Сады Аламеды

Господин Буке походил на родной город. Белокожий, с коротко стриженными черными волосами, с моноклем в глазу – все его манеры, вся повадка выдавали в нем наследника одной из крупнейших торговых династий Лиона, чьих представителей вежливо приветствовали в лучших кафе площади Терро. Слегка сутулый, как все высокие и худые люди, он являл собой образец лионского упорства, сдержанности и осторожности. Лавка досталась ему от отца, принятая, словно факел, и под твердым руководством этого исключительного человека дело расширилось и расцвело. Он был своего рода художником, вызывавшим восхищение покупателей, которым рассказывал о достоинствах и недостатках каждого отреза ткани. Получив классическое школьное образование, Серафен Буке нахватался кое-каких знаний в школе коммерции, но только в отцовской лавке, общаясь со служащими и слушая шуршание рулонов шелка, он приобрел выдающийся талант торговца. В нем горел священный огонь, толкающий людей на великие свершения, он служил воплощением экономического либерализма и слепо верил в добродетель свободного обмена; его уважали даже конкуренты. Здесь, на полуострове между Роной и Соной, все крупные торговцы собирались у него в гостиной, заставленной книжными шкафами, чтобы разделить с ним радость успешной жизни. Коммерсанты и промышленники не отказывали себе в удовольствии явиться сюда в пятницу к пяти часам вечера, чтобы обсудить экономические новости и текущие проблемы – как серьезные, так и не очень.

В Лионе самого скромного лавочника окружают таким почтением, какое и не снилось кардиналу, привыкшему, что перед ним преклоняют колени и целуют его кольцо. Вот почему здесь ценятся умеренность, экономия и обманчивая суровость.

На улице Энэ, на полуэтаже внешне скромного особняка, в котором жил Буке, лакей принял у гавота его багаж. Прибывший гость и хозяин дома устроились в гостиной возле окон, прикрытых тяжелыми бархатными шторами цвета граната. В дрожащем свете восковых свечей, вставленных в канделябры с шестью рожками, эта комната как нельзя лучше соответствовала своему владельцу.

Буке затянулся сигаретой.

– Мой бедный мальчик, – начал он. – Жизнь не щадит нас, она полна горечи и страдания. Мне самому слишком хорошо известна боль, которую вам только что пришлось пережить. – Он говорил тихо, вспоминая, как мучительно умирала его супруга, скончавшаяся от родов пятью годами ранее. – Но, мой мальчик, вот увидите, самые жестокие раны со временем зарубцовываются. Нас спасает сама жизнь, хорошая жизнь.

Мраморные часы над очагом пробили шесть.

– Чем вы теперь намерены заняться? – спросил Буке. – За время ваших кратких отлучек вы не сможете заработать достаточно, чтобы прокормить семью. – И, поскольку Пьер хранил молчание, он продолжал: – Почему бы вам не остаться у меня? Мне нужен помощник. У меня слишком много дел, и они требуют надежных рук и ясного, как у вас, ума. Конечно, обучение будет долгим, но ремесло всегда вознаграждает тех, кому достанет мужества.

Пьер еще никогда в жизни ни к кому не чувствовал такого доверия, такого дружеского расположения. Ему выпадал редкий шанс избавиться от проклятия, тяготевшего над его семьей. Но готов ли он к этой жизни, он, привыкший к солнцу и приключениям на дорогах Франции? Его пожирала изнутри жажда новизны, и он слишком дорожил своей независимостью, чтобы подчиняться хозяину – даже такому славному, как Серафен Буке. Доброжелательная атмосфера разговора толкала его к откровенности.

– Вы всегда были добры к нам, сударь. И я буду вечно вам за это признателен, но…

Он не успел договорить, потому что дверь резко распахнулась и в гостиную с радостным криком вбежала девочка. Она бросилась к отцу, который посадил ее к себе на колени.

– Это моя дочь Жюли, – со смехом сказал он.

Девочка посмотрела на Пьера своими голубыми глазами и вдруг спрыгнула с отцовских колен и подбежала обнять гостя, изумленного такой непосредственностью. Он совсем не умел обращаться с детьми. Буке поднялся.

– Подумайте над моим предложением. Не хочу вас торопить. Поразмыслите хорошенько.

Пьер получил приглашение прийти на следующий день на ужин, который хозяин дома устраивал для своих друзей. Эти господа имели обыкновение четырежды в неделю собираться то у одного, то у другого, строго следуя очередности.

Восемь гостей, все – видные лионцы, сидели в столовой зале за столом красного дерева, покрытым вышитой скатертью. На двух невысоких буфетах стояли вазы с фруктами и медленно согревались открытые бутылки вина из Бона. Какого-нибудь марсельца или тулузца эпикурейских взглядов немало удивил бы вид собравшихся. Мертвенная бледность тростильщиков шелка братьев Форнашон, худоба старшего из Ребателей – наследника одноименных фабрик, болезненная полнота сварливого Фирмена Брошье, посредника в торговых операциях, желчное лицо Фелисьена Мореля-Тавернье, владельца прядильных фабрик в Азерге, устрашающего вида зоб редактора экономического раздела «Коммерческой газеты» Анри Беро и нездоровый, как у больных плевритом, румянец малорослого Огюста Бизоллона вселили бы немало беспокойства ученым врачам из парижской клиники «Сальпетриер». Но дело было в Лионе, где даже у пациентов больничных палат с вечной благодаря Роне сыростью цвет лица не хуже, если не лучше, чем у обычных прохожих, топчущих тротуары этого страшного города. Несколькими веками раньше мессир Рабле кутил с их далекими предками, восхищаясь как силой их духа, так и их аппетитом.

После того как слуга в белом фартуке длиной до пола под внимательными взглядами гостей налил каждому по доброму половнику супа из говяжьей голяшки, журналист Беро, всегда готовый поговорить, обратился к сидящему слева от него Пьеру:

– Так, значит, вы бродячий торговец? Да еще из долины Барсилоннет?

– Барселоннет, сударь. Через «е», а не через «и».

– Хорошо, молодой человек. Мне не очень нравятся бродячие торговцы. Разумеется, я ни в чем вас не обвиняю, но я много раз слышал, что такие, как вы, распространяют новинки и баламутят крестьян. Да-да, нам это хорошо известно. В любом случае время все поставит на свои места. Эти летучие торговцы не выдержат конкуренции с настоящей розничной торговлей. Уже сегодня наши люди, работающие в Маконе, жалуются, что им все труднее удерживать цены на свои товары, а все из-за них, бродячих торговцев. Если хотите знать мое мнение, господа, то вот оно: пора положить конец этой вечной ярмарке, которая мешает нам развиваться. Что скажете, Буке?

Хозяин дома взглядом успокоил своего юного гостя. Еще утром он предупредил Пьера, что за этими традиционными ужинами у них часто вспыхивают споры. Они привыкли обсуждать за трапезой вопросы экономики, политики и даже философии. И каждый высказывался с предельной откровенностью.

– Ну что ж, дорогой Беро, – воскликнул Буке, отставляя в сторону бокал кондриё, – я не совсем с вами согласен! Благодаря бродячим торговцам жители маленьких деревень знакомятся с нашей качественной продукцией. И наша торговля от этого только выигрывает. Нашим филиалам в городах не приходится страдать от конкуренции мелких разносчиков – наши друзья-гавоты перемещаются вдали от больших дорог, и их клиенты нас попросту не знают.

Остальные гости кивнули с набитыми ртами.

После горячей свинины (разрезанных надвое свиных ножек, свиных хвостов с горчицей, уложенной горкой дымящейся свиной кожи с петрушкой, дрожавшей в облачке желатина, словно подбородок старухи) подали сардельки, начиненные трюфелями и фисташками, ветчинный окорок и по три постных свиных ребра каждому. Запили все это великолепие четырьмя бутылками кот-роти из Ампюи.

Пьер вяло ковырялся в тарелке, с изумлением наблюдая, как гости уминают огромные куски мяса. Братья Форнашоны с горячностью говорили о петиции, которую лионские рабочие подали префекту Людовика XVIII.

– Вы только подумайте, они требуют! – возмущался старший из братьев, потрясая вилкой. – Они требуют изменить состав комиссии по решению трудовых споров, потому что она, по их мнению, представляет не компаньонов и наемных работников, а владельцев мастерских. Они жалуются, что не представлены интересы их класса! Но ведь в избрании членов комиссии могут участвовать все хозяева мастерских, достаточно иметь патент!

– Между нами, Клодиус, – перебил его Буке, – вы ведь знаете, что работники шелкоткацких фабрик не имеют средств для приобретения патента…

– Конечно, – вступил в спор Фирмен Брошье, – но вместе с тем нельзя не признать, что петиция направлена на критику действий комиссии, которую все ценят за услуги, оказываемые бесплатно именно благодаря крупным фабрикантам…

Пьер, сидевший с краю стола, с трудом следил за нитью разговора. Кто такие эти присяжные ремесленных цехов и мастера, из-за которых разгорелись страсти? Ухо выхватывало отдельные слова: «старшина», «волочильщики золота», «басонщики», «гарантии»… Из задумчивости его вывел уверенный голос Буке:

– Друзья мои, прошу вас. На мой взгляд, нельзя ограничивать развитие промышленности. Самое главное, как я понимаю, это предпринять меры предосторожности, чтобы на фабрику принимали только таких рабочих, которые будут способны улучшить ее репутацию. Никто, кроме предпринимателя, не может регулировать отношения с работниками. Но давайте не путать полицейские меры и меры по поддержанию порядка с нашими внутренними правилами. Поверьте мне, насколько первые вредят производству, настолько же вторые способствуют его успеху. Мы не должны сами тормозить свое же развитие! Без этого нам не победить конкуренцию иностранцев! Вы не хуже меня знаете, какая опасность исходит от итальянцев. Они производят прекрасные ткани в Сан-Леучо, в Милане. И я уж не говорю про Англию.

– Вот как раз про Англию и надо поговорить! – вмешался Бизоллон. – Правительство в Париже ничуть не помогает нам обходить английские препоны. Вы слышали новость? Я прочитал ее в этот четверг в парижском «Мониторе»: Мексиканская империя объявила о своей независимости от Испании! Новая Испания – на выход, вот что это значит, господа! Кастильцы больше не смогут запрещать нашим кораблям возить товары. Для Франции открываются блестящие перспективы. Но вы думаете, правительство озабочено завоеванием новых рынков? Кабинет Людовика XVIII занял выжидательную позицию… Когда эти люди поймут, что освобождение испанских колоний выгодно нашей торговле? Нет, европейские Бурбоны как чумы боятся республиканизма, который постепенно захватывает Американский континент. Монархии пугливы… А вот в Лондоне маркизы и лорды, хоть и носят парики, никаких страхов не испытывают. Наших аристократов волнует только будущее их гербов, тогда как англичане превращаются в промышленников и купцов. Снаряжают корабли, отправляют людей. Не успевает испанец упаковать свой багаж, как на его месте уже появляется англичанин. Господа, фактически у нас на глазах складывается монополия!

Старший из Форнашонов, обычно очень бледный, снял повязанную вокруг шеи салфетку:

– Дружище, но разве Людовик XVIII может поступать по-другому? Даже если он понимает, что Испания теряет часть своих колоний, для него немыслимо встать на сторону инсургентов против Фердинанда VII, его родственника. Все, что остается Франции в этой ситуации – и меня это огорчает ничуть не меньше, чем вас, – держать нейтралитет.

– Да уж, эту партию Испания проиграла окончательно, – добавил Бизоллон, ерзая на стуле. – Королю не хватило мудрости даже на то, чтобы предоставить колонистам концессии и тем самым спасти свое добро. Но его больше волнуют либералы внутри страны, чем колонии…

Гости засмеялись, потому что всем нравилась мысль об опасностях, которые несут королю новые идеи.

После испанских артишоков с мозговой косточкой, «мозгов ткача»[5] и сыра сен-марселлен настал черед восхитительной ромовой бабы с фруктами. Когда слуга убрал посуду, Серафен Буке положил локти на стол и вздохнул:

– Несчастный монарх… Будь я на его месте, я бы сам отправился на эту землю свободы и основал там лучшую в мире империю. Какая великолепная страна! Она представляется мне рогом изобилия. Если верить отчету господина Гумбольдта, там есть все – и в огромных количествах. По его мнению, Мексика занимает первое место в списке колоний короля Испании. Только вообразите, что может дать предпринимателю освобождение настолько богатых провинций! Судя по всему, благодаря упорному труду на земле там производят все, чем торгуют на земном шаре: кофе, сахар, кошениль, какао, хлопок, пшеницу, пеньку, лен, шелк, масла и вина. Металлы залегают там прямо у поверхности земли. Какое поле для выгодных вложений! Какие дела ждут там всех, кто не боится работы и силен духом! Будем надеяться, друзья, что и наши товары доберутся до этого эльдорадо.

Постепенно споры утихли. Гости выпили кофе, после чего Буке пригласил всех перейти в курительную. Удобно устроившись в креслах, сотрапезники с порозовевшими лицами угощались мутноватой сливовой настойкой и превосходным арманьяком. Разговор приобрел шутливый характер.

– Злые языки болтают, что наш Гаспарен выдает супруге на домашние расходы двести франков. Пятнадцатого числа каждого месяца, – насмешливо произнес Фирмен Брошье. – А если деньги у нее заканчиваются раньше, она должна заплатить штраф в размере тридцати процентов и в наказание получает только сто девяносто восемь франков!

– Я приглашал его на ужин, но он отказался, – подхватил Серафен Буке. – Полагаю, господа, что мы тоже должны наложить на него штраф в виде дюжины бутылок бургундского. Бедный господин Гаспарен, придется ему залезть в свои сбережения…

Все засмеялись, но было ясно, что скупость отсутствующего гостя воспринимается остальными скорее как добродетель, чем как недостаток.

– Как бы там ни было, – с зевком сказал один из братьев Форнашонов, – ваши ужины не перестают нас изумлять. Может, вы наконец откроете нам секрет, где вы раздобыли вашу кухарку? Это просто сокровище, счастливый вы человек.

– О нет, дорогой, этого секрета я не открою вам никогда.

Если гости перешли к изъявлению благодарности за вкусную еду, в Лионе это означало, что настала пора прощаться. Серафен Буке проводил своих друзей – все они были людьми воспитанными.

На следующее утро Пьер проснулся рано. Его разбудил не стук колес по мостовой, а собственные мысли. Спал он плохо. Во-первых, он раздумывал о предложении Буке, а во-вторых, о том, что услышал о Новой Испании. Серафена он застал за завтраком вместе с дочерью. После обмена приличествующими случаю любезностями и непринужденной болтовни, прерываемой смехом Жюли, Пьер попросил у хозяина дать ему почитать книгу Гумбольдта. Юноша напрочь забыл о том, что должен готовиться к обходу деревень, и даже не заглянул в лавку Буке за товаром. Закутавшись в плащ и прижимая к груди томик известного путешественника, он по первому же мосту пересек Сону и пошел гулять по кварталу Сен-Жорж. В паре шагов от собора Святого Иоанна, на улице Бомбард, он заглянул в харчевню, хозяин которой предложил ему суп на вине, и Пьер, обхватив руками голову, погрузился в чтение «Политического очерка о королевстве Новая Испания». На протяжении двух следующих часов он не слышал ни шума многолюдной улицы, ни криков торговок, ни скрипа тележки угольщика, чей склад располагался рядом с харчевней. Он не ощущал ни запаха, поднимавшегося с посыпанного опилками пола, ни аромата лукового супа, доносившегося с кухни, – он читал. Раскаленная добела печка покрыла его щеки румянцем, виски у него пылали, но Пьер не замечал ничего – мыслями он перенесся в землю обетованную, в земной рай. Он повторял про себя слова с незнакомым звучанием – льяносы, агава, Халиско, Сакатекас, Туспам, Веракрус, – и они поражали его воображение.

Когда он оторвался от книги, в зале «Форезского плута» уже было полно народу. Толпа ремесленников и пассажиров дилижанса, собиравшихся во Вьенну, оттеснила его от печки в самый дальний угол, а он даже не заметил и не почувствовал, как под одежду проник холод. Когда он протягивал монету кабатчику – тщедушному малому, с лицом в пятнах засохшего вина, – несколько конюхов не спускали с него глаз. В городских кварталах не любят тех, кто читает, а этот парень занимал скамью слишком долго – часовая стрелка успела семь раз совершить свой круг по циферблату. На улице капал мелкий дождик, но Арно не обращал на него внимания и бодро шагал набережной Соны, мощенной круглыми, тесно пригнанными один к другому камнями.

– Молодой человек, наконец-то! – воскликнул Серафен Буке. – Я дважды посылал за вами помощника, но вас не было дома… Кстати, Пьер, что с вами? Вы выглядите немного странно. Что случилось?

– Я прочитал книгу господина Гумбольдта. Признаюсь, она меня покорила.

– Я не сомневался, что она вам понравится. Эх, если бы не мои годы… Наша Франция слишком мала, у нас слишком много препятствий для ведения дел – результат неправильной политики и корпоративных уставов, которые мешают торговле. Там все по-другому. Там людям только предстоит все подстроить, создать с нуля. Но даже под властью Мадрида наши товары пользовались бы там большим успехом.

– Сударь, – прервал его Пьер, – я хочу туда поехать.

Застигнутый врасплох, Буке молча смотрел на него, заложив руки за спину.

– Дорогой мой мальчик, – произнес он после паузы, – я вас понимаю. Но вы должны хорошенько подумать…

Он не стал продолжать. К чему? Пьер совершенно преобразился, глаза у него горели. Буке не ошибся.

– Так я и знал! – с пылом сказал он. – Мексика создана для вас. У вас умелые руки и доброе сердце. Вас ждут великие дела. Но поверьте мне, Пьер, в этой девственной стране вам надо в первую очередь заняться торговлей. Ткани, Пьер, ткани…

Фабрикант шелка знал свое ремесло. Лионская торговля через Бордо росла вот уже два десятка лет, на пике могущества испанской короны. Конкистадоры со своими запретами ничего не могли противопоставить разнообразию поставляемых товаров. Ткани из Севенн, Пьемонта, Месиниакоса, из Леванта и Сирии приходили в Веракрус в неменьших количествах, чем пряжа из Бенгалии, Кашмира, Кантона или Японии. Могущественное духовенство Новой Испании и дом вице-короля с его придворными охотно покупали шелк-сырец и камчатый шелк, плюш, атлас, креп и ленты, произведенные на берегах Роны и Соны. На всей территории от Мехико до Гвадалахары лионские платки, лучшие во всей Европе, ценились на вес золота. Ни за что на свете епископат не отказался бы от такого богатства, позволяющего священникам появляться на мессе во всем своем великолепии.

Пьер Арно провел в Лионе всего несколько дней. Его покровитель сводил его на улицу Ба-д’Аржан, где портной, чьими услугами пользовались все друзья Буке, дал ему примерить костюм, сшитый в парижском квартале Тампль. Этот модный наряд от парижского портного Стоба Буке преподнес ему в подарок. На Пьере он сидел как влитой. Превосходного кроя брюки светло-серого, мышиного цвета, широкие в бедрах и узкие в щиколотках, заканчивались небольшим клинышком, из-за которого нога казалась меньше. Из-под атласного жилета, расшитого шелковым орнаментом, выглядывало кружевное жабо с застежкой в виде сердечка, спускаясь до низа белой муслиновой сорочки. Редингот чуть более темного серого цвета подчеркивал талию и доходил до середины бедер. Шейный платок из переливчатого турецкого шелка зрительно делал фигуру юноши еще стройнее. Рукава, широкие у плеч, сужались к запястьям, добавляя изящества рукам. Великолепные полусапожки с отворотами заменили его подбитые гвоздями башмаки.

Гавот распрощался с прежней жизнью. Теперь его можно было принять за родного сына Буке. Помимо подаренного костюма, Пьер решил за собственный счет приобрести редингот поскромнее – из черного сукна, а также шелковый жилет табачного цвета, несколько сорочек и суконный фрак.

На следующий день, в последний раз отобедав у братьев Форнашонов на острове Барб, он в коляске вернулся в гостиницу Эне. Серафен Буке снабдил его рекомендательным письмом к своему бордоскому посреднику Франсуа Дельма с просьбой предоставить юноше кров и достать ему место на бриге, направляющемся в Веракрус. Вечером, сидя у себя в комнате, Пьер при свете свечи набросал несколько строк:

Дорогая матушка!

Я расстаюсь с вами надолго. Мне не хватило ни сил, ни смелости, чтобы приехать домой и в последний раз обнять вас. Завтра в четыре часа утра я буду на пути в Бордо. Из порта этого города я выйду в море и, вдали от вашей доброты, отдамся на волю волн. Надежда на будущее благополучие, боль от разлуки с теми, кто сделал для меня так много, ожидание долгого путешествия по морю, которого никогда прежде я не видел, рождают во мне мучительные мысли. Земляки расценят мой отъезд как бегство. Не слушайте их, матушка. Остаться здесь было бы крайним проявлением трусости. Несчастья, которые обрушились на нашу семью прошлой зимой, вынуждают меня сделать попытку испытать судьбу. Если все, что я задумал, осуществится, если мне удастся добиться достойного существования, я сделаю все, что в моих силах, чтобы доказать вам мою любовь, и буду счастлив. Наш друг Буке будет каждые шесть месяцев посылать вам небольшую сумму в счет моего кредита. Молитесь за него, матушка, он наш благодетель.

Если провидению будет угодно, чтобы я не пережил этого долгого путешествия, знайте, что, прежде чем я испущу последний вздох, с моих уст сорвутся ваши, любимые мной имена.

В эту трудную минуту, когда я должен встретить столько опасностей, присоедините, дорогая матушка, свои молитвы к моим. Те уроки мудрости и добродетели, которые вы преподали мне в детстве, навсегда запечатлены в моем сердце. Обнимите ваших дорогих детей, мою сестру и моего брата. Я до конца своих дней буду верен вашим заветам и постараюсь быть достойным вашей любви.

Пьер АРНО, Лион, 10 ноября 1821 года

5

Продавец игрушек достал из жилетного кармана часы-луковицу.

– Бордо, без сомнения, самый красивый город во Франции. К одиннадцати будем на площади Кенконс.

Гавот вдруг почувствовал, как ноги у него наливаются свинцом. Закутанный в толстый суконный плащ, он зевнул и прижался носом к окну. Если отвлечься от обилия черного и зеленого цвета, окрестности Бордо напоминали море перед бурей. Холмистая местность горбилась виноградниками, похожими на округлые волны. Изредка то тут, то там встречались хилые сосновые рощицы. Стоило закрыть глаза, и путешественнику казалось, что его качает на морской глади.

Помимо продавца игрушек из Ганжа, вместе с Пьером вот уже семь дней ехали три монахини-францисканки, супружеская пара рантье из Тулузы и ремесленник-бочар из Сен-Поль-Труа-Шато, направлявшийся за заказом в Медок.

На подступах к Гаронне, пока не потянулись сосновые леса, купы дубов и густые кустарники, занимавшие все пространство этого безлюдного края, Пьер все еще дремал.

Впервые увидев окраину Бордо, на которой улицы плавно спускались к реке, Пьер Арно испытал острую тоску по Лиону. Улица Шапо-Руж нисколько его не впечатлила, как и площадь Турни, и квартал Кенконс, засыпанный листвой, в отличие от лионского холма Фурвьер, который порос платанами и каштанами. Но все же он отметил белизну невысоких каменных домов под ясным небом и непривычно широкие улицы – все это было совсем не похоже на узкие проулки и вечно покрытые влагой строения на улицах квартала Терро: результат сырого дыхания протекающей рядом Роны. Зато его по-настоящему поразил квартал Шартрон, раскинувшийся на берегу реки, и изобилие парусов, канатов и такелажа. Крупным таможенным баркасам, чтобы переправиться с одного берега на другой, приходилось лавировать между просмоленными лодками. Здесь были и английские бриги с фок-мачтами, грот-мачтами и красивыми, как на бригантинах, матерчатыми парусами, и тяжелые галиоты, доверху груженные сундуками и ящиками. Целый лес парусов, туго натянутых или морщинистых, вяло свисающих, охряных, белых, даже красных или оранжевых… Посреди этих гигантов швартовался испанский галеон. По случаю воскресенья на судах подняли все флаги. Пьеру почудилось, что на него пахнуло новым запахом, запахом открытого моря.

– Я ждал вас, сударь. Как доехали?

Его рукопожатие было крепким. Франсуа Дельма, пятидесятилетний мужчина в полном расцвете сил, выглядел импозантно, не в последнюю очередь благодаря своему костюму из английской ткани превосходного качества. Подобная изысканная утонченность не снилась и самому элегантному аристократу из предместья Сен-Жермен.

– Как поживает мой добрый старый друг? Не томите, расскажите скорей, – попросил он, приглашая гостя в свою гостиную – просторную круглую комнату, двумя окнами выходившую на набережную Шартрон.

Профессиональный посредник в торговых делах, Франсуа Дельма сотрудничал с Буке уже многие годы: уроженец Перигора, он сколотил себе состояние в Бордо и давно считал себя патриотом этого города. Таким его и воспринимали окружающие; как и все жирондисты, он был любезен, вежлив и доброжелателен. В молодости его по рекомендации принял на службу известный в Шартроне и могущественный арматор Верне. После двух лет обучения Франсуа благодаря накопленным знаниям и страсти к порядку получил право самостоятельно формировать на одном из хозяйских судов груз парижских товаров – шляп и перчаток, которые производитель поставлял ему в кредит. К двадцати восьми годам он уже стал обладателем шестидесяти тысяч франков. Вместе с еще четырьмя товарищами, не такими богатыми, как он, он основал собственное предприятие, купил корабль и нанял матросов и капитана. Двадцать два года спустя Франсуа Дельма был вполне состоятельным человеком. Четыре торговых корабля с грузом – мука, рулоны парусины, стопы бумаги, ящики с тканями и бутылки медокских и бордоских вин – бороздили моря, бросали якорь в самых крупных портах Америки и множили его доходы. К своим пятидесяти годам Дельма оставался холостяком, что, впрочем, нисколько его не огорчало; четырежды в неделю он ужинал у Мартины Сала, своей тридцатилетней любовницы, которой подарил дом близ церкви Святого Бруно и шляпную лавку, пользовавшуюся большой популярностью у местных дам.