never be, never see
Won't see what might have been
What I've felt, what I've known
Never shined through in what I've shown
Never free, never me
So I dub thee "Unforgiven"
James Hetfield, Metallica, «The Unforgiven»
Виктория сидела на кухне в предрассветных сумерках, обхватив ладонями остывающую кружку с любимым кофе. Смена в реанимации закончилась два часа назад, но перед глазами всё ещё стояли лица людей, вырванных из лап чужой глупости и жестокости. Ноющая, острая боль в сосках — этот проклятый предвестник пременопаузы — казалась ничтожной по сравнению с той глухой, свинцовой тяжестью, что давила на плечи после прочтения ещё и новостей за день.
Мир вокруг сходил с ума от войн, лжи и абсурда. Люди уничтожали друг друга просто за то, что они были "другими".
В памяти всплыл старый разговор с сыновьями. Когда они, будучи совсем маленькими, спросили, почему все люди на земле равны, Вика не нашлась, как объяснить это по-научному, и просто показала на дворовых котов. Кошки ведь бывают разными: белые, черные, рыжие, пушистые, лысые. Но людям же не приходит в голову ненавидеть и уничтожать, например, только рыжих кошек просто за то, что они рыжие? Это же абсурд, чушь. С людьми всё точно так же. Тогда мальчики всё поняли за минуту. Но взрослые люди, развязавшие очередную бойню на планете, этой простой кошачьей логики так и не усвоили.
Вика поднялась, чтобы разогреть уже совсем остывший напиток, и мимоходом взглянула в тёмное стекло кухонного окна, ловя своё отражение. На неё смотрела женщина, не слишком красивая, но притягательная. Этого магнетизма не могли стереть ни усталость, ни годы.
Невысокая, с тяжёлыми каштановыми волосами, в которых уже отчётливо серебрились нити седины — её личные шрамы от прожитых лет. На коже лица цвета фарфора выделялись густые, чётко очерченные брови и пухлые чувственные губы, созданные для поцелуев, которых она давно не получала. Но главными были глаза - угольно-чёрные, с глубоким, пронзительным взглядом, способным видеть людей насквозь. Тонкий домашний костюм инфантильного розового цвета обтягивал её фигуру: классические «песочные часы», а небольшой лишний вес делал её линии округлыми, женственными и манящими.
Из соседней комнаты донеслось приглушённое покашливание мужа. Александр снова соврал ей вчера в какой-то нелепой мелочи, и эта мелкая домашняя коррозия лишь подчёркивала глобальный тупик, в котором они оказались. Саша всегда был её главным ориентиром. Высокий статный блондин со спокойным взглядом оливковых глаз — в свои сорок пять он сохранил ту породистую мужскую привлекательность, в которую Вика влюбилась больше двадцати лет назад. Но по-настоящему её всегда покорял его невероятно острый, математический ум и тонкое чувство юмора. Это было бесценное качество: Саша умел одной короткой, точной шуткой разрядить самый тяжёлый семейный кризис, заставляя её смеяться до слёз даже тогда, когда хотелось плакать. А по вечерам, когда они оставались вдвоём, он иногда пел — у него был потрясающий, бархатный баритон, от звуков которого у Вики до сих пор замирало сердце. Теперь он пел значительно реже.
Он был её лучшим другом. И от этого пустяковая ложь ранила еще сильнее: зачем человеку с таким масштабом личности опускаться до банального вранья? Почему из их жизни ушла былая страсть, оставив только глухую стену? Вика чувствовала себя узницей — в этой глуши, в этих новостях, в этом браке, в этом мире!
Она повернулась к гудящему домашнему принтеру. Из лотка медленно выползал плотный лист с ровными рядами закладок. «Свобода воли неприкосновенна. Ложь — это коррозия. Займись своим делом...» — прочитала она свои же строчки. Это был её крошечный, наивный бунт против безумия целого человечества.
Вика закрыла глаза, и её тут же захлестнуло эхо прошедших суток. Стены кухни до сих пор казались пропитанными запахом хлорки и лекарств. Всё началось вчера утром, когда в отделение детской реанимации одного за другим начали привозить подростков — жертв внезапной, бессмысленной вспышки жестокости в одной из загородных школ. Весь день Вика не отходила от коек, слушая в коридоре приглушённый плач педагогов и родителей. Ей хотелось выйти и спросить их: «Чему вы удивляетесь? Разве не вы годами учили этих детей послушанию и винтикам в системе, вместо того чтобы просто научить их чувствовать чужую боль? Разве не вы закрывали глаза на тихую травлю, потому что так было удобнее для отчётов?»
А ближе к вечеру на соседний стол положили тринадцатилетнюю девочку, которую тихим майским вечером на пешеходном переходе сбил огромный чёрный внедорожник. Вика до сих пор видела перед глазами его водителя, сидевшего в приёмном отделении — холёного, пахнущего дорогим алкоголем мужчину, который лениво листал ленту в телефоне, пока рядом суетился адвокат. Вика слишком долго работала в медицине, чтобы не знать, как это кончится: пара звонков, нужные подписи на экспертизах — и человек выйдет сухим из воды, тогда как девочка навсегда останется инвалидом.
Вика открыла глаза, глядя на сизый рассвет за окном. Мир вокруг казался ей огромным, тяжело больным организмом, где безнаказанность стала нормой, а пустяковая ложь её Александра здесь, дома, была лишь частью этой же вселенской коррозии.
Вика аккуратно разрезала лист, бережно спрятала закладки в сумку и вышла из кухни в коридор. Из детской доносилось тихое сопение младшего, а из спальни — привычный родной храп Саши. Она замерла у двери, и сердце сжалось от острой, пронзительной нежности. Она любила их. Любила всем сердцем. Саша был её второй половинкой, человеком, с которым было пройдено столько дорог, что они стали почти единым целым. Дети были её смыслом и надеждой. Но, глядя на этот мирный, спящий дом, Вика с ужасом понимала: этой огромной любви больше недостаточно, чтобы быть счастливой. Чувство не спасало её от свинцовой тяжести мировых новостей, от коррозии недоверия, от ощущения, что её собственная женская суть медленно умирает, превращаясь в функцию.
Навалившаяся духота стала невыносимой. Чтобы не сойти с ума от этих мыслей, Вика тихо, стараясь не скрипеть половицами, взяла ключи от машины. Ей нужно было просто проехаться по пустой утренней трассе, поймать лицом свежий майский ветер и вернуть себе саму себя — хотя бы на полчаса.
Натянув старые, удобные и вдрызг стоптанные кроссовки, она замерла в дверях и обернулась, разглядывая семейное гнездо. Это был небольшой одноэтажный дом в типичном садовом товариществе: две комнаты, кухня и потрясающая веранда, где каждый погожий вечер играли солнечные зайчики от старого витражного остекления. Здание обветшало и требовало ремонта, как и вся Викина жизнь, но от этого не становилось менее дорогим. Здесь прошли самые счастливые и несчастливые годы её семьи.
На пороге её встретил цветущий плодовый сад. В это время года он был упоительно хорош — яблони, груши, сирень и чубушник наполняли рассветный воздух густым ароматом. Чуть позже на широких клумбах, разбитых Сашей, зацветут её любимые ирисы и лилейники. Вика могла бы наслаждаться этим местом каждую минуту, если бы не вездесущие комары.
Она вышла за калитку, села в старенькую машину, завела мотор и поехала прочь, навстречу встающему солнцу, совершенно не подозревая, что этот туманный загородный рассвет навсегда разделит её жизнь на «до» и «после»...
Глава 2
Загородное шоссе встретило Вику глухим, молочно-белым майским туманом. Автомобиль плавно резал фарами эту липкую пелену. Она приоткрыла окно, и в салон ворвался влажный утренний воздух, густо перемешанный со знакомым запахом сырой травы. Прохлада коснулась лица, и её душа, всё ещё уставшая от тяжёлой работы, наконец немного расслабилась. Скорость и одиночество постепенно возвращали ей контроль над мыслями.
Она проехала чуть больше десяти километров, когда впереди, у самой обочины, из тумана появились очертания тёмного седана. Он стоял под неестественным углом, уткнувшись бампером в ствол старой берёзы, и сиротливо мигал оранжевыми огоньками аварийки. Из-под капота тонкими струйками шёл тёмный дым.
Рядом, схватившись за голову, метался мужчина. Завидев свет фар Викиной машины, он бросился чуть ли не под колёса, отчаянно размахивая руками.
Профессиональный инстинкт сработал сию же секунду, подчиняясь клятве и многолетнему опыту реанимационной медсестры. Вика резко затормозила, прижалась к обочине и выскочила из салона, даже не заглушив мотор. Из-за тумана рассвет казался сумеречным, но она ясно видела, как мужчина бежал к ней. На его лице застыла маска дикого испуга.
— Что у вас случилось? — крикнула Вика, идя навстречу незнакомцу.
— Женщина, ради Бога, помогите! — закричал он, задыхаясь. — Мы ехали, туман адский, и тут прямо перед капотом лось выскочил! Огромный! Я руль выкрутил, и нас в дерево... Я-то ладно, цел, а брат головой со всей дури о стойку приложился. Без сознания он, хрипит! А тут ни черта не ловит, связь мёртвая, скорую не вызвать!
Каждое его слово звучало настолько убедительно, живо и страшно, что у Вики не возникло ни единого сомнения. Лось, туман, загородная трасса — всё сходилось.
— Вам очень повезло, — бросила на ходу Вика. — Я реанимационная медсестра. С вами точно всё в порядке? Показывайте, где брат, я посмотрю.
Они вдвоём рванули к разбитой машине. Мужчина рядом суетливо причитал. Вика подбежала к пассажирской двери, дёрнула ручку и заглянула в салон. На сиденье действительно полулежал рослый мужчина, кепка была надвинута на лоб. Но в этот момент боковым зрением Вика уловила нестыковки: подушки безопасности не сработали, а лобовое стекло осталось абсолютно целым, без характерной паутины трещин от удара головой.
Вдруг «хрипевший без сознания брат» открыл глаза — совершенно трезвые, злые и ясные.
— Говоришь, повезло нам с тобой? — прохрипел он.
Ложь. Это была очередная проклятая, грязная ложь, которая снова использовала её сострадание, чтобы поймать в капкан.
— Да-а-а, она ещё и медик, братишка! — осклабился сзади «испуганный» водитель, явно насмехаясь над Викой и издевательски выделяя фальшивое родство.
Вика спиной почувствовала резкое движение. Воздух рассёк тяжёлый свист. Вспыхнувший адреналин и профессиональная реакция заставили её инстинктивно присесть и вильнуть в сторону. Тяжёлая металлическая монтировка прошла в паре сантиметров от её головы, лишь вскользь мазнув по каштановому пучку волос, и с глухим стуком врезалась в ребро двери седана.
— Ах ты, вёрткая сука! Хватай её! — рявкнул несостоявшийся убийца.
Мужчина, притворявшийся жертвой аварии, уже тяжело вываливался из машины, перекрывая путь к её собственному автомобилю. Тот продолжал мирно урчать мотором на обочине, ключи остались в зажигании. Когда так называемый брат выпрямился во весь свой огромный рост, у Вики в голове сложился пазл. В этих людях не было ни грамма сходства.
Водитель, сотворивший басню про лося, оказался мелким, коренастым мужиком. На нём была старая, потёртая кожаная куртка, из-под которой пахло кислым потом и дешёвым табаком. Лысая голова тускло поблёскивала в предрассветном тумане, а на круглом, словно блин, лице застыло злобное выражение. Малюсенькие, бесцветные, глубоко посаженные глазки-бусинки смотрели на Вику с хищной, крысиной жестокостью.
Его подельник, изображавший раненого, был полной противоположностью. Огромный, неуклюжий детина с непомерно широкими плечами и длинными, как у гориллы, руками. Из-под грязной кепки топорщились жёсткие волосы, а лицо, покрытое глубокими оспинами, казалось вытесанным из серого камня. Нос картошкой был свёрнут набок — явный след старого перелома. От него веяло тупой, тяжёлой физической силой.
Вика попятилась.
— Отрезай её от дороги! Зажимай! — рявкнул коренастый, перехватывая монтировку поудобнее.
Огромный детина сделал шаг вперёд, двигаясь на удивление быстро для своей комплекции, и протянул к Вике ручищи. Она поняла — её не оставят в живых как свидетеля. К трассе не прорваться.
Не размышляя больше ни секунды, Вика резко развернулась и прыгнула с обочины прямо в серую, дышащую сыростью стену тумана, углубляясь в густой майский лес. Позади захрустели ветки под тяжёлыми шагами преследователей.
Вика бежала вслепую, не разбирая дороги. Ветки деревьев наотмашь хлестали её по лицу. Домашний костюм инфантильного розового цвета ярким пятном выдавал её среди весенних деревьев, но старые кроссовки держали удар, спасая от падений на скользких корнях. Лёгкие разрывались от холодного воздуха. Спина — вечная профессиональная беда всех медсестер после многолетних суточных смен — отозвалась на бег привычной тупой болью, но бешеный прилив адреналина заставлял двигаться дальше. Тяжёлый хруст и отборный мат за спиной то отдалялись, то приближались. Преступники злились, что упускают добычу, и это придавало Вике сил.
Она всё продиралась и продиралась вперёд. Майский лес словно ополчился против неё. Молодые, едва распустившиеся листья на деревьях липли к лицу, колючие лапы молодых елей безжалостно кололи кожу, а цепкие кусты хватали за рукава розового костюма. Под ногами то и дело попадались поваленные, гниющие стволы, через которые приходилось перелезать, тратя драгоценные силы. Пару раз она едва не распласталась, споткнувшись об огромные муравейники, чернеющие среди блеклой прошлогодней травы, и пронеслась мимо ярких островков лесных первоцветов, до которых ей сейчас не было никакого дела.
В довершение всего утреннее солнце наконец начало пробиваться сквозь густые ветки. Его резкие, косые лучи преломлялись в тумане и слепили, со вспышками били по глазам. Вика почти ничего не видела перед собой и шла вслепую, прикрывая лицо ладонью.
Силы понемногу оставляли её. Она остановилась и прислушалась — кругом было тихо. Ни треска сучьев, ни тяжелого дыхания, ни разговоров. Неужели оторвалась в этом приметном розовом шмоте? Такое вообще возможно? Или ей просто повезло, а бандиты сменили тактику — затаились в гуще и ждут, пока жертва сама выйдет к ним в лапы, чтобы забить её до смерти?
Возвращаться назад в любом случае нельзя. Вика решила, что будет не спеша и осторожно пробираться дальше, стараясь не шуметь, а заодно соберётся с мыслями.
Телефон, ключи, сумка со всеми документами и деньгами остались в машине. Смарт-часы с трекером она сама сняла ещё дома, едва придя со смены. Её не смогут отследить. Никто не знает, где она, куда отправилась и почему не возвращается к завтраку...
«Умница, Вика! — подал голос внутренний критик, его тон исходил чистым ехидством. — Ты, как всегда, бросилась спасать мир! И как всегда, этот прогнивший мир воспользовался твоей добротой. Теперь ты сдохнешь здесь. Если не от рук отморозков, так от холода и голода. Твое мёртвое тело никто никогда не найдет, потому что его сожрут жуки и черви!»
Слёзы хлынули из глаз Вики. Дикая усталость и чувство безысходности накрыли лавиной. Она почти ничего не видела перед собой и пробиралась сквозь заросли практически на ощупь.
Новая фраза, брошенная внутренним голосом, пронзила и ослепила её совершенно: «Из-за твоей глупой доброты твои дети остались сиротами, а муж — вдовцом!»
В этот самый момент правая нога Вики сорвалась в обрыв. Она отчаянно пыталась за что-нибудь ухватиться, удержаться, но измотанное тело и уставший мозг просто не успевали реагировать. Вика покатилась по крутому песчаному склону вниз и с размаху врезалась в холодную гладь тёмного лесного озера.
Тьма поглотила её.
Глава 3
Тьма, поглотившая Вику после ледяного укола озёрной воды, не была чёрной или страшной. Она оказалась удивительно тихой, плотной и невесомой, словно её бережно укутали в бесконечное бархатное полотно цвета индиго. Холод исчез. Исчезла и мучительная боль. Вика больше не чувствовала своего физического тела — ни заношенных кроссовок, ни промокшего домашнего костюма, ни исцарапанного лица. Остались только мысли, звенящие в абсолютной пустоте.
«Я умерла? — лениво подумала она. — Это и есть конец? Почему же мне совсем не страшно? Впрочем, раз я спокойна и могу мыслить — это не так уж плохо. Лучше, чем абсолютное ничто или назойливые серафимчики», — улыбнулась Вика про себя.
В этой звенящей тишине её разум, обострённый до предела, но не потерявший индивидуальности, начал по кругу прокручивать события на утренней трассе. Перед глазами, словно застывшие куклы, стояли лица нападавших: мелкий, крысоподобный в старой кожанке и огромный, неуклюжий, с рытвинами на лице и носом картошкой. Они использовали ложь, чтобы поймать её. Разыграли целый спектакль с выбежавшим лосем, ударив по самому уязвимому месту — по её доброте, по глубокому желанию спасти человечество или, по крайней мере, помочь одному человеку.
«Ложь — это коррозия, — пульсировало в её сознании. — Какая же дикая, зловещая правота...»
Мысли Вики вернулись к тем долгим, бессонным ночам на родной кухне, когда она, задыхаясь от новостей о мировом безумии и безнаказанности, пыталась найти выход. Этот манифест не родился сейчас — он давно, мучительно выгорал внутри неё. Она вспоминала, как часами спорила в чате с искусственным интеллектом, пытаясь облечь свою боль за человечество в простые, ёмкие формулировки. ИИ помогал подбирать слова; они спорили о свободе воли, о кошках, о принципе ЗаСД из любимого Викой фантастического романа, пока наконец не выкристаллизовались эти правила.
Перед глазами всплыло, с каким трепетом она разрабатывала дизайн закладок, делая их яркими и привлекательными, чтобы человеку захотелось взять их в руки, рассмотреть, вникнуть и сохранить. Вика помнила, как тайно печатала их на домашнем принтере, пока спали Саша и дети, а потом специально по выходным объезжала библиотеки района, чтобы незаметно оставлять эти полоски истины между страниц случайных книг. Это был её тихий, скрытый ото всех бунт. Попытка забросить зёрна правды и открыть людям глаза, ведь никакая информация не должна быть запрещена.
И вот теперь система ответила ей.
«Был ли у меня выбор там, у обочины? — мысль рассыпалась эхом в пустоте. — Могла ли я наступить на горло собственной воле, пройти мимо чужой беды? Нет. Мой шаг был предопределен тем, кто я есть. Но они... Был ли выбор у них?»
Сознание реанимационной медсестры, привыкшее выворачивать изнанку человеческой грязи, теперь бесстрастно препарировало фигуры её палачей.
«Почему именно эта дорога? Мелкий, крысоподобный в пропотевшей куртке, и его огромный, неуклюжий напарник с носом картошкой... Разве этот парень рос для того, чтобы с монтировкой в руках выслеживать женщин в тумане? Нет. Просто этот мир с самого начала заставил их жрать ложь. Как ржавчина, как подлая коррозия, она въелась под кожу всего человечества. Нас приучили, что принуждение — это норма, а выжить можно, только ломая чужую свободу и забирая чужие ресурсы».
Перед внутренним взором Вики снова возникли дворовые коты — полосатые, лысые, черные. Простые детские вопросы сыновей.
«Все ведь равны перед рассветом. Никто не имеет права стоять выше. Каждый должен просто идти своей дорогой, делать то, для чего создан, и не мешать другим дышать. Тогда почему мы уничтожаем друг друга? Кто дал мне право судить их сейчас? Моя роль жертвы? Но жертве ведом лишь финал, она слепа к чужим безднам. А дети? Как уберечь их от этой ржавчины, как дать им силу знаний, не сломав, не заставив подчиняться слепой системе? Это нужно понять... Славно, что теперь у меня предостаточно времени».
Вика понимала: её маленькие закладки были лишь каплей в океане лжи и ненависти. Но в этой темноте она парадоксально чувствовала гордость за то, что перед лицом смерти осталась верна пяти своим правилам. Она не изменила себе. Сделала всё, что могла.
Она не знала, сколько часов, дней или веков длилось это ментальное плавание в пустоте. Её философия крутилась в голове бесконечной петлёй, связывая воедино огромную любовь к неидеальному мужу, боль и надежду на будущее для сыновей и эти пять пунктов на серой бумаге.
Внезапно плотная синева вокруг начала едва заметно вибрировать. Невесомость сменилась ощущением приятного влажного тепла, и Вике нестерпимо захотелось вдохнуть. Вместо ледяной озёрной воды лёгкие наполнились чистым, сладким и сухим воздухом. Тьма с шумом разорвалась, ослепив её ярким, ласковым светом.
Виктория резко открыла глаза, шумно хватая ртом воздух, и поняла, что лежит на плотной, невероятно гладкой и тёплой поверхности. Она была жива. Но вокруг не было ни майского леса, ни тумана, ни бандитов...
Глава 4
Первое, что она зафиксировала, пытаясь прийти в себя, — она лежала на спине на твёрдой, идеально гладкой, слегка покачивающейся поверхности. Как медик, Вика тут же инстинктивно прислушалась к собственному телу, и ощущения удивляли. Пропала дикая, свинцовая усталость после суток на ногах. Но главное — физический дискомфорт, мучивший её последнее время из-за гормонального шторма, исчез без следа. Тело чувствовало себя непривычно легко. На коже не осталось ни капли озёрной воды. И она была абсолютно голая. Разодранный ветками майского леса домашний костюм, заношенные кроссовки и даже нижнее бельё исчезли, словно их никогда и не существовало.
Вика приподнялась, садясь на матовой поверхности прозрачного, как живое стекло, материала, который наглухо закрывал зеркало озера вровень с землёй. Вода под этой мембраной слабо, фосфорически светилась глубинной синевой. Мембрана беспрепятственно пропустила обнажённое тело Вики наружу и снова сомкнулась.
Вика огляделась по сторонам, и у неё перехватило дыхание. Вокруг кипела жизнь. Она находилась в просторном, залитом мягким утренним светом парке, утопающем в зелёных лужайках, фигурных кустах, вертикальных садах и изящных, обтекаемых строениях. Все здания, возвышающиеся из-за деревьев, были построены из одинакового, удивительно приятного на вид камня тёплого бежевого цвета. Этот эргономичный природный оттенок и лаконичные, гладкие формы строений делали пространство невероятно уютным. В воздухе стоял непривычный зной, но дышалось удивительно легко — здесь не было ни выхлопных газов, ни привычного городского гула.
Внезапно осознание собственной наготы накрыло Вику леденящей волной. Она сжалась в комок на светящейся мембране, судорожно обхватив колени руками и пытаясь спрятаться за тяжёлыми каштановыми волосами. Ей было страшно и дико стыдно — весь её опыт взрослой цивилизованной женщины кричал о позоре.
Вдруг послышался звонкий, беззаботный смех. Неподалёку, на зелёной лужайке у края озера, гуляла группа детей. Заметив необычное движение на воде, они с любопытством подбежали ближе. В их чистых глазах не было ни капли издёвки — только искренний, радостный интерес. Дети защебетали на странном певучем языке. Вика улавливала в их речи жёсткие, гортанные азиатские тона, которые плавно перетекали в мягкие англоязычные звуки и обрывки латыни. Это был совершенно незнакомый, текучий сплав наречий.
Один из мальчиков весело замахал рукой кому-то в глубине парка, выкрикнув певучую фразу. На призыв детей откликнулись прохожие. К озеру подошли несколько горожан. Все они принадлежали к одному антропологическому типу: смуглая кожа, тёмные волосы, миндалевидные глаза.
Вика зажмурилась, готовая сгореть со стыда и ожидая осуждения или грубых смешков. Но люди смотрели на неё с мягким, дружелюбным удивлением и лёгкой тревогой. Одна из женщин, заметив, как сильно дрожит и сжимается Вика от невыносимого стеснения, ласково улыбнулась. Она открыла большую серую сумку из мягкой, похожей на лён ткани, достала оттуда свёрнутый плащ и бережно накинула его на Викины плечи.
Материал оказался почти невесомым. Ткань загадочно искрилась в утренних лучах, даря коже шелковистую, успокаивающую прохладу.
Этот плащ спас Вику от позора. Она поспешно укуталась в искрящуюся материю с головой, пряча свои округлые формы и наконец смогла перевести дыхание.
- Спасибо - сдавленно произнесла Вика и жалобно улыбнулась. Женщина ответила лёгким кивком.
И только тогда, ведомый за руку беззаботной девчушкой, к озеру подошёл мужчина. Высокий, широкоплечий, подтянутый, со смуглой кожей и тёмными глазами, он был одет в простые свободные брюки и лёгкую светлую рубашку без пуговиц. Когда его пронзительный взгляд встретился с её угольно-чёрными глазами, он резко замер. Дети вокруг сейчас же затихли, почувствовав всю серьёзность момента. Мужчина смотрел на её пухлые дрожащие губы, на седые пряди в каштановых волосах, и на его лице отразилось такое ошеломляющее потрясение, будто перед ним ожила древняя легенда.
Незнакомец сделал медленный шаг вперёд по матовому покрывалу. Его губы дрогнули, и он произнёс длинную, певучую фразу на том же непонятном языке, сопровождая речь изящным жестом, обращённым к ней и окружающим. Виктория растерянно покачала головой. Из всего потока её ухо выхватило лишь пару знакомых звуков, но общий смысл полностью ускользал.
